Поездка из Добецка на скалу. Францишек Карпиньский

Поэтический перевод с польского языка на русский язык выполнил Даниил Лазько версия 3:

 ПОЕЗДКА ИЗ ДОБЕЦКА НА СКАЛУ
Францишек Карпиньский

Из мест Добецких, где хозяин в доме древнем
Слывёт душою польской, искренним, душевным,
Где с мудрой госпожой он воспитал детей,
Чтоб добродетель чтили с юности своей,
А те, взирая на родителей примеры,
Твердили: «Мы пойдем стезёй любви и веры», —
Из мест Добецких мы: Камилла и Альбина,
Я с ними, конюх наш, мадам, еще Клорина, —
Отправились на скалы в час вечерней мглы.
Камилла на коне, мы пеши и малы.

Течет под самым домом Сан лентою игривой,
Бежит изменчивым, неверным переливом,
Обнимет островки прозрачною водой —
Хитрец! Он создал их, он топит в час лихой.
Холмы там убраны деревьями густыми,
Где соловей поёт, пастушка вторит с ними;
К ней подошел Алексий, нежно приобнял,
И с ней в лесную глушь, целуясь, убежал.

Там овцы на лугах щипают мураву,
Коза же дерзкая штурмует синеву,
И, над обрывом стоя, хвалится, горда,
Что там нашла тропу, где не брели стада.
Вдали, из рощи выйдя, деревушка встала,
Чтоб видом у реки свой взор она питала;
И, удивляясь той красе, что видит глаз,
Сама в пейзаж вплелась, украсив свой рассказ.

От дома слева, путь пройдя совсем не длинный,
Увидели мы холм, высокий и старинный.
Рука ль людская холм насыпала когда-то,
Иль то природы труд, ветрами здесь объятый?
Но кто-то в старину деревья посадил,
Чтоб даже время холм в песок не обратил,
И хоть на них печать разрухи и ненастья,
Смеются над грозой, храня былое счастье.

Часовня, возведенна набожной рукою,
Стоит века, хранима тишью и покоем.
Где пахарь, с нивы шед, пот со чела отрёт,
И шепчет «Отче наш», и к Богу вопиет,
Нужду, детей, посев и скудные пожитки —
Всё доверяет Небу в искренней молитве.
Здесь пастырь, что овцу в лесах был потерял,
Молил — и всякий раз потерю возвращал.

Там и мы, коль отдыха Клорина пожелала,
Уселись у святыни, где прохлада веяла.
Я, глядя на пейзаж красот невыразимых,
Насвистывал мотив из песенок любимых.
Альбина, в сладкий плен желая угодить,
Цветами убрала свою младую грудь.
Клорина что-то тихо про себя шептала,
Мадам в который раз сурово поучала:
«Мужам не отворю доверчивого сердца!»
А мы, у алтаря, забыли чтить Творца.

Вдруг вскрикнула Камилла: «Что я здесь нашла!»
И человечий череп из песка взяла.
Мы подошли и стали рыть песок руками:
Та — берц, а та — хребет с ребристыми дугами.
Вот череп! Челюсть вот! Мы в трепете стоим.
Печальной думой полн, сказал я так своим:

«Почтите место сие! Останки эти чтите!
Как белы и легки! Печать веков узрите.
Земля, что для героев домом здесь была,
Погибшим в славной битве отдых дала.
Быть может, на полях, где нынче стадо бродит,
Рать наших воинов в последний бой уходит.
Когда сшибалась грудь о грудь, и стремя в стремя,
Святая кровь лилась в то воинское время.
Тот, кто врага не смог осилить в час борьбы,
Предпочитал погибнуть, не смирив судьбы,
И, со смертью борясь, хрипел в последний миг:
"Те раны — не беда, я для Отчизны стих!"

Окончив бой, под песнь печали погребальной,
Сносили трупы в холм дорогою печальной.
Быть может, где сидим, тут матери стояли,
Среди тел рубленых сынов своих искали.
Та, сына опознав, сама едва жива,
Бьет в сердце бедное, не находя слова.
Другая мать её в печали утешала:
«За Родину погиб — иль этого нам мало?»

Та, белого коня увидев, зарыдала,
На коем первенца на битву провожала:
При нем и щит и меч на луке, как висели,
А по крутой спине струи крови алели.
"Вот, — скажет, — мы теперь остались сиротами!"
И кровь запекшуюся смоет лишь слезами.

Сняв латы, в общий ров тела бойцов сложили,
И троекратным криком землю огласили.
Один из воевод сказал тогда полкам:
"Они погибли здесь, оставив славу вам"».

Беседуя о днях воинственной отваги,
Мы кости бережно достали из оврага
И, в ветхой часовне сложив священный прах,
В путь двинулись, неся волнение в сердцах,
Гражданскою тоской и скорбью уязвленные —
Как от былых героев мы отличны ныне!

Идем мы в тишине. Вдруг голос из земли!
То дух, сомненья нет, взывает к нам в пыли.
Дух добрый или злой — того никто не знает.
Мадам краснеет вдруг и плечи пожимает,
Показывает нам каблук свой, что сломался —
На туфле на одной лишь шаг ей удавался.
Досаду тайную мадам в душе таит:
Всё чаще веер в пальцах нервных шелестит,
Колючим словом нас нет-нет, да и заденет —
Ведь смеха своего Альбина не отменит.

Я, в мире сем познавший множество всего,
Как часто малый шаг к великому приводит,
По-дружески решил вмешаться в эпизод,
Чтоб прекратить меж дам и каблуком развод.
О, липовый каблук! Ты стольких стоил сил!
Кто скажет, сколько бед ты в этот день родил?
Из искры малой вдруг пожар большой восстал,
И сердце не одно он болью истерзал.

Так Цезарь некогда, начав с обиды малой —
Что гордость Помпея его не ублажала —
Достиг всего, к чему стремился столько лет:
И братской кровью он окрасил белый свет.

Но, року покорясь, что правит с небосвода,
Идем мы дальше в путь, не зная брода.
Нас ров остановил, глубокий и большой.
Камилла, знаком поманив коня рукой,
В седло взлетела вмиг — объехать пожелала.
Мадам же снова гнев и скорбь свою являла,
Поскольку, рассудив по правде, ей должно
Быть на коне — ведь ей идти так мудрено.

Но коль несчастие на голову падет,
Оно тьму бедствий за собою приведет;
Так зло идет за злом, судьба с судьбой сплетется,
И худшее придет — и сердце разорвется.
Уж наше злоключенье цепью потянулось.

Камилле конь подан; как ловко прикоснулась
К нему! Ударит, чмокнет, гриву соберет,
И вмиг в седле сидит, и вскачь коня несет.
Камилла на гнедом вокруг нас полетела,
Мы ж прямо двинулись. И буря закипела,
Когда пришлось и грязь, и лозы одолеть.
Стал ропот у мадам сильней в груди кипеть.

К тому же, лишь Альбину перевел я вброд,
Слуга с Клориною продолжил переход.
Мадам осталась, прыгнуть через топь пыталась —
И со второй туфлей в грязи навек рассталась!
Тут из Корнеля стих, цитату из Расина,
Приводит нам она — с гримасою кручины,
Из Буало твердит, взывая к нам сейчас:
«Утратить честь страшней, чем жизнь в последний час!»

Спасибо же слуге! От ссор он нас избавил:
Достал туфлю из тьмы и честь мадам исправил.
Преграды одолев и распри усмирив,
Вдоль Сана мы пошли, где берег так красив.
Подъехала Камилла; так отряд наш малый
Достиг желанной и величественной скалы.

Какой великий вид! Вода неумолимо
На скалы времени зовет поток незримый,
И хоть вода мягка, а время не спешит,
Но режут пополам они твердыни плит.
В тот час закат багряный солнце озарило,
Вершины белых скал румянцем обагрило.
Тропинкой над обрывом, узкой и крутой,
Пастух гнал стадо вниз вечернею порой.
Внизу рыбачьи лодки сети расстилали.
Мы жадным взором всё вокруг обозревали,
Не зная, на какой нам дивный вид смотреть.

И красоты сии для взора удвоялись,
Поскольку в чистых водах ясно отражались;
И дважды радость нам от вида доставалась:
Пастух и стадо, челн, рыбак и камень скал —
Река, как зеркало, являет идеал.

Эх! Кто не был на скале — тот, верно, и не жил!
На лодке с дамами я реку переплыл.
Камилла по-своему, верхом, пустилась в брод.
И снова в гору лезет пестрый наш народ.

