Кровь и тень

Не всякая кровь течёт по жилам. Есть кровь, что сочится из старых стен, что дрожит в зрачках тех, кто слишком долго смотрел в бездну собственного желания. Есть кровь, знающая своё имя — не биологическое, а тайное, шепот которого слышен в полумраке синагог, в трещинах между заповедями.

Мордехай Бен-Аарон не был похож на тех, кого зовут «реб». Он никогда не носил длинной бороды, не читал Мишну за утренней молитвой и не дарил пшеницу беднякам перед Песахом. Он был плотником, и его руки знали древесину лучше, чем священные тексты. Но именно он, а не кто иной, построил в усадьбе Берты Гольдштейн синагогу — маленькую, тихую, будто спрятанную от глаз небесных.

Берта была вдовой. Первый муж погиб при пожаре в своей же лавке, второй умер от горя — говорили, она его извела завистью и ревностью. Ей было под сорок, но густые чёрные волосы и жгучие глаза делали её моложе. Она вела хозяйство строго, не терпела воровства и лени, но платила щедро — особенно тем, кто умел молчать.

Мордехай приезжал к ней после обеда, когда солнце клонилось к западу и в саду пахло переспелыми сливами. Он чинил ворота, перекладывал крышу, а потом садился пить чай в кухне. Берта носила ему хлеб, мед, иногда — кусок копчёной рыбы. Между ними почти не было слов. Только взгляды, которые тянулись друг к другу, как пламя к сухой соломе.

Однажды она сказала:

— Ты не спрашиваешь, зачем мне синагога?

Он ответил не сразу. Потом:

— Может, тебе не Бог нужен... а свидетель.

Она молчала. Потом встала и вышла. Он остался один, слушая, как скрипят половицы под её босыми ногами.

С тех пор их встречи стали длиннее. Мордехай не был красив — коренастый, с лицом, изборождённым морщинами от долгих зим и пыли стружек. Но в его глазах была та покорность, что рождается не от слабости, а от тяжёлого знания: мир несправедлив, но ты — часть его, и с этим ничего не поделать.

Берта, напротив, жаждала правды. Не той, что в книгах, а той, что бьётся в горле перед смертью. Она любила смотреть, как режут скот. Не из жестокости — нет, ей было нужно увидеть, как жизнь вытекает из плоти, как глаза мутнеют, как тело, ещё мгновение назад полное силы, становится куском мяса.

Однажды она привезла Мордехаю петуха.

— Зарежь, — сказала. — Или боишься?

Он взял нож, но не стал резать. Вместо этого положил птицу на землю и сказал:

— Убей сама. Если хочешь знать вкус крови — пей её.

Она вспыхнула. Потом рассмеялась. И зарезала петуха. Кровь брызнула ей на руки, на платье. Она стояла, дрожа, с ножом в руке, и впервые за много лет почувствовала себя живой.

После этого они стали любовниками.

Не страстными, не пылкими — нет. Их связывало не тело, а понимание. Оба знали: в этом мире нет чистоты. Есть только выбор — быть жертвой или палачом. Берта выбрала палача. Мордехай — свидетеля.

Он переехал в её поместье, занял место старого сторожа. Она открыла мясную лавку в городе, наняла бедных, которым нечего терять. Мордехай резал скот — не потому что умел, а потому что молчал. Он никогда не спрашивал, зачем она подмешивает в кошерное мясо свинину, зачем варит говядину в свином жире. Он просто делал своё дело.

Но однажды Берта сказала:

— Пусть все знают, что я не боюсь ада. Пусть дрожат, когда покупают моё мясо.

И тогда она сама стала резать. Сначала птицу, потом овец, потом быков. Мордехай стоял рядом, держа факел. Они не целовались тогда. Они просто смотрели — как кровь стекает по земле, как животные бьются в агонии. Иногда Берта падала на колени, опускала руки в кровь и потом терлась щекой о шею Мордехая. Он не отстранялся.

Город заговорил. Раввин предостерегал. Но Берта уже не нуждалась в покровительстве общины. Она купила себе право быть вне закона.

Потом началась война. Не та, что на фронтах, а та, что в душах. Сначала исчезли покупатели. Потом — помощники. Остался только Мордехай. И даже он стал чаще молчать, чем говорить.

Однажды ночью она проснулась — ей показалось, что кто-то стоит у кровати. Но никого не было. Только запах крови. Своей собственной.

— Я устала, — сказала она Мордехаю утром.

Он кивнул. Не спросил «от чего». Он знал.

— Уйдём, — предложил он.

— Куда? В мир, где я не грешница? Такого мира нет.

Она не ушла. Но и дальше жить не могла.

Зимой в город пришла сибирская язва. Потом — голод. Мясная лавка закрылась. Берта заперлась в доме. Мордехай продолжал ходить по двору, чинить изгороди, кормить собак. Но Берта уже не выходила.

Однажды он нашёл её в саду. Она сидела под яблоней, обхватив колени. В руках — нож.

— Я не жалею, — сказала она. — Но страшно.

— Чего?

— Что после смерти будет тишина. И никто не вспомнит, что я жила.

Он сел рядом. Взял её за руку. Впервые за всё время сказал:

— Я вспомню.

Через неделю она пропала.

Её нашли на окраине города, у старого моста. Одежда изорвана, на шее — следы удушья. Рядом — нож и кусок говяжьего мяса с клеймом её лавки.

Говорили, что её убил мясник-соперник. Другие шептались, что она сама покончила с собой. А дети, играя, пели:

Берта резала — не жалела,
Кровь на пальцах — горячая.
Стала тенью — да и скрылась, 
В землю чёрную зарылась.

Мордехай исчез в тот же день. Говорят, он ушёл в лес и больше не вернулся. Но однажды, спустя много лет, к раввину пришёл старик в рваном плаще и попросил прочитать молитву за упокой души Берты Гольдштейн.

— Она была грешницей, — сказал раввин.

— Была человеком, — ответил старик.

И раввин прочёл «Кадиш».

Теперь в усадьбе Берты живёт чужой. Синагога превратилась в сарай. Но по ночам, когда дует ветер с запада, кто-то слышит, будто кто-то режет петуха — медленно, с наслаждением, как будто не хочет, чтобы это кончалось.

А где-то в лесу, под старой сосной, лежит нож с выгравированным на рукояти именем: Мордехай.

И никто не знает — оставил ли он его там сам… или его положили туда руки, которые уже давно обратились в прах.