Выстрел

В сосновом лесу, где располагалось городское кладбище, неспеша шагал Степаныч, суровый дед лет семидесяти. Он хоть и был на пенсии, но всё ещё подрабатывал охранником в "Пятёрочке". Сегодня была особенная дата – он решил проведать могилку своей старухи, потому что прошло ровно три года со дня её смерти. Степаныч долго шёл вдоль кладбищенской дороги, разглядывая деревья и памятники, с удовольствием вдыхая смолистый хвойный аромат.


Оградка за год покрылась слоем пыли и сломанных веток, краска на ней сильно облезла. Степаныч долго пыхтел, приводя всё в порядок, а затем нежно водил кисточкой, нанося второй слой краски. Он так увлёкся, что не заметил, как солнце стало клониться к верхушкам деревьев, наполняя весь пейзаж золотистыми, почти янтарными лучами. Лес постепенно затих, птицы замолчали. Степаныч, кряхтя, разогнул затекшую спину – и тут раздался выстрел!

Степаныч вскрикнул и повалился на землю вдоль могилы. Плечо пронзила жгучая боль, но он сдержал стон и притих. Кто-то грозно крикнул "Эй!" и прошелестел травой где-то совсем рядом.
– Есть кто живой?
Звук шагов стал отдаляться.
"Издевается", – подумал Степаныч.
Наступила тишина. Показалось, что прошла целая вечность, пока он набрался храбрости и встал. Из раны текла кровь. Он плотно зажал ладонью место чуть ниже ключицы.

Дочь Степаныча, Ира – молоденькая худенькая темноволосая девушка лет двадцати пяти, приехала очень быстро. Еле смогла затащить отца в свой крохотный "Vitz". Слегка отдышавшись, она села за руль и повела машину. По пути они долго спорили: Степаныч ни в какую не соглашался ехать в больницу, и пришлось везти его домой. У дома их встретил сын Степаныча, Артём. Он был на нервах и постоянно повторял:
– Папа, кто стрелял? Как это случилось?
Наконец Степаныча уложили на диван, кое-как обработали рану – кровь, кажется, остановилась.

– Давайте забудем, – неожиданно сказал Степаныч, думая о своём прошлом и припоминая все случаи: как ещё при СССР занял у соседа по даче денег и потом не отдал; как получил по лицу от бухгалтерши, которая грозилась, что её муж его убьёт; как недавно уволили напарника-охранника из-за спрятанного батона колбасы, который Степаныч случайно обнаружил...

В дверь постучали. На пороге стоял парень с бумажным пакетом на голове и дырками для глаз. Пошатываясь, он невнятным, но громким голосом спросил:
– Соль есть? – и довольно глупо похихикал.
Ира поспешно принесла солонку. Парень взял её, перевернул, несколько раз тряхнул, высыпал соль на ладонь, приподнял пакет и жадно облизнул, а спустя секунду недовольно пробурчал:
– Это чё?
– Соль. Поваренная, не йодированная – но у нас только такая, – ответила Ира.
– Это дерьмо, а не соль! – грубо заявил незнакомец и отбросил солонку в сторону хозяйки.
Солонка попала ей в грудь – отпружинила от упругих полушарий, затянутых под футболкой бюстгальтером, и упала в вовремя подставленные ладони.
– Артём, Артём! – истерично закричала Ира.
Парень в пакете не стал дожидаться появления Артёма. Спотыкаясь, он бросился вниз по лестнице, с грохотом наступая то на ступеньку, то на её ребро.

Ира закрыла дверь. Степаныч попытался подняться и взволнованно застонал:
– Кто там? Что случилось?..
Ира и Артём поспешили уложить его обратно.
– Папа, не вставай, всё в порядке – просто дверью ошиблись, – торопливо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Парня с пакетом на голове звали Александр. В детстве друзья дразнили его Шуркой, а теперь использовали прозвище "Шустрый". Александр был неплохим парнем, или по крайней мере он сам так считал, к тому же он был из очень приличной культурной и обеспеченной семьи, а жил один в квартире, которую ему купила мама, на деньги, заработанные ещё дедом.