Вот на вершине мы. Картина здесь иная:
Земля, вода, скала — громада неживая,
Что снизу гордо так царили над людьми,
Отсюда кажутся ничтожными, пойми.
А небо древнее взяло свои права,
Земную твердь и лес объяв, как покрова.
Здесь каждый Богу в тишине поклон творит,
Тому, кто Небо держит и Землей царит.

Но солнце село уж, пора домой спешить.
С печалью уходим, чтоб судьбу не искусить
Задержкой долгой. К Сану мы опять пришли,
Втроем с Камиллой и Альбиной поплыли.
Слуга с конем нас ждал за ближним островком,
Рыбак за дамами вернулся с челноком.

Мы, идя шагами
Неспешными, пока те встретятся с нами,
Альбину слушали: о скалах речь вела,
Что каждый раз она здесь новое нашла,
Что красоту миров душою постигает.
Так, слово за слово, никто не замечает,
Как, позабыв о всём, мы вышли ко рву снова.

Вдруг оглянулись — нет Клорины! Нету слова!
И нет мадам! Забилось сердце, сжалась грудь.
Туда, где вышли, я бегом направил путь.
Пропавших нет! Рыбак лишь молвил боязливо,
Что перевез их всех спокойно и счастливо,
Но дама, хоть и видела нас впереди,
Схватив дитя за руку, бросилась идти
Не следом, а направо, в дикие тропинки.
Бормочет что-то злое, странные ужимки,
И чёрта, говорил он, часто поминала.

Услышав то, я понял: злоба в ней взыграла,
От каблука злосчастного пошла вражда,
И та обида, что оставили тогда
Ее одну с Клориной, в путь пустившись скоро.
Назло нам сбилась с пути, ища укора,
Хотя себя и девочку могла сгубить!

Уж ночь сошла. Глаза мне больше не подмога,
Искать в полях родных, где спутана дорога.
В отчаянье зову: «Мадам! Мадам! Клорина!»
Молчанье. Только эхо плачет из долины.
С рыбачьим голосом свой голос я сливал,
Но тщетно трижды каждый в темноту взывал.

Все страхи ночи мне на ум приходят вновь,
Особенно тот зверь, что чует свежу кровь,
Свирепый хищник, что настигнет, где захочет,
Коль рок безжалостный погибель нам пророчит.

Тогда о Клорине проснулась скорбь моя,
Ведь к горю ближнего чувствителен был я:
«Клорина! Уж отец и мать твои почили,
Сироткой у родни тебя они забыли!
На то ль ты выжила, чтоб, свет едва узнав,
Погаснуть в лапах зверя, муку испытав?..
Быть может, уж свершилось!..
Быть может, зверь сейчас ее терзает тело,
Чтоб душу выгнать вон, свершает злое дело,
Грудь нежную когтит, лицо дерет румяно,
Красу и вено ест, как хищник окаянный!
Быть может, завтра я найду лишь горсть костей,
Останки ярости звериных челюстей.
Я тетке отнесу останки эти в дом,
Но скрою, чтоб она не пала мертвым сном;
И домочадцы лишь, коль вид твой узрят тот,
И свой, и чуждый льют потоки горьких слёз...
А хоронить — увы! — и нечего нам будет!..»

(Caetera desunt)

ПРИМЕЧАНИЯ

ОБ АВТОРЕ

Францишек Карпиньский (1741–1825) — польский поэт эпохи Просвещения, крупнейший представитель сентиментализма в польской литературе. Родился в обедневшей шляхетской семье в селе Голосков близ Галича (ныне Ивано-Франковская область, Украина). Учился в иезуитском коллегиуме в Станиславове (ныне Ивано-Франковск), затем в Львове.

Литературную известность приобрел в 1760-е годы благодаря идиллиям и песням в духе сентиментализма. Автор религиозных гимнов, пасторальных идиллий (в том числе знаменитой «Лауры и Филона»), лирико-философских поэм. В 1780-е годы жил в имении Добецк (Dubiecko) на юго-востоке Польши, где создал ряд программных произведений. В 1818 году Карпиньский купил поместье Cholowszczyzna близ Волковыска (ныне Вавковыск, Беларусь), где провёл оставшиеся годы жизни и работал над мемуарами. Он умер 16 сентября 1825 года в Волковыске и был похоронен в Лысково (ныне Пружанский район Брестской области, Беларусь).

Творчество Карпиньского сыграло ключевую роль в формировании польской национальной лирики. Его стихи отличаются музыкальностью, психологической глубиной и органичным соединением европейской сентиментальной традиции с польским фольклором.

О ПРОИЗВЕДЕНИИ

«Поездка из Добецка на скалу» (Podroz z Dobiecka na Skale, создана приблизительно в 1780-е годы) — незавершенная поэма, сочетающая черты нескольких жанров: пейзажной идиллии, патриотической элегии, комедии нравов и трагической баллады. Написана александрийским стихом (шестистопный ямб с парной рифмовкой — французский размер, типичный для польской поэзии XVIII века).

Произведение строится как описание загородной прогулки из усадьбы Добецк к живописным скалам над рекой Сан. Композиция представляет собой постепенное нарастание драматизма: идиллическое начало (описание гостеприимного дома и природы Подкарпатья) сменяется патриотическим размышлением (находка костей древних воинов), затем комедийными эпизодами (ссора из-за сломанного каблука), философским созерцанием на вершине скалы и, наконец, трагической кульминацией — исчезновением мадам и Клорины в ночном лесу.

Центральный эпизод поэмы — обнаружение человеческих костей на старинном кургане и развернутая элегия о героическом прошлом Польши. Этот мотив особенно значим в контексте эпохи: поэма создавалась в период разделов Речи Посполитой (1772–1795), когда обращение к славному военному прошлому служило формой духовного сопротивления и попыткой сохранить национальную идентичность. Контраст между величием предков и мелочностью современности (спор о каблуке) создает трагикомический эффект, характерный для поздних произведений Карпиньского.

Поэма осталась незавершенной — текст обрывается на драматической ноте поисков пропавших в темноте. Неизвестно, закончил ли автор работу над произведением или до нас дошел лишь фрагмент. Латинская формула Caetera desunt («остальное отсутствует») — традиционная пометка для незавершенных или утраченных текстов.

Произведение представляет значительный интерес как образец синтеза жанров в польской поэзии эпохи Просвещения и как документ переходной эпохи от сентиментализма к предромантизму.

РЕАЛИИ И ТОПОНИМЫ

Добецк (Dubiecko) — село на юго-востоке Польши, в Подкарпатском воеводстве, на правом берегу реки Сан, в 15 км к северу от Перемышля. В XVIII веке — шляхетское имение, где Карпиньский жил в 1780-е годы. В поэме Добецк изображен как образец патриархального польского дома, средоточие традиционных шляхетских добродетелей.

Сан — правый приток Вислы, длина 444 км. Протекает по территории Польши и Украины. В районе Добецка река образует живописные излучины среди холмов, создавая пейзажи, воспетые в поэме. Название происходит от кельтского корня, означающего «быстрая река».

Скала — вероятно, имеется в виду известняковый утес на берегу Сана вблизи Добецка. Точная идентификация затруднена, так как рельеф местности мог измениться за два столетия. Возвышение над рекой служит в поэме местом философского созерцания и символом вечности.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Поэма создавалась в драматический период польской истории — эпоху разделов Речи Посполитой. Первый раздел произошел в 1772 году, когда Австрия, Пруссия и Россия захватили значительные территории Польши. Второй и третий разделы (1793 и 1795) привели к полной ликвидации польской государственности.

В этих условиях обращение к героическому военному прошлому приобретало особое значение. Образы древних воинов, погибших за отчизну, и горестное восклицание рассказчика: «Как от былых героев мы отличны ныне!» — отражают трагическое осознание национального упадка и одновременно попытку духовного сопротивления через сохранение исторической памяти.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ

Цитаты из Корнеля, Расина и Буало, которые мадам произносит в момент утраты второй туфли, отсылают к французской классицистической традиции. Пьер Корнель (1606–1684) и Жан Расин (1639–1699) — величайшие драматурги французского классицизма; Никола Буало (1636–1711) — теоретик классицизма, автор трактата «Поэтическое искусство».

Фраза «Утратить честь страшней, чем жизнь в последний час» — вольная парафраза из трагедии Корнеля «Сид» (1637), где честь противопоставляется жизни как высшая ценность. Использование высокопарной цитаты в комическом контексте (потеря туфли) создает пародийный эффект и подчеркивает несоответствие между претензиями мадам и ничтожностью повода.

Упоминание Цезаря и Помпея отсылает к гражданской войне в Древнем Риме (49–45 до н. э.), когда Юлий Цезарь, начав конфликт из-за личных амбиций, в конечном счете установил диктатуру и разрушил республиканский строй. Карпиньский использует этот пример, чтобы показать, как малая причина (сломанный каблук) может привести к большим последствиям (исчезновение героинь в лесу).

