Собираю в Антологию

В детский сад

В детский сад впервые завтра
Мама поведёт.
Говорит, что там, представьте,
Новый самолёт!

Сильно хочется, конечно,
Полетать на нём!
Но, пугает бесконечность
Зрялежанья днём.

Что такое «запеханка»? –
Мучает вопрос.
Если это ком из манки –
Ешьте, кто принёс.

Не смогу косым зайчонком
В праздник выступать:
Стыдно взрослым, но ребёнком
Хвостиком махать.

Утром спрашивает мама:
– Ты готов, пилот!?
Был ответ немного странный:
– Не хочу в полёт.

Я люблю свой трёхколёсный
Конь-велосипед!
Самолёт – фанера просто,
В нём мотора нет.

Ласковый оберег

Ровно на первое декабря
Сфера включила снег:
Дал одеяло совсем не зря
Ласковый оберег.

Землю уставшую он укрыл:
Летних трудов жара
Так утомила, что мало сил.
Хватит, уже пора.

Небо с Григорием кружат вальс,
Рад календарь любви!
В ней декабри получили шанс,
Слившись в один, творить.

Я Россия

Я — Россия, я — вопрос, я — из рая,
Мне десяток сотен лет, я — без края,
Я живу как подал Бог, не стараясь,
Не в теплице на холме, а в сарае.

Я не первая в строю, не вторая,
Мне азарт не по плечу — не играю,
Говорят со всех сторон, что стара я,
Утверждая день и ночь — не права я.

Я не верю голосам — пусть вещают,
Никогда я не машу зря мечами,
Приходите, накормлю званцев щами,
Напою своих гостей пряным чаем.

Посидим, поговорим под часами,
По партнёрам, видит Бог, я скучаю,
У меня полсотни лет за плечами
Без войны и безутешной печали.

Огорчает, что любимые дети
Льнут как мухи на вещания эти.
Им бесплатно раздают по конфете …
Устою ли я — Россия на свете?

Мы о золото пачкаем душу

Я живу на бегу, суетливо,
занят только любимым собой,
улыбнусь полумаской счастливой
всем идущим со мной вразнобой.

Мой барьер ничего не добился –
били взгляды убогих в упор,
перед каждым зияли копилки,
разделяя гламур и позор:

вот консервная ржавая банка,
блюдце старое с черной каймой,
молью битая шапка-ушанка,
с краю – рюмка на ножке хромой.

Пальцы шарят в кармане монеты,
спел стаканчик приветливо: донн-н-н,
мне отпущен был, батюшки – светы,
благодарный, чуть видный, поклон.

Из густой бороды прозвучало
хрипловато: "Храни вас Господь."
Я такого не слышал с начала
целой жизни. Барахталась плоть.

Ухожу, а внутри неспокойно:
я холодный, пустой человек
или грешник, без Бога, безвольный,
полный каши в пустой голове?

Сердце слёзы лечебные сушит,
из глубока слова достаёт:
чистым золотом пачкаем душу,
о несчастных мы чистим её.

Мир на себя запредельно зол

Этот «безумный, безумный мир»* –
Снова на грани большой беды.
Жадно добрался до чёрных дыр,
Чтобы урвать за свои "труды".

Ложь разрывает планетный мозг,
Что сам себя обмануть готов.
В сумме голов здравый смысл промозг,
Он не рождает понятных слов.

Мир на себя запредельно зол:
Драку с собой хоть сейчас начнёт.
Мушкой в висок направляет ствол,
Чтоб завершить меж собой расчёт.

Комар и черепаха

Он влюбился в неё
Сразу влёт и с размаху,
Его сердце поёт:
Пьёт Комар Черепаху.

Как кутёнок слепой,
Глупой мордочкой тычась,
Присосавшись взапой,
Он не чувствовал сытость.

Та любила его
Вполувдох-вполувыдох:
Не сказав ничего,
Указала на выход.

Поняла: допекло
Комариное пенье,
Уползла, где тепло,
И ни звука, ни тени.

А затем, как в кино:
Чёрный Ворон-красавец
Обнимает крылом
Черепаху, мерзавец.

Пропищав брачный марш
Мендельсона прощальный,
Удалился комар
На болото печально.
*
Тихо скрипнула дверь,
Неожиданно рано,
Оглянул, что за зверь,
Непонятный и странный.

Показались глаза
Вдруг до боли знакомы,
Прокатилась слеза
У него, вплоть до комы:

-Заходи, Черепа…,
Где же прочный твой панцирь?
*
Не забыты тропа
И небесные танцы.

Я люблю

Люблю порядок – сферу силы воли,
от жизни брать не всё, а только долю,
целебный труд во имя созидания,
высокий дух и дерзкое сознание,
большие цели, счастье перспективы
в сибирской дали, развитой, красивой,
затраты сил в великое движение,
расцвет наук, несущих достижения,
надёжность дружбы множества народов,
взаимопомощь в тяготах, невзгодах,
в суровый час невиданную жертвенность
и наших мам терпение и женственность.

Формат, линейка, скорлупа

Свобода с языка слетает гулкой стаей
И рвётся в облака в густой туман плутать,
Сама себе нужна, умна и твёрдо знает:
Обязанность — формат, линейка, скорлупа.