Шустрый вбежал в подъезд, сдёрнул пакет, нажал кнопку лифта и наконец добрался до своей квартиры. Дрожащими от нетерпения руками он попытался попасть ключом в замочную скважину, но таблетка "молли" и алкоголь не давали сконцентрироваться. Тогда он в отчаянии начал колотить в дверь – и вскоре друзья, находившиеся в схожем состоянии, сумели-таки её открыть.
– Ну как, купил соль? – пробурчал открывший.
Но Шустрый, растолкав всех, не снимая обувь, промчался к унитазу. Облегчив желудок, он наконец ответил:
– Не, не купил… Там тётка какая-то не в адеквате. Раньше брал у тех же барыг – и всё норм было.
– Жаль, после такой криповой прогулки расслабиться бы не помешало, – сказал Гоча.

Макс, лучший друг Шустрого, был самым трезвым и оттого волновался больше других:
– Шустрый, а ты бате-то не звонил? Может, стоило ему рассказать…
Шустрый отмахнулся:
– Нет, бате говорить не будем. Узнает – точно убьёт!

Утром этого же дня, когда Шустрый был ещё относительно трезв, опрятно одет и причёсан, к нему приехал отец. Виделись они редко, только по особым случаям, и сегодня как раз был такой – Александру исполнился двадцать один год. Отец обнял сына и сказал:
– Поздравляю. Теперь ты взрослый по любым законам. Позволь, я подарю тебе то, что у нашего маленького, но гордого народа символизирует власть, силу и самостоятельность! – с этими словами он протянул продолговатый кожаный футляр с металлической фурнитурой. Футляр был слишком узок для гитары. Шустрый с неподдельным любопытством открыл его – и лицо его сразу омрачилось.
– Пап, ну зачем мне это? Мы же в двадцать первом веке живём. Что я с ним делать-то буду?
– Честь семьи отстаивать, если придётся! – не моргнув глазом, парировал отец.
– Ладно, спасибо…
Они символически выпили: отец – чаю, а Александр – немного виски из бутылки, прилагавшейся к подарку. И отец уехал на своём новом "Mercedes GLS".

После отъезда отца смартфон пропел привычную мелодию: ре# ля# ре# – ля# ре ля#! Шустрый нажал на значок видеоответа, и на экране появился Макс:
– Ваза, Шустрый!
– Здарово, Максон!
– Го КС, я создал!
– Какой нахрен КС? Ты чё угораешь?
– Да шучу я, с днюхой тебя, братан!
– Во, другое дело! Давай зови Гочу и заваливайте ко мне, покажу чё батя подарил!

Макс и Гоча пришли не одни – по пути подцепили двух недорогих девушек. А через несколько минут без приглашения заявился Дэн со своей новой подружкой. Дэн, как всегда, был одет по-мажорски: белая рубаха, пиджак, брюки со стрелками, длинное чёрное приталенное пальто и лакированные туфли. Его подруга выглядела куда скромнее – в кроссовках, джинсах и спортивной куртке; на его фоне она смотрелась провинциалкой. Дэн протянул руку имениннику:
– Поздравляю, дружище!
– Спасибо! – Шустрый пожал руку и ощутил, что ладонь Дэна не пуста.
– Кушай на здоровье. Только не всё сразу, – тихо, так, чтобы не слышали девчонки, прошептал Дэн и переложил в его руку маленький пластиковый зип-пакет, на дне которого болталось штук двадцать разноцветных таблеток с оттисками смайлов и единорогов.
Шустрый с улыбкой отсчитал ровно семь штук и разложил их перед каждым гостем, затем поставил недостающие бокалы и налил виски. Макс не хотел принимать таблетку – вечером ему предстояло забирать сестрёнку из садика, – но протестовать вслух не стал, боясь, что его загнобят на слабо. Поэтому он первым схватил свою таблетку, поднял бокал и произнёс заранее приготовленный тост:
– Мир – как океан: большой и мутный. Где-то холодный, а где-то – тёплый, с пальмами. И в нём ты можешь стать какой хочешь рыбой: хочешь – акулой, хочешь – окунем. Но главное – не становись раком!
Все дружно заржали. Именно в этот момент Макс незаметно сунул таблетку в карман.
– А если серьёзно – всегда будь выше этого океана и всех этих рыб. Желаю тебе парить над миром, гордо расправив крылья, как альбатрос! Здоровья, братан, и удачи во всём! Ура!
Они чокнулись. Шустрый, Гоча, Дэн и девчонки бросили таблетки в рот и запили виски. Макс лишь приложился к бокалу, сделав вид, что тоже проглотил.