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Поэма демонстрирует характерное для Карпиньского мастерство синтеза жанров и стилей. Пейзажная идиллия в духе Геснера сочетается с элегическим размышлением о прошлом, комедия нравов — с философским созерцанием, а финал приобретает черты готической баллады с мотивами ночного леса, диких зверей и трагической развязки.

Стилистическая палитра поэмы включает несколько регистров: высокий стиль в патриотических пассажах (архаизмы, риторические фигуры), средний стиль в пейзажных описаниях, низкий стиль в комедийных сценах (бытовая лексика, ирония). Эта полифония стилей отражает переходный характер эпохи, когда классицистическая иерархия жанров начинала разрушаться под влиянием сентиментализма и предромантизма.

Композиция построена по принципу нарастания драматизма и смены эмоциональных тональностей. Идиллическое начало постепенно омрачается: сначала печалью о погибших героях, затем бытовым конфликтом, наконец — трагическим исчезновением героинь. Незавершенность поэмы усиливает трагический эффект: читатель остается в неведении относительно судьбы Клорины и мадам, что превращает текст в memento mori — напоминание о хрупкости человеческой жизни и непредсказуемости судьбы.

Образная система поэмы опирается на символику природы. Река Сан — символ времени и исторической памяти, который «хитро» создает острова и затем их топит, воплощая непостоянство бытия. Скала — символ вечности и духовного возвышения; восхождение на скалу соответствует переходу от земного к небесному. Кости воинов — материализация исторической памяти и связь между прошлым и настоящим.

Психологическая глубина характеров выделяет произведение на фоне условности большинства пасторальных текстов эпохи. Образ мадам — сатирический портрет светской дамы, чья капризность и тщеславие контрастируют с героизмом древних воинов. Постепенное нарастание ее раздражения из-за мелких неудач (сломанный каблук, грязь, потерянная туфля) психологически мотивирует финальный поступок — уход в лес назло спутникам, несмотря на опасность.

Рассказчик — alter ego автора, чувствительная душа, способная восхищаться красотой природы, скорбеть о павших героях и сопереживать чужому горю. Его монолог о возможной гибели Клорины — образец сентиментальной риторики с характерными восклицаниями, риторическими вопросами и детальным описанием ужасной картины, созданной воображением.

О ПЕРЕВОДЕ

Перевод выполнен александрийским стихом с сохранением оригинальной системы парной рифмовки, характерной для польской поэзии XVIII века. Особое внимание уделено передаче стилистической полифонии оригинала: высокого слога в патриотических эпизодах, изящной простоты в пейзажных описаниях, иронической интонации в комедийных сценах.

Архаизмы и церковнославянизмы («с нивы шед», «со чела», «вено») использованы для воссоздания стилистики XVIII века, но в умеренной дозе, чтобы не затруднять восприятие современным читателем. Топонимы и исторические реалии сохранены в форме, принятой в русской традиции.

Поэтическая задача перевода состояла не только в передаче смысла и формы, но и в воссоздании эмоциональной динамики оригинала — от идиллической безмятежности начала через героический пафос и комедийные эпизоды к трагической кульминации финала.

Оригинал на польском:
(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)


Podroz z Dubiecka na skale
Franciszek Karpinski

Z Dobiecka, gdzie Pan miejsca w dawnej swej dziedzinie
Staropolska szczeroscia i cnotami slynie,
Gdzie z nim zona przykladna pouczyla dziatki,
Ze jedne pelnia cnoty przed oczyma matki,
Drugie, patrzac z pilnoscia na starszych przyklady,
Mysla: "I my tez kiedys pojdziemy w ich slady",
Z Dobiecka zebrawszy sie Kamilla, Albina,
Ja przy nich, czlek przy koniu madam i Kloryna,
Wyszlismy skale widziec nad wieczorna pora.
Konia miala Kamilla, nas pieszych piecioro.

Nad samym dwor Dobiecki brzegiem Sanu lezy,
Ktory niestatecznemi zakretami bezy,
Wdzieczne kepy czystymi ramiony okrywa;
Chytry, sam je porobil, i sam je zalewa!
Tam wzgorki rozkosznemi drzewami sie stroja,
Gdzie slowik swa piesn spiewa, a pasterka swoja,
Do ktorej, gdy Aleksy przyszedl na godzine,
Calowac sie zaczeli i poszli w gestwine.

Tu niewinna na bujnej lace owca pasie,
Nad nia zuchwala koza po skalach wspina sie,
I, wiszac nad przepascia, chlubi sie z swej slawy,
Ze doszla nietykanej od nikogo trawy.
Indziej, z gestwiny lasku wioska wyskoczyla,
Zeby sie tak pieknejmu porzeczu dziwila;
A gdy sie cudzym wdziekom przypatrywac rada,
Sama z drugiemi widok najpiekniejszy sklada.

Na lewej dworu stronie, po przechadzce malej,
Pierwszy nam dal sie widziec wzgorek okazaly.
Czyli go reka ludzka kiedys usypala,
Czy wiekami natura nad nim pracowala?
Ale go czlowiek jakis dawniejszego swiata
Drzewami poobsadzal, na ktorych, choc lata,
Chociaz poznac nadpsucie, prawie go nie czuja:
Jeszcze teraz i z burzy i z czasu zartuja.

Kaplica od poboznej reki wystawiona
W srodku wzgorka, dawnoscia stoi uswiecona;
Gdzie i dzis wiesniak, z pola idac, w dobrej wierze,
Ocierajac pot z czola, szepce swe pacierze,
W ktorych z chudoba, z dziecmi, z tem, co mu nie staje,
Co ma w gruncie, co posial, na Boga sie zdaje.
Tam i pasterz, straciwszy owce, Bostwo kloci
I mowia, ze mu zawsze zguba sie powroci.

Tam i my, ze sie chcialo odpoczac Klorynie,
Przyszedlszy, obsiedlismy te polna swiatynie.
Ja, patrzac na porzecze, wdziekami okryte,
Swistalem sobie moje piosnke faworyte.
Albina, dobrowolnie pragnac swojej straty,
Okrywa piers kwiatami piekniejsza nad kwiaty.
Kloryna cos tam sama do siebie gadala,
Madam mie juz ostatniem slowem zapewniala,
Ze zadnemu mezczyznie nigdy nie dowierza.
A nikt z nas przy kaplicy nie mowil pacierza.

Kamilla wtem zawola: "Cozem ja odkryla!".
Razem z piasku kosc glowy czlowieczej dobyla,
Przyblizymy sie ku niej, szukajac miejscami.
Ta piszczel a ta spine znalazla z zebrami.
Oto masz jeszcze glowe, oto jeszcze szczeke!
Mnie smutna mysl obleci i do naszych rzeke:

"O szanujciez to miejsce, szanujcie te kosci!
Jak sa biale! jak lekkie! znak to ich dawnosci.
Ta ziemia, wielkich kiedys rycerzow siedlisko,
Pewnie to w boju leglym dala grobowisko.
Moze na tych rowninach, gdzie ta trzoda pasie,
Szumnych naszych wojakow rota scierala sie.
Gdy uderzy piers o piers i strzemie o strzemie,
Nie jeden krwi poczciwej strumien zlal te ziemie.
Ten, co sile przeciwnej nie wydolal sprostac,
Wolal poledz na placu, niz w niewoli zostac,
I, mocujac sie z smiercia, zachecal druzyne:
'Te mnie rany nie bola, za ojczyzne gine'.

Po potyczce, przy smutnych piesniach rota cala
Pewnie na to tu miejsce ciala sprowadzala.
Moze, gdzie my siedziemy, tedy matki staly,
Miedzy trupem zrabane syny poznawaly.
Ta, poznawszy swojego, sama ledwie zywa
W zbolale tlucze serce reka popedliwa.
Ta ja w zalu hamuje: 'Wszak i moj sie minal,
Tozto za nic, ze syn twoj za ojczyzne zginal?'

Ta, gdy konia bialego, na ktorym wyslala
Swojego jedynaka, przypadkiem poznala,
Przy nim tarcza i szabla na leku wisialy,
A po karku mu pelno krwi zaskorupialej,
Rzuci sie don: 'Otoz my razem sierotami!'
Krew spiekla lzami plocze, ociera ustami.

Wtem z trupow zbroje zwlocza, w dol skladaja ciala,
Troistym je okrzykiem rola pozegnala;
A jeden z naczelnikow mowil do gromady:
'Oni legli, ale wam zostaly przyklady'".

