Тапочки или колёса

Август в городе был липким и непрозрачным, как вареный сироп. Петр Михайлович сидел в своём кресле у балкона, отодвинув белую тюлевую занавеску, и смотрел вниз, на проспект. Шестьдесят три года, из которых последние двадцать он прожил здесь, в этой «раковине комфорта», как мысленно называл свою двухкомнатную квартиру на четырнадцатом этаже. Всё было знакомо до тошноты: скрип того же пружинного дивана, узор на потолке, расписание движения автобуса №47 под окном.

Его день, как отполированный булыжник, катился по накатанной колее: тапочки с овечьей шерстью, чай в гранёном стакане, новости по телевизору с одинаково улыбчивыми ведущими, прогулка до лавочки у супермаркета и обратно. «Тапочки». Это была его вселенная. Мягкая, предсказуемая, безопасная. В ней не было места внезапностям, кроме разве что внезапной боли в суставах при смене погоды.

А внизу, под балконом, проносился другой мир. Мир «колёс». Такси, курьеры на электросамокатах, мамы с колясками на колёсиках, подростки на скейтах. Весь этот вечный, суетливый поток, устремлённый куда-то, где, казалось Петру Михайловичу, уже не осталось тишины. Он смотрел на них свысока, с лёгким презрением и завистью. С завистью к этой бессмысленной, на его взгляд, скорости.

Всё изменилось в четверг, в половине восьмого утра.

Он пил чай, когда взгляд его упал на человека, стоящего напротив подъезда. Мужчина в простом сером костюме, без сумки, без телефона в руках. Он просто стоял и смотрел на их дом. Не на проезжающие машины, не на витрины, а именно на фасад. И не отводил взгляд. Петра Михайловича передёрнуло. Что-то было не так в этой неподвижности. Он ждал десять минут, двадцать. Человек не двигался. Будто картинка в телевизоре зависла.

Решив проверить, Петр Михайлович надел пиджак (нарушив распорядок!) и спустился вниз. Подойдя к подъезду, он выглянул. Напротив никого не было. Только у бордюра стояло незнакомое черное авто с тонированными стеклами. И когда Петр Михайлович повернулся, чтобы подняться обратно, он увидел на асфальте у своего подъезда мелкую, почти невидимую трещину. Она образовывала идеально ровный круг диаметром метров пять. А в центре круга лежал странный предмет: маленькое хромированное колесико, как от офисного кресла, но абсолютно новое, блестящее.

Он поднял его. Металл был холодным и непривычно тяжелым. Сунул в карман пиджака, чувствуя себя немного глупо.

С этого дня привычная реальность дала трещину, как тот асфальт. В новостях стали чаще говорить о «техническом прогрессе» и «новом этапе социальной интеграции», но слова были пустыми, гибкими, как резина. Соседка с верхнего этажа, вечно жаловавшаяся на мигрень, вдруг перестала его узнавать, проходя мимо с пустой улыбкой. На лавочке у супермаркета исчез старый Николай Иванович, с которым они три года кряду обсуждали погоду. На вопрос о нём другие пенсионеры пожимали плечами: «Кто? Не припоминаем».

А колесико в кармане пиджака иногда, в полной тишине, издавало едва слышный высокий звук, словно tuning fork, настраивающийся на невидимую волну.

Петр Михайлович начал искать. Не то чтобы он хотел — скорее, не мог остановиться. Он рылся в старых газетах в библиотеке (что само по себе было выходом за рамки), искал в сети упоминания о «кругах на асфальте» и пропавших без вести стариках. Всё было чисто, стерильно. Как будто кто-то гигантской губкой стирал следы.

Однажды ночью, глядя на колесико, лежащее на столе, он понял. Это не просто предмет. Это ключ. Или, скорее, тест. Вопрос, заданный ему миром за стенами его «раковины». «Тапочки или колёса?» Остаться в знакомой, уютной, умирающей тишине. Или тронуться с места, куда-то покатиться, рискуя всем.

Выбор сделал за него чёрный автомобиль. Он появился снова, когда Петр Михайлович возвращался из магазина. Из него вышли двое в той же серой униформе. Улыбки на их лицах были профессиональными, безжизненными.

— Пётр Михайлович? Вам предложено пройти апгрейд. Добровольная социальная адаптация. Это почётно.
— Я не давал согласия, — глухо сказал он, сжимая в кармане холодное колесико.
— Согласие подразумевается. Вы же не хотите остаться на обочине прогресса? — Голос был сладким, как сироп.

В этот момент колесико в кармане жужжало, вибрируя, будто предупреждая. Петр Михайлович вспомнил неподвижного человека. Вспомнил пустые глаза соседки. Вспомнил, как ему было скучно и страшно в его тишине.

«Колёса», — подумал он.

Он рванулся не к подъезду, а в сторону двора, к старому, полузаброшенному гаражному кооперативу. Ноги, отвыкшие от бега, кричали от боли, за спиной раздались ровные, быстрые шаги. Он не оглядывался.

В глубине кооператива, в пыльном сарае покойного деда, хранилась реликвия — винтажный мотоцикл «Ява», ржавый, без колёс, памятник давно ушедшей молодости и свободе. Петр Михайлович, задыхаясь, ввалился внутрь и запер дверь на щеколду. В кармане жужжало. Он вытащил колесико. Оно светилось тусклым голубым светом. И тут он увидел в пыли на полу, рядом с мотоциклом, три других таких же колесика. Одно у заднего колеса, два — у передней вилки. Ждали.

Руки тряслись, но он, вспомнив навыки молодости, начал прилаживать первое колесо к оси. Оно примагнитилось с тихим щелчком. Затем второе, третье. Когда он установил последнее, четвертое колесо, «Ява» вздрогнула. С тихим гудением, будто от мощного аккумулятора, она приподнялась на несколько сантиметров над полом. Панель приборов загорелась непонятными символами.

Снаружи послышались удары в дверь. «Пётр Михайлович, откройте. Это для вашего же блага».

Он вскинул ногу, сел на седло. Мотоцикл, казалось, ждал его. Он взялся за руль. На ладонях он почувствовал лёгкую вибрацию и… тепло. Машина за дверью трещала, сарай вот-вот рухнет.

— Ну что, старина, — прошептал он ржавому баку. — Давно не катались.

Он мысленно представил не проспект, не городские пробки, а пустую ночную дорогу, уходящую за горизонт. Туда, где нет ни тапочек, ни серых костюмов. Только ветер и скорость.

Мотоцикл рванул вперёд. Стена сарая не разлетелась в щепки — она… расступилась, как вода, пропуская вспышку света и рёв не бензинового, а какого-то иного, чистого двигателя. Они вынеслись в узкий, невидимый глазу туннель между мирами, оставив позади скучный, контролируемый город и агентов с пустыми улыбками.

Пётр Михайлович, пригнувшись к рулю, смеялся. Смеялся так, как не смеялся со времён, когда у него были свои колёса, своя скорость и своя дорога. Он не знал, куда она ведёт. Но он наконец-то тронулся с места.

А в покинутой квартире на четырнадцатом этаже, у балкона, стояли нетронутые тапочки. Овечья шерсть ещё хранила тепло его ног. Но они были пусты. Выбор был сделан.