Ира вошла в спальню, где лежал отец, и обнаружила, что под ним вся простыня пропиталась кровью! Она перепугалась:
– Папа, папа, проснись!
Степаныч открыл глаза:
– Что такое? Чего орёшь?..
– Ты истекаешь кровью! Всё, я звоню в больницу!
– Не смей! – прошипел Степаныч, и в его глазах мелькнула такая свинцовая решимость, что она вздрогнула.
– Ладно, хорошо… Только не сердись… – Ира попыталась перебинтовать рану, но кровь сочилась сквозь марлю. – Папа, зажми здесь рукой! Я – за тётей Светой. Держись! Я быстро!

Тётя Света пришла минут через двадцать. Женщина лет пятидесяти, в стёганом домашнем халате, но с профессионально-строгим взглядом. Она принесла с собой стальной медицинский металлический бокс и достала из него инструменты.
– Ну-ка, покажи, Павел, куда тебя угораздило, – сказала она без предисловий, отстраняя взволнованную Иру.
Осмотрев рану, поковырявшись в ней пинцетом, от которого Степаныч скрипел зубами, но не издал ни звука, она выпрямилась.
– Пуля прошла навылет, повезло тебе, старый хрен. Задела мышцу, кость цела. Но грязь занести успел, конечно. Сейчас промою, перевяжу. Антибиотики колоть надо, у Иры есть?
– Есть! – кивнула Ира.
– Ну, тогда жить будешь. А чего в больницу-то не поехал? Ты в розыске что ли?
Степаныч лишь мутно посмотрел на неё и отрицательно помотал головой. После укола сильного антибиотика и повторной перевязки его начало мутить. Жар схватил быстро, и сознание поплыло.

Бред пришёл страшный, липкий. Степаныч метался на потной простыне, выкрикивая обрывки слов.
– Не трожь… отдай… моё…
Ира сидела рядом, меняя холодные компрессы на лбу. Артём стоял у окна, курил, не глядя на отца.
– Карточный долг – дело святое! – хрипел Степаныч.
Потом голос его стал тише, но оттого чётче, словно он кому-то признавался.
– …ну да, я его…
долг же...
...не хотел отдавать…
Ира замерла. Артём медленно обернулся.
– Что он говорит? – шёпотом спросил он.
– …поехали на свалку, за моторным отсеком… думал, попугаю только… а он… полез… ну я и… ломом… один раз…
Тишина в комнате стала густой, как кисель. Только тяжёлое, хриплое дыхание больного.
– …закопали там же… под кучей шин… никто…
Ира подняла на брата огромные, полные ужаса глаза. Артём молча потушил о подоконник окурок и отвернулся, глядя в тёмное окно. В нём всё похолодело.

Вечером того же дня, допив виски, Шустрый решил, что лучший способ опробовать подарок – выехать на природу.
– Батя подарил игрушку, – сказал он Максу и Гоче, – надо её обкатать. Знаю отличное место – лес рядом с кладбищем. Там шикарная поляна, земляника, белки, сосны. Чистая сказка.

Вызвали такси. Водитель, бородатый мужик в кепке, удивлённо поднял бровь, когда парни попросили проехать кладбище насквозь и свернуть на грунтовку направо.
– Там дорога кончается, ребята. Дальше только пешком.
– Нам туда, – уверенно сказал Шустрый, поглаживая кожаный футляр на коленях.
Таксист пожал плечами, взял деньги и, развернувшись на узкой дороге между оград, укатил обратно к городу, оставив троих парней и подругу Дэна на краю глухого леса.

Воздух был действительно прекрасным – пахло хвоей, прелой листвой и тишиной. Поляна, к которой они вышли через пятнадцать минут ходьбы, и правда была просторной и солнечной. Лес вокруг казался сказочным, солнце клонилось к верхушкам деревьев, наполняя весь пейзаж золотистыми, почти янтарными лучами.