Gdy tak o staropolskich rycerzach gadamy,
Z uszanowaniem kosci z piasku dobywamy
I, skladajac w kaplicy te zwloki swiecone,
W dalsza podroz pospieszym, serca napelnione
Majac obywatelstwem i zalem wzruszeni,
Jakesmy dzis od przodkow naszych odrodzeni!

Cicho z nas kazde idzie. Wtem z pod ziemi niby
Glos sie jakis odezwie; duch jest bez ochyby,
Duch jest, tylko nie wiemy, zla czy dobra dusza.
Madam sie zarumieni i ramiony wzrusza;
Razem nam pokazuje, ze korek zlamala
I o jednym trzewiku tylko pozostala.

Widac to bylo po niej, ze przypadek czuje:
Juz gesciej, nizli przedtem, wachlarzem pracuje,
Juz czasem uszczypliwem slowkiem przycinala,
Bo, prawde powiedziawszy, Albina sie smiala.

Ja, ktory na tym swiecie doznalem wszystkiego,
Jak czasem z malej rzeczy przyjdzie do wielkiego,
Przyjacielskim sposobem zaczalem w to wchodzic,
Jakby madam z Albina i z jej korkiem zgodzic.
Korku lipowy, jakzes kosztowal mie sila!
Ktoz to wszystko wyrazi, co niechec zrobila?
Pozar swoj zapalala po malej iskierce,
Potem mie nie jeden raz zabolalo serce.

Rownie kiedys i Cezar z rzeczy pewnie malej,
Ze mu sie jakies fochy Pompeja niezdaly,
Z drobnych poczatkow, wreszcie goniacy ostatnia,
Usiadl na kark Rzymowi i toczyl krew bratnia.

Ale smutne przeczucia i przeciwne losy
Na te, co niemi rzadza, spusciwszy niebiosy,
Idziemy w dalsza droge, w ktorej nas wstrzymuje
Row dlugi i gleboki. Kamilla wskazuje,
By jej konia podano, chcac objechac wkolo.
Znowu to nasza madam przyjmie nie wesolo,
Bo, sadzac sprawiedliwie, jej to nalezalo,
Na nie prawo jechania po korku spadalo.

Ale, gdy sie nieszczescie na kogo usadzi,
Tysiaczne przeciwnosci ze wszech miar gromadzi;
I tak idzie zle po zlem, los z losem sie laczy,
Wreszcie przyjdzie najgorszy i czleka dokonczy.
Juz i nasze nieszczescie zaczelo lancuchem.

Kamilli dano konia; jakze skladnym ruchem
Ku niemu przystepuje! Cmoknie, w grzbiet uderzy,
Krzyknie nan, schwyta grzywe, wsiadzie, jak nalezy,
Kamilla na gniadoszu wkolo poleciala,
My prosto pusciemy sie. Znowu burza wstala,
Kiedy przyszlo i bloto i lozy przebywac.
Madam o poniewierkach zacznie prebakiwac.

Wiecej jeszcze: Albine kiedym przeprowadzil,
Sluzalec wzial Kloryne i na brzeg wysadzil,
Ona sama zostawszy, gdy przeskoczyc chciala
I drugiego trzewika w blocie postradala.
Dopieroz juz wyrazniej z Kornela, z Rasyna,
Z Boalego wzietemi wierszami przycina,
W ktorych do tego zmierza, co wspiera jej sprawe,
Ze lepiej zycie stracic, anizeli slawe.

Dzieki sludze! Od dalszych klotni nas wybawil:
Dobyl z blota trzewika i slawy poprawil.
Te zawady przebywszy i klotnie domowe,
Ponad brzegi rozkoszne idziemy Sanowe.
Kamilla nadjechala, tak nasz tabor caly
Na koniec do zadanej przyblizyl sie skaly.

Jakze to wielki widok! Woda popedliwa
Przeciw skalom na pomoc czasu przywolywa,
I, chociaz wody miekkie, chociaz czas leniwy,
Przeciez kraja na poly kamien uporczywy.
Wlasnie wtenczas pogodne slonce zachodzilo
I bialych skal wierzcholki same czerwienilo,
Po ktorych nad urwiskiem idaca drozyna
Pasterz bydlo popedzal. Na dole rozwina
Sieci z czolnow rybacy. My rzucamy okiem,
Nie wiedzac, ktorym pierwej napasc sie widokiem.

A jeszcze te ozdoby nam sie podwajaly,
Bo wszystko najczysciejsze wody odbijaly;
Ze dwoistym bawiem sie za jednymze razem
Pasterzem, bydlem, czolnem, rybakiem i glazem.

Hej! kto nie byl na skale, jakby nigdzie nie byl!
Czolnem z madam, z Kloryna, z Albina jam przebyl.
Kamilla po swojemu w brod San przejechala.
Pnie sie znowu pod gore rota nasza cala.

Juz na wierzchu stojemy. Inszy widok cale:
Ziemia, wody, opoka, ktore tak zuchwale,
Z dolu patrzac, niebiosom panowac sie zdaly,
Stad widziane przy samej pysze pozostaly.
A niebo stare swoje panowanie wzielo,
Ziemie z woda, z lasami w swem lonie zamknelo.
Tam kazde z nas w pokorze Bogu sie pokloni,
Ktory znowu i niebo ogarnal w Swej dloni.

A ze juz slonce zaszlo, czas w domu sie stawic.
Smutni skale rzucamy, ze dluzej zabawic
Na niej nie mozna bylo. Gdy nad San przyjdziemy,
Ja, Kamilla, Albina czolnem przeplynemy.
Sluzalec z koniem juz nas czekal pod kepina,
Po madam wrocil rybak przewiesc ja z Kloryna.

A my tymczasem idac wolnemi krokami,
Nim sie madam przewiezie i polaczy z nami,
Albina mysli swoje o skale powiada,
Ze jej zawsze ten widok cos nowego gada,
Ze czuje pieknosc swiata. Tak slowo po slowie,
O niczem nie myslacy, staniemy przy rowie.

Obejrzemy sie razem, Kloryny nie stalo.
Ale niemasz i madam! serce mi zadrzalo.
Gdziesmy na lad wysiedli, ku temuz brzegowi
Powroce. Nie masz naszych! Rybak tylko powie,
Ze je przewiozl szczesliwie, ze choc nas widziala
Ta pani, wraz wysiadlszy, za reke porwala
Mlodsza, co byla przy niej, i nie juz za nami,
Ale w prawa dzikiemi poszla manowcami.

Ze cos niezrozumianym jezykiem mruczala,
Ale djabla, jak mowil, czesto wspominala.
Gdym wysluchal, wnet wszystkie stana mi w pamieci
Od korka fatalnego zaczete niecheci,
I ta swieza, zesmy sie w droge pokwapili,
A ja sama z Kloryna tylko zostawili.
Otoz, zeby nas martwic, umyslnie bladzila,
Chocby siebie niebaczna i dziecie zgubila.

Juz noc padla; oczy mi na nic sie nie zdaly,
Azeby oblakanych po polach szukaly.
W ciezkiej tedy rozpaczy wolam: madam! madam!
Madam milczy, a z samem tylko echem gadam.
Zlaczylem glos z rybakiem, by dosiegac dalej,
Alesmy prozno oba potrzykroc wolali.

Wszystkie mi nocne w mysli stanely przygody,
Zwierz najbardziej, co swiezo ponarobil szkody,
Zwierz najbardziej okrutny, ktory trafi, gdzie chce,
Kiedy nieublagany los czlowieka zechce.

Dopiero nad Kloryna caly moj zal wzbudze,
Bom cierpliwal i czulym na nieszczescia cudze:
"Kloryno, juz twoj ojciec z matka wiek skonczyli,
Ciebie sierote w reku krewnych zostawili!
Na tozez ich przezyla, zebys swiecac malo,
Zgasla smiercia okropna?... Juz moze sie stalo!...

Juz moze teraz srogi zwierz ja dokonyvwa,
By predzej wygnal dusze, krwi zewszad dobywa,
Gladkie piersi kaleczy, kazi twarz rumiana,
Razem pieknosc i znaczne pozerajac wiano!
Jutro na polu moze znajde troche kosci,
Co sie od rozjuszonej zostana dzikosci.

Te poniose w dom ciotki reszty twego ciala,
Ale jej nie pokaze, boby wraz skonala,
I tylko domownicy, kiedy cie obacza,
Rownie nad toba krewni i obcy zaplacza,
A nie bedzie co pogrzesc!..."

Caetera desunt

Источники:
- https://pl.wikisource.org/wiki/Podr 
-
- https://literat.ug.edu.pl/krpnski/033.htm
Чтение оригинала : https://youtu.be/dzw06JyH2Yg?si=A71jxLV_r4Ww5Y9V

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ ПОЭМЫ ФРАНЦИШЕКА КАРПИНЬСКОГО «ПОЕЗДКА ИЗ ДОБЕЦКА НА СКАЛУ»


Общая характеристика

Поэма «Поездка из Добецка на скалу» (польск. Podroz z Dobiecka na Skale, около 1780-х годов) представляет собой выдающийся образец польской сентиментальной поэзии XVIII века. Произведение Францишека Карпиньского (1741–1825) сочетает черты нескольких литературных жанров: описательной поэзии, пасторальной идиллии, патриотической элегии и комедии нравов. Это синтетическое произведение, в котором автор мастерски соединяет разнородные стилистические пласты, создавая многомерную художественную структуру.

Карпиньский, один из крупнейших представителей польского Просвещения, известный прежде всего как автор религиозных гимнов и пасторальной лирики, в данной поэме демонстрирует способность к созданию масштабного эпического полотна, не утрачивая при этом лирической интонации. Произведение осталось незавершенным — текст обрывается на драматической ноте поисков пропавших в ночном лесу, что придает ему дополнительную художественную выразительность.


Жанровая природа и литературная традиция

Поэма принадлежит к жанру «гавенды» — литературной прогулки, популярной в европейской поэзии XVIII века. Этот жанр, восходящий к античным периегезам и получивший новое рождение в эпоху сентиментализма, предполагает сочетание путевых впечатлений с лирическими отступлениями, философскими размышлениями и пейзажными описаниями.

В произведении Карпиньского явственно прослеживается влияние нескольких литературных традиций:

Английская пейзажная поэзия XVIII века (Джеймс Томсон, Эдвард Янг) с ее детальными описаниями природы и философскими медитациями. Карпиньский, как и британские поэты-сентименталисты, видит в природе не просто декорацию, но источник нравственных уроков и философских прозрений.

Французский сентиментализм (Жан-Жак Руссо) с его культом естественной жизни, критикой искусственности цивилизации и воспеванием патриархальных добродетелей. Идеализированный образ Добецка как гнезда старопольских добродетелей явно несет на себе отпечаток руссоистских идей.

Польская сарматская традиция с ее идеализацией шляхетского быта, воспеванием воинской доблести предков и пиететом перед семейными ценностями. Карпиньский творчески переосмысляет эту традицию, наполняя ее сентиментальным содержанием.

При этом поэма не является механическим соединением различных влияний — Карпиньский создает оригинальное произведение, органично вписывающееся в контекст польской литературы эпохи Просвещения.


Композиционная структура

Поэма построена по принципу концентрических кругов, где каждый последующий эпизод не просто следует за предыдущим, но углубляет и развивает основные темы произведения. Композиция отличается продуманностью и внутренней логикой, несмотря на кажущуюся непринужденность повествования.

Экспозиция: идиллическое начало

Поэма открывается описанием Добецка — родового гнезда, воплощающего идеал патриархального польского дома. Карпиньский создает обобщенно-символический образ, в котором узнаются черты традиционной шляхетской усадьбы эпохи Речи Посполитой. Хозяин дома «славится старопольской душой, искренностью и добродетелями», его жена «примерна», дети воспитываются в благочестии и почтении к родителям.

Эта идиллическая картина служит не только экспозицией, но и создает нравственный эталон, по отношению к которому будут оцениваться все последующие события. Добецк — это не просто географическая точка отправления путешествия, но символ утраченного золотого века, когда добродетель была естественным состоянием человека.

Важно, что Карпиньский избегает избыточной идеализации — его описание конкретно и детально. Мы видим реальный дом, реальную семью, реальных детей. Идеализация достигается не за счет абстрагирования, но за счет отбора деталей и особой интонации повествования.

Путешествие: пейзажная поэзия

Вторая часть поэмы представляет собой развернутое описание природы Подкарпатья. Карпиньский демонстрирует незаурядное мастерство пейзажиста, создавая живописные картины, отличающиеся одновременно топографической точностью и поэтической образностью.

Река Сан предстает как живое существо с переменчивым характером: «вьется прихотливым и неверным бегом», «заключает острова в объятья», будучи одновременно созидателем и разрушителем («Хитрец! Он создал их, он губит их, разлив!»). Эта персонификация реки восходит к античной традиции, но получает у Карпиньского новое, сентиментальное звучание — река становится символом жизненного потока с его непредсказуемостью и переменчивостью.

Описание природы строится по принципу «движущейся панорамы» — взгляд повествователя скользит от реки к холмам, от холмов к рощам, от рощ к отдельным фигурам (соловей и пастушка, Алексий, овцы и дерзкая коза). Эта техника создает эффект постепенного расширения пространства и одновременно — углубления в детали.

Особого внимания заслуживает эпизод с козой, которая «достигает скальных высот» и «хвалится, горда, что обрела траву, где не было следа». Этот, казалось бы, незначительный штрих имеет символическое значение — коза воплощает стремление к недостижимому, желание превзойти обыденное, что предвосхищает центральный эпизод восхождения на скалу.

Пейзажные описания у Карпиньского никогда не самодостаточны — они всегда несут смысловую нагрузку, подготавливая последующие философские размышления. Природа предстает как книга, которую нужно уметь прочитать, как источник нравственных уроков.

Патриотическая элегия: размышления о героическом прошлом

Находка человеческих костей у старой часовни становится композиционным стержнем всего произведения. Этот эпизод — самый протяженный и эмоционально насыщенный — представляет собой развернутую патриотическую элегию, в которой Карпиньский с наибольшей полнотой выражает свои гражданские чувства.

Монолог повествователя над костями павших воинов построен по законам ораторского искусства. Начинается он с призыва («Почтите место сие! Останки эти чтите!»), затем следует описание находки («Как белы и легки! Печать веков узрите»), потом — реконструкция возможной битвы, и, наконец, — картина погребения и скорби матерей.

Карпиньский не просто описывает битву — он создает обобщенный образ героического сражения, в котором конкретные детали (удар грудью о грудь, стремя о стремя) сочетаются с символическими обобщениями. Воины у него не безымянная масса — каждый обладает индивидуальным голосом: «Те раны — не беда, я для Отчизны стих!» Этот крик умирающего воина становится кульминационной точкой всего эпизода.

Особенно выразительна сцена материнской скорби. Карпиньский показывает несколько типов поведения: одна мать «бьет в сердце бедное, не находя слова», другая пытается утешить ее стоическим приятием жертвы («За Родину погиб — иль этого нам мало?»), третья оплакивает сына, узнав его коня. Эта полифония скорби создает объемную картину народного горя.

Завершается патриотический эпизод констатацией разрыва между героическим прошлым и упадочным настоящим: «Как от былых героев мы отличны ныне!» Эта горькая сентенция отражает типичное для польского Просвещения ощущение национальной катастрофы (время создания поэмы совпадает с разделами Речи Посполитой).

Важно отметить, что патриотическая элегия у Карпиньского лишена ура-патриотической риторики. Его патриотизм — это скорбь о павших, благоговение перед их жертвой и горечь от сознания собственного несоответствия высоким образцам. Это патриотизм не триумфальный, а элегический, что делает его особенно пронзительным.

Комедия нравов: сатирическая интерлюдия

После возвышенного патриотического пассажа следует резкий тональный сдвиг — начинается серия комических сцен, связанных с капризной мадам и ее злоключениями. Этот контраст не случаен — Карпиньский сознательно сталкивает героическое и мелочное, возвышенное и смехотворное.

История со сломанным каблуком разворачивается как настоящая комедия характеров. Мадам, потерявшая каблук, «являет досаду», «чаще машет веером», «бросает язвительные словечки». Ее поведение комично именно потому, что несоразмерно причине — сломанный каблук превращается в трагедию вселенского масштаба.

Карпиньский с тонкой иронией описывает попытки повествователя примирить мадам с Альбиной: «Я, в мире сем познавший множество всего, / Как часто малый шаг к великому приводит, / По-дружески решил вмешаться в эпизод». Это иронический автопортрет — повествователь предстает как опытный дипломат, пытающийся предотвратить конфликт из-за пустяка.

Кульминацией комедийной линии становится философское отступление о каблуке: «О, липовый каблук! Ты стольких стоил сил!» Этот ироническая инвокация пародирует высокий стиль героических од. Сравнение истории с каблуком с историей Цезаря и Помпея («Так некогда и Цезарь, начав с обиды малой...») — блестящий пример ироничного использования исторических параллелей.

Комические сцены достигают апогея, когда мадам теряет второй башмак в болоте и начинает цитировать Корнеля, Расина и Буало, применяя к своей ситуации высокие сентенции классических трагедий: «Утратить честь страшней, чем жизнь в последний час!» Эта несообразность между ничтожностью повода и грандиозностью риторики создает комический эффект.