– Ну что, братаны, смотрим! – с придыханием сказал Шустрый и, усевшись на пень, с торжественным видом открыл футляр.
На бархатном ложе лежало красивое, даже изящное ружьё. Приклад с резьбой, позолоченная фурнитура, длинные, синеватые стволы. Охотничий двуствольник. Дорогая, статусная вещь.
– Ух ты… – выдохнул Гоча.
– Вот это ствол! – присвистнул Макс, на мгновение забыв о своей трезвости.
Подруга Дэна, которую звали Катя, молча смотрела, скрестив руки на груди.
В этот момент на соседней сосне, метрах в двадцати от них, зашевелилась рыжая белка. Она устроилась на суку и, не обращая на людей никакого внимания, принялась грызть орешек, быстро-быстро перебирая лапками.
– Идеальная мишень! – радостно прошептал Шустрый.
Он встал, неумело взвёл курок, ощутив приятную, тяжёлую упругость механизмов, и приложил приклад к плечу. Прицелился. Чёрная бусинка-глаз белки попала на мушку. Палец лег на спусковой крючок. Он уже начал плавно тянуть его на себя, задерживая дыхание.
Внезапно Катя резко шагнула вперёд и оттолкнула его руку в бок.
– Не надо! – почти крикнула она.
Выстрел грянул неожиданно громко, разорвав лесную тишину. Ружьё дёрнулось. Пуля с визгом унеслась в чащу. Белка метнулась и исчезла в кроне.
– Ты чего, дура?! – заорал Шустрый, обернувшись к ней с перекошенным от злости лицом, но вдруг осёкся, услышав человеческий крик!
– Зачем её убивать? Она же живая! – проговорила Катя и тоже внезапно стихла.
Потом грозный мужской голос на кладбище вдруг выкрикнул:
– Эй! Есть кто живой?
Шустрый максимально быстро сложил ружьё, Макс уже вызывал такси, а Гоча тихо прошептал:
– Валим отсюда.

Местный могильщик, мужик по имени Серёга, уже заканчивал копать очередную яму на новом участке. Работал не спеша, привычно. Лопата со стуком отскакивала от глины. Он уже почти докопался до нужной глубины, как вдруг услышал приглушённый, но отчётливый хлопок выстрела где-то в глубине леса, за кладбищем. Поднял голову. Через долю секунды – короткий, высокий свист чего-то, пронесшегося очень близко над головой, и сразу за ним – глухой удар, чей-то сдавленный, больше удивлённый, чем испуганный, выкрик, и звук падения тела в кусты.
Серёга замер. Потом быстро, цепляясь сапогами за стены ямы, выбрался наружу. Прислушался. Тишина. Только ветер в вершинах сосен.
– Эй! – крикнул он в сторону леса. – Есть кто живой?
Ответа не было.
Он взял лопату покрепче и пошёл в ту сторону, откуда донёсся крик. Прошёл метров пятьдесят, оглядывая каждую сосну, каждую кочку. Ничего. Ни лежащего человека, ни следов крови, ни обронённых вещей. Только сломанная ветка да примят папоротник, будто кто-то недавно здесь прошёл. И всё.
– Наверное, показалось… – пробормотал Серёга, но внутри скребла тревога. – Или подстрелил кто кого… и утащил.
Он ещё немного постоял, потом, плюнув, вернулся к своей яме. Работу бросать нельзя. Но копать дальше ему было как-то не по себе.

Степаныч очнулся только вечером следующего дня. В комнате горел тусклый ночник. Жар спал, тело было ватным и пустым, но боль в плече притихла, превратившись в тупую, ноющую ломоту. Он помнил, как Света его перевязывала, помнил укол… а потом – провал. Обрывки кошмаров мелькали в памяти, но не складывались в картину.
Он медленно повернул голову. В кресле у его кровати, склонившись, спала Ира. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Артём. Когда их взгляды встретились, он тихо спросил:
– Папа, ты… ты убил человека?
У Степаныча не хватило сил, чтобы ответить. Он лишь тихо застонал, прикрыл глаза, но из-под его век предательски покатились слёзы.