Однако комедийные сцены у Карпиньского не просто развлекают читателя — они выполняют важную идейную функцию. Мелочность и тщеславие мадам противопоставлены героизму и самопожертвованию древних воинов. Каблук становится символом современности, утратившей высокие идеалы и озабоченной исключительно внешним блеском и личным комфортом.

При этом Карпиньский избегает прямолинейной морализации. Его ирония добродушна, он скорее сожалеет о человеческих слабостях, чем клеймит их. Образ мадам лишен карикатурности — это живой характер со своими особенностями и причудами.

Философское созерцание на скале

Восхождение на скалу и созерцание открывшегося вида представляет собой философскую кульминацию поэмы. Здесь Карпиньский поднимается от частного к общему, от конкретных впечатлений путешествия к универсальным вопросам бытия.

Описание вида со скалы строится по принципу восхождения от материального к духовному. Сначала повествователь описывает конкретные детали ландшафта: воду, размывающую камни, закатное солнце, окрашивающее вершины скал, пастуха, гонящего стадо, рыбаков, расстилающих сети. Затем следует обобщение — все эти красоты удваиваются, отражаясь в чистых водах реки.

Этот мотив зеркального отражения имеет глубокий философский смысл. Карпиньский фактически говорит о двойственной природе бытия — материальной и идеальной, земной и небесной. Река-зеркало становится символом связи между этими планами реальности.

Восклицание повествователя «Эх! Кто не был на скале — тот, верно, и не жил!» — это не просто эмоциональная реплика, но философское утверждение о необходимости духовного восхождения, выхода за пределы обыденного существования.

Вид с вершины скалы приводит к переоценке ценностей. То, что снизу казалось величественным (земля, скалы, утесы), с высоты оказывается ничтожным. И лишь небо «взяло свои права, / Земную твердь и лес объяв, как покрова». Эта вертикальная перспектива — метафора духовного прозрения, когда земное отступает перед небесным, временное — перед вечным.

Завершается эпизод естественным и логичным жестом — каждый в тишине кланяется Богу, «кто Небо держит и Землей царит». Это не навязчивая религиозная мораль, но органичное завершение философского восхождения. Карпиньский-сентименталист видит в природе откровение божественного замысла, и созерцание природных красот естественно приводит к мысли о Творце.

Драматический финал

Последняя часть поэмы резко меняет тональность — от философского умиротворения к нарастающей тревоге и ужасу. Исчезновение мадам и Клорины в ночном лесу создает атмосферу готической баллады.

Карпиньский мастерски нагнетает напряжение. Сначала — беспечная беседа на обратном пути, когда никто не замечает, что две спутницы отстали. Затем — внезапное открытие: «Вдруг оглянулись — нет Клорины! Нету слова! / И нет мадам!» Краткость фраз, восклицательная интонация передают охватившую повествователя панику.

Рассказ рыбака о странном поведении мадам («речь ее была невнятна и дика, / И черта, говорил, звала наверняка») объясняет происшедшее — мадам, обиженная тем, что ее оставили одну, назло всем сбилась с пути, увлекая за собой беспомощную девочку. Мелочная обида привела к реальной катастрофе.

Ночные поиски описаны с нарастающим драматизмом. Троекратные призывы, остающиеся без ответа, создают ощущение безнадежности. Тьма, окружающая поисковиков, становится символом неизвестности и опасности. Упоминание «лютого зверя, что лишил селян покой», вводит мотив реальной угрозы.

Кульминацией становится развернутый монолог повествователя о судьбе Клорины. Это плач-антиципация, оплакивание еще не свершившейся, но уже почти неизбежной трагедии. Карпиньский использует прием нагнетания ужасных предположений: «Быть может, зверь сейчас ее терзает тело... Быть может, завтра я найду лишь горсть костей...»

Образ Клорины обрисован скупыми, но выразительными штрихами: сирота, оставленная родственниками на попечение тетки, девочка, едва узнавшая жизнь. Ее возможная гибель от зверя представляется особенно жестокой и несправедливой.

Финальная фраза — «А хоронить — увы! — и нечего нам будет!..» — обрывается на паузе, обозначенной многоточием. Дальше следует латинская формула «Caetera desunt» (остальное отсутствует), указывающая, что текст неполон.


Незавершенность как художественный прием

Вопрос о том, была ли поэма завершена автором или сохранился лишь фрагмент, остается открытым. Однако с художественной точки зрения незавершенность придает произведению особую выразительность.

Поэма обрывается в момент наивысшего эмоционального напряжения — неизвестность судьбы пропавших усиливает трагизм ситуации. Читатель остается в состоянии тревожного ожидания, которое не находит разрешения. Этот прием «открытого финала» будет активно использоваться романтиками несколько десятилетий спустя.

Незавершенность можно интерпретировать и символически. Поэма о путешествии обрывается на полпути — путешественники не вернулись домой, круг не замкнулся. Это может читаться как метафора незавершенности человеческой жизни, непредсказуемости судьбы, невозможности окончательных ответов на экзистенциальные вопросы.


Система образов

Поэма Карпиньского отличается продуманной системой образов, каждый из которых несет символическую нагрузку.

Река Сан

Река выступает как многозначный символ. Во-первых, это географическая реальность, конкретная польская река, текущая через Подкарпатье. Во-вторых, это символ жизненного потока с его непостоянством и переменчивостью («вьется прихотливым и неверным бегом»). В-третьих, река связывает прошлое и настоящее — на ее берегах происходили древние битвы, о которых напоминают найденные кости.

Особенно значим образ реки как созидателя и разрушителя: «Хитрец! Он создал их, он губит их, разлив!» Эта амбивалентность отражает двойственную природу времени и истории — они одновременно творят и уничтожают, дают жизнь и несут смерть.

В финале поэмы река-зеркало, отражающая красоты мира, становится символом гармонии и полноты бытия. Отражение удваивает реальность, придавая ей дополнительное измерение. Это можно интерпретировать как образ искусства, которое отражает действительность, преображая ее.

Скала

Скала — центральный символ поэмы, вынесенный в заглавие. В отличие от текучей и изменчивой реки, скала воплощает постоянство и вечность. Одновременно скала — это цель путешествия, точка восхождения, место, откуда открывается новая перспектива видения мира.

Восхождение на скалу имеет явный символический смысл — это духовное восхождение, преодоление земной ограниченности, обретение высшей точки зрения. Не случайно именно на скале происходит философское прозрение и поклонение Богу.

Скала также связана с темой прочности и сопротивления времени. Вода и время совместно «режут пополам» камень, но процесс этот медленный, растянутый на века. Скала сопротивляется разрушению, хотя и не может ему противостоять окончательно. Это образ стойкости перед лицом неизбежного.

Кости воинов

Найденные человеческие кости — не просто сюжетный элемент, но символ исторической памяти и связи поколений. «Как белы и легки! Печать веков узрите» — белизна и легкость костей свидетельствуют о давности событий, о том, что плоть истлела, но кости сохранились как материальное свидетельство прошлого.

Кости воинов связывают три временных плана: героическое прошлое (битва), настоящее (находка и размышления) и будущее (кости помещаются в часовню для сохранения памяти). Они становятся материальным воплощением исторической преемственности.

Важно, что кости находят у часовни — места молитвы и связи с вечностью. Это указывает на сакральность исторической памяти, на то, что почитание предков имеет религиозное измерение.

Каблук мадам

Сломанный каблук — комический символ, контрастирующий с возвышенными образами скалы и костей героев. Если кости воинов символизируют героическое прошлое, то каблук воплощает мелочность и тщеславие современности.

Характерно, что каблук «липовый» — то есть ненастоящий, поддельный. Это усиливает символическое значение образа: современность подменила подлинные ценности мнимыми, героизм — позерством, сущность — видимостью.

История с каблуком развивается по законам снежного кома — малая неприятность порождает большие неприятности, мелкая обида приводит к реальной катастрофе. Карпиньский иронически сравнивает эту ситуацию с конфликтом Цезаря и Помпея, показывая, что структура событий одинакова, но масштаб несопоставим.

В финале выясняется, что именно обида из-за каблука (и связанных с ним унижений) стала причиной того, что мадам намеренно сбилась с пути, подвергнув опасности себя и девочку. Комическое перерастает в трагическое, мелочное становится причиной серьезного.

Клорина

Образ Клорины — сироты, находящейся на попечении родственников, — традиционен для сентиментальной литературы. Сирота воплощает беззащитность перед жестокостью мира, зависимость от чужой воли, уязвимость.

Карпиньский лишь намечает этот образ несколькими штрихами, но их достаточно, чтобы вызвать сочувствие читателя. Клорина — жертва и чужого эгоизма (мадам увлекает ее в опасное путешествие), и собственной беспомощности (она не может противостоять воле взрослых).

В финальном монологе повествователь представляет возможную гибель Клорины с ужасающей натуралистичностью: зверь терзает ее тело, когтит нежную грудь, пожирает красоту. Эти жестокие детали контрастируют с образом невинной девочки, едва познавшей жизнь. Контраст усиливает трагизм ситуации.

Символически Клорина может восприниматься как образ самой Польши — сироты, оставленной на произвол судьбы, беззащитной перед историческими катаклизмами, зависимой от чужой воли.


Стилистическое своеобразие

Одна из наиболее примечательных особенностей поэмы — виртуозное владение Карпиньским различными стилистическими регистрами и умение органично переходить от одного к другому.

Высокий стиль

В патриотических пассажах Карпиньский использует высокий, торжественный стиль, характерный для героической поэзии. Лексика изобилует славянизмами и поэтизмами: «почтите место сие», «печать веков узрите», «рать наших воинов», «в то воинское время».

Синтаксис отличается сложностью и периодичностью. Карпиньский строит развернутые периоды, где главная мысль подготавливается цепью придаточных предложений и причастных оборотов. Это создает эффект ораторской речи, торжественного и взволнованного слова.

Используются риторические фигуры: анафоры («Быть может... Быть может...»), восклицания («Почтите место сие!»), риторические вопросы, амплификации (нагнетание синонимических выражений для усиления эффекта).

Образность строится на героических ассоциациях: «грудь о грудь, стремя в стремя», «святая кровь лилась», «не смирив судьбы». Карпиньский апеллирует к эпической традиции, создавая картины, достойные древних витязей.

Средний стиль

В пейзажных описаниях и повествовательных пассажах Карпиньский использует средний стиль — нейтральный, но поэтически окрашенный. Лексика здесь более естественна, синтаксис проще, образность строится на живописных деталях.

Карпиньский мастерски создает словесные картины, используя зрительные, слуховые, обонятельные образы. Описания отличаются конкретностью и вместе с тем поэтичностью: «Холмы там убраны деревьями густыми», «Где соловей поет, пастушка вторит с ними».

Характерна персонификация природных явлений — река ведет себя как хитрец, острова заключены в объятья, коза хвалится своим достижением. Природа оживает, наделяется человеческими чертами, становится участником действия.

Используются живописные эпитеты, создающие цветовую и световую палитру: «закат багряный», «белые скалы», «румянец», «прозрачная вода». Карпиньский пишет словами, как художник красками.

Низкий стиль

В комедийных сценах Карпиньский не боится снижать стиль, вводя разговорную лексику и бытовые детали. Описание злоключений мадам изобилует конкретными подробностями: «сломался каблук», «веер в пальцах нервных шелестит», «башмак в грязи».

Ирония достигается различными средствами: несоответствием высокой риторики ничтожному поводу (цитаты из Корнеля по поводу башмака), использованием комических сравнений (история с каблуком сопоставляется с конфликтом Цезаря и Помпея), гиперболизацией незначительных событий.

Карпиньский демонстрирует виртуозное владение техникой иронического повествования. Он описывает мелкие происшествия с такой серьезностью и детальностью, которая обычно применяется к событиям героическим или трагическим. Это создает комический эффект несоответствия формы и содержания.

Переходы между стилистическими регистрами

Особенно важно отметить мастерство Карпиньского в осуществлении переходов между различными стилистическими пластами. Он избегает резких, диссонирующих стыков, создавая плавные модуляции от одного регистра к другому.

Например, переход от патриотической элегии к комедийным сценам осуществляется через промежуточный эпизод обнаружения «голоса из земли», который оказывается сломанным каблуком мадам. Эта деталь одновременно создает комический эффект (высокопарное описание мистического явления оказывается ложной тревогой) и готовит читателя к смене тональности.

Переход от комедии к философскому созерцанию происходит через описание пути к скале и постепенного раскрытия панорамного вида. Красота природы естественно гасит комедийные интонации и настраивает на лирико-философский лад.


Версификация и метрическая структура

Поэма написана александрийским стихом — шестистопным ямбом с парной рифмовкой, который был господствующим размером польской поэзии XVIII века. Этот метр, заимствованный из французской поэзии, ассоциировался с высоким, серьезным содержанием и использовался для героических поэм, од, трагедий.

Карпиньский виртуозно владеет техникой александрийского стиха. Он варьирует ритмические фигуры, избегая монотонности, вводит цезуры в различных позициях, создавая разнообразие интонационных рисунков. Стих то течет плавно и величаво (в пейзажных описаниях), то приобретает ораторскую патетику (в патриотических пассажах), то становится легким и подвижным (в комедийных сценах).

Рифмовка отличается богатством и разнообразием. Карпиньский использует как точные, так и приблизительные рифмы, сочетает мужские и женские окончания, создавая разнообразие звуковых эффектов. Рифма у него не формальный элемент, но инструмент создания дополнительных смысловых и эмоциональных акцентов.

Синтаксис стиха гибко соотносится с метрической структурой. Карпиньский то совмещает синтаксическую и метрическую паузу (создавая эффект завершенности и уравновешенности), то нарушает это совпадение посредством переноса (enjambement), создавая динамику и напряжение.


Тематическая структура

Поэма Карпиньского представляет собой сложное переплетение нескольких тематических линий, каждая из которых получает развитие и находится в диалогических отношениях с другими.

Тема природы

Природа в поэме — не просто фон действия, но самостоятельная тема и едва ли не главный герой произведения. Карпиньский создает детальную, многоплановую картину природы Подкарпатья, где каждый элемент ландшафта обладает индивидуальностью и символическим значением.

Природа предстает как живой организм, существующий по своим законам. Река создает и разрушает острова, скалы сопротивляются эрозии времени, коза ищет недоступные травы. Это не статичная декорация, но динамичный мир, полный движения и изменений.

Одновременно природа — это источник нравственных уроков и философских прозрений. Созерцание природных красот приводит к размышлениям о соотношении временного и вечного, материального и духовного. Природа открывает свидетельство о Творце и порядке мироздания.

Важно, что Карпиньский избегает абстрактной идеализации природы. Его пейзажи конкретны, топографически точны, насыщены реалистическими деталями. Это природа реальной Польши, а не условная Аркадия классицистической пасторали.

Тема исторической памяти

Патриотическая линия поэмы связана с темой исторической памяти и преемственности поколений. Находка костей древних воинов становится поводом для развернутой элегии о героическом прошлом Польши и горестной рефлексии о современности.

Карпиньский утверждает необходимость сохранения памяти о предках, почитания их жертвы, осознания связи между прошлым и настоящим. Кости воинов помещаются в часовню — это символический жест, указывающий на сакрализацию исторической памяти.

Одновременно тема исторической памяти связана с темой национальной идентичности. В эпоху разделов Польши, когда страна утратила государственность, память о героическом прошлом становилась формой духовного сопротивления и способом сохранения национального самосознания.

Горькое восклицание «Как от былых героев мы отличны ныне!» выражает характерное для эпохи ощущение упадка и вырождения. Но это не просто пессимизм — это призыв к возрождению, попытка пробудить в современниках стремление к высоким идеалам предков.

Тема контраста героического и мелочного

Одна из центральных идей поэмы реализуется через контраст между героическим прошлым (битва, самопожертвование воинов) и мелочной современностью (ссора из-за каблука). Этот контраст создает трагикомический эффект и служит основой социальной критики.

Карпиньский не просто противопоставляет прошлое и настоящее — он показывает, как мелочность современной жизни приводит к реальным трагедиям. Обида мадам из-за каблука становится причиной исчезновения героинь в лесу и возможной гибели невинной девочки. Комическое оборачивается трагическим.

Этот мотив можно интерпретировать шире — как критику эпохи, утратившей высокие идеалы и погрузившейся в мир условностей, мелких амбиций, поверхностного блеска. Липовый каблук — символ подмены подлинного мнимым, характерной для вырождающейся цивилизации.

Тема судьбы и случая

Поэма пронизана размышлениями о роли случая в человеческой жизни, о непредсказуемости судьбы, о том, как малые причины порождают большие следствия. Карпиньский несколько раз возвращается к этой теме, варьируя ее в различных контекстах.

Философское отступление о каблуке («Из искры малой вдруг пожар большой восстал») формулирует эту мысль эксплицитно. Сравнение с Цезарем и Помпеем показывает универсальность этого закона — и в великой истории, и в частной жизни малые причины порождают великие последствия.

Цепь несчастий, обрушившихся на мадам (сломанный каблук, необходимость идти пешком, потеря второго башмака в грязи), иллюстрирует мысль о том, что «коль несчастие на голову падет, / Оно тьму бедствий за собою приведет». Судьба предстает как цепная реакция, где одно несчастье влечет другое.

Финал поэмы — исчезновение героинь в лесу — воплощает непредсказуемость судьбы, невозможность предвидеть последствия своих поступков. Безобидная прогулка оборачивается трагедией, мелкая обида приводит к реальной опасности.

Тема невинности и жестокости мира

Образ Клорины воплощает тему невинности, беззащитной перед жестокостью мира. Сирота, зависимая от чужой воли, девочка, едва познавшая жизнь, становится жертвой чужого эгоизма и каприза.

Финальный монолог с его натуралистическими деталями возможной гибели Клорины от зверя подчеркивает несправедливость и жестокость мироустройства. Невинность не защищена, добродетель не вознаграждена, слабость обречена на страдание.

Эта тема получает дополнительное измерение в контексте исторической судьбы Польши. Клорина-сирота может читаться как аллегория Польши, оставленной на произвол судьбы, беззащитной перед агрессивными соседями, зависимой от чужой воли.


Философское содержание

Поэма Карпиньского, при всей кажущейся непритязательности сюжета (описание загородной прогулки), содержит глубокие философские размышления о фундаментальных вопросах бытия.

Проблема времени и вечности

Центральная философская тема поэмы — соотношение временного и вечного, преходящего и неизменного. Эта тема реализуется через систему образов и символов.

Река — символ времени, текучести, изменчивости. Она постоянно меняется, создает и разрушает, течет и никогда не останавливается. Скала — символ вечности, неизменности, постоянства. Она противостоит времени, хотя и не может полностью избежать его разрушительного действия.

Но река и скала находятся во взаимодействии. Вода и время совместно «режут пополам» твердыни скал. Вечное подвергается действию времени, хотя и сопротивляется ему. Это диалектика времени и вечности, где ни одно из начал не имеет абсолютной власти.

Кости воинов — еще один образ, связанный с этой темой. Плоть истлела (время взяло свое), но кости сохранились (память сопротивляется забвению). Прошлое не исчезает бесследно, но оставляет материальные свидетельства, связующие поколения.

Восхождение на скалу — это выход в перспективу вечности. С высоты то, что казалось важным и значительным (земные реалии), оказывается ничтожным. Лишь небо сохраняет свое величие, ибо оно — образ вечности и божественного порядка.

Проблема соотношения части и целого

Вид со скалы, где каждая деталь ландшафта удваивается в зеркале реки, порождает размышления о соотношении части и целого, единичного и всеобщего, материального и идеального.

Каждый элемент пейзажа (пастух, стадо, рыбак, челн) существует сам по себе, но одновременно является частью гармоничного целого. Отражение в воде создает вторую реальность, идеальный двойник материального мира. Это можно интерпретировать как образ платоновской философии, где материальный мир — отражение мира идей.

Карпиньский фактически ставит вопрос об отношении искусства и реальности. Река-зеркало — это метафора искусства, которое отражает действительность, но не копирует ее механически, а преображает, удваивает, придает ей дополнительное измерение.

Проблема причинности и случайности

Размышления о том, как малые причины порождают великие следствия, ставят философский вопрос о природе причинности. Карпиньский показывает, что в мире действует сложная сеть причинно-следственных связей, где невозможно предсказать все последствия даже незначительного события.

Сломанный каблук запускает цепную реакцию, приводящую к драматическому финалу. Но была ли эта цепь неизбежной? Могла ли мадам преодолеть свою обиду? Могли ли спутники уделить ей больше внимания? Карпиньский не дает однозначного ответа, но сама постановка вопроса значима.

Это размышление о свободе воли и детерминизме, о том, насколько человек свободен в своих поступках и насколько он подчинен внешним обстоятельствам и внутренним страстям.

Проблема познания и иллюзии

Мотив зеркального отражения ставит вопрос о природе познания и различении реального и иллюзорного. Что истинно — предмет или его отражение? Материальная реальность или ее идеальный двойник?

Карпиньский не противопоставляет эти планы, но показывает их взаимодополнительность. Полнота бытия достигается в единстве материального и идеального, реального и отраженного. Это философия гармонии, характерная для сентиментализма с его стремлением примирить противоположности.


Место поэмы в творчестве Карпиньского и в истории польской литературы

«Поездка из Добецка на скалу» занимает особое место в творчестве Карпиньского. Это одна из немногих его попыток создать масштабное эпическое произведение, выйти за пределы малых лирических форм (песен, идиллий, гимнов), в которых он работал преимущественно.

Поэма демонстрирует способность Карпиньского к созданию сложной композиционной структуры, к соединению различных жанровых традиций, к переходам между различными стилистическими регистрами. Это зрелое, мастерское произведение, где талант поэта раскрывается во всей полноте.

Незавершенность поэмы остается загадкой. Возможно, Карпиньский не нашел удовлетворительного способа завершить произведение, разрешить драматическую коллизию финала. Возможно, рукопись была утрачена или повреждена. А возможно, сам поэт счел, что произведение завершено именно в той форме, в какой оно дошло до нас — открытый финал может быть осознанным художественным решением.

В контексте польской литературы XVIII века поэма представляет собой выдающийся образец сентиментальной поэзии. Карпиньский предвосхищает многие открытия романтизма: культ природы как источника духовного опыта, интерес к национальной истории и фольклору, психологизм в изображении переживаний, открытый финал как художественный прием.

Поэма свидетельствует о процессе формирования национальной литературной традиции. Карпиньский не просто подражает западноевропейским образцам (английской пейзажной поэзии, французскому сентиментализму), но творчески перерабатывает их, наполняя польским содержанием, опираясь на национальный материал (топография Подкарпатья, исторические реминисценции, сарматская традиция).

Патриотическая тема поэмы приобретает особое звучание в контексте исторической эпохи. В период разделов Польши, когда страна утрачивала государственность, литература брала на себя функцию сохранения национальной идентичности. Обращение к героическому прошлому, утверждение непрерывности исторической традиции, апелляция к национальным ценностям — все это было формой духовного сопротивления.


Влияние и рецепция

Хотя поэма не входит в число наиболее известных произведений Карпиньского (эту роль играют его идиллии, особенно «Лаура и Филон», и религиозные гимны), она оказала определенное влияние на развитие польской поэзии.

Традиция поэмы-прогулки, соединяющей пейзажные описания с философскими размышлениями и патриотическими мотивами, будет продолжена в польском романтизме. Можно усмотреть переклички с некоторыми произведениями Адама Мицкевича, где природа родного края становится источником поэтического вдохновения и национальной рефлексии.

Тема исторической памяти, почитания костей павших героев, найдет продолжение в романтической поэзии с ее культом национальной истории и мартирологии. Образ Польши-сироты, беззащитной перед жестокостью истории, станет одним из центральных в польской романтической литературе.

Мастерство Карпиньского в создании пейзажных описаний, его умение видеть символическое значение в конкретных деталях ландшафта, повлияет на развитие польской пейзажной лирики. Природа перестает быть условной декорацией и становится полноправным участником поэтического действия.


Заключение

«Поездка из Добецка на скалу» — произведение сложное и многоплановое, синтезирующее различные жанровые традиции и стилистические пласты. Карпиньский создает текст, который можно читать на нескольких уровнях: как описание реального путешествия по живописным местам Подкарпатья, как философскую медитацию о времени и вечности, как патриотическую элегию о героическом прошлом Польши, как социальную сатиру на мелочность современных нравов, как трагическую балладу о непредсказуемости судьбы.

Незавершенность поэмы, оставляющая читателя в состоянии тревожного ожидания, не разрешая драматической коллизии, парадоксальным образом усиливает художественное воздействие произведения. Открытый финал позволяет множественные интерпретации и превращает читателя в соавтора, призванного домыслить судьбу героев.

Поэма демонстрирует зрелое мастерство Карпиньского — поэта, владеющего разнообразными стилистическими регистрами, способного создавать сложные композиционные структуры, соединяющего топографическую точность с символической глубиной, конкретность бытовых деталей с философским обобщением.

В истории польской литературы «Поездка из Добецка на скалу» остается значительным памятником эпохи Просвещения, свидетельством высокого уровня развития польской поэзии XVIII века и важным этапом на пути формирования национальной литературной традиции. Произведение сохраняет свою художественную ценность и сегодня, продолжая волновать читателей мастерством поэтической речи, глубиной философского содержания и пронзительностью патриотического чувства.