Полёт без тормозов очнулся диким ветром,
Упавшие дома кричат на Морзе: SOS!
Гиганты — города в секунду стали ретро,
Как будто любодей поцеловал взасос.

Морская гладь встаёт внезапной мокрой глыбой,
Навечно запретив блаженство кораблей,
Стальные корпуса ломает как на дыбе.
Свобода от всего командует: добей.

Мои звёзды

Когда не можется,
Когда усталость,
И путаница странная со смыслами.
Хватаю руль
И еду в ночь
Делить со звёздами глубокое безмыслие.

Лопатки в землю,
Глаза – экраны,
И гроздья звёздные играются с сознанием.
Протянешь руки –
Они здесь рядом.
И неожиданно откроется признание:

– Мы здесь с тобою,
Тебя мы видим,
А бесконечность нам дана для отрезвления
От суеты,
Порожних целей,
Отрыжек, переполненных презрением.

И снова руль,
Долга дорога,
И камертоны звёзд отсеивают лишнее.
Глубокий сон,
В порядке дух.
И не потребовались мятые наличные.

Зеркала

Зеркала – очень просто: стекло, амальгама.
Бросишь взгляд, а навстречу спешат двойники.
Неразгаданность смысла неявных обманов
Прячут молча в себя за экран тайники.

Двойники – это кто: отражённые сути,
Или мой разделившийся видимый дух,
Многорядье желаний, не в меру раздутых,
Либо клоны мои, не обретшие слух?

Есть вопрос: можно с вами со всеми общаться?
Крепко руки пожать, говорить по душам,
С интересом узнать, как живёте вы, братцы
За прозрачной границей нигде – где-то там?

Изумлён: вас немало таких особливых,
Не рождается дружба, и каждый – один.
Выходите в реальность, и я, коллективный,
Поведу мир людей в перспективу глубин.

Любимой женщине

Я целую тебя от макушки до пяток,
Чистый воздух густеет от слов о любви.
Мне в разведку нельзя – не бываю я краток.
Шепчут губы твои: говори, говори!

Утонули друг в друге горячие взоры,
Влагой верящих глаз возбуждая пожар,
Напряженье искрит неуклонно и споро …
Вдруг разящая вспышка, как тысяча фар!

Иисус произнёс: «Вы в единое тело
Неземною любовью навеки слились.
Я приглядывать рад, чтоб оно претерпело
И бездонную глубь, и парящую высь!»

Года, часы, минуты

Вырисовываю эллипс возле Солнца
я, притянутый к Земле, себя отдавшей,
а когда кривая длинная замкнётся,
говорят, что становлюсь на годик старше.

А не зря часы придумал математик,
оцифровывая в биты непрерывность,
посчитал бы кучу денег под кроватью
и отнёс, счастливый, их на ушлый рынок?

В честь чего ему года, часы, минуты?
(Не нуждается во времени природа).
Я тащу его с трудом, в дугу согнутый,
а вокруг кричат: свобода, брат, свобода!

С Новым Годом я знакомлюсь календарным,
старый тоже назывался годом новым,
и куда сейчас убрать его, в казарму,
чтоб мычал: «Подъём»! под утро как корова?

Время — жизни беспощадный обладатель:
опоздания не терпит, злится очень,
заставляет вспоминать былые даты,
за которыми прохлада, сырость, осень.

Может, лучше покатаемся по кругу,
не считая, сколько их уже случилось?
Бесконечность объявлю своей подругой,
а из памяти навеки вытру числа.

Половина и целое

Ощущал себя
Ровно половиной,
Мамочку любя
Мордочкой ранимой.

Как же целым стать? —
Вот вопрос вопросов.
Хватит грудь сосать —
Я почуял носом.

Повзрослеть пора,
Стать самим собою,
Перестать играть
Роль цветных обоев.

Половина–2 —
Вот мой недостаток, —
Понял я едва,
Уходя в осадок.

Я её искал
Как иголку в стоге,
На вершинах скал,
На пути-дороге.

Всё не так, не то
В море половинок,
Голову ничто
Не взрывает миной.

Вдруг прошла она
Лёгкой светлой тенью …
Понял из окна —
Это не виденье.

Вот и собран я
В целое, живое.
В перспективу дня
Нас уходит двое!

Оазис

На закате иду по бульвару Заречному,
Средь бетонных коробок живому оазису,
Улыбаюсь взаимно счастливому встречному,
Поглощая охапками порции радости!

Фонари часовыми построились в линию,
С красным кругом готовые дружно соперничать.
Вдоль дорог пешеходных уставшие лилии
Как молитовку шепчут: «Спасибо Копернику».

Замечтался: вот сосны с ветвями зелёными,
Стайки белых берёз непривычно безлистные,
На краю — уголки с полуголыми клёнами.
У порога зима с белизной бескорыстною.

Тишина обнимает бродягу-прохожего,
Забывает душа все пути автострадные:
Не сидит пятой точкой в сидении кожаном,
На ковре-самолёте летит между странами.

Нарождаются мысли о жизни хорошие,
Оформляются в строки простые и складные,
Тут как тут и великие буквы-горошины.
Растворяются в звёздах все думы надсадные.

Сначала

Не поётся сначала наша песня в мажоре –
До – зарёй отзвучала, Ре – осталась в миноре.
Ми – сцепилась с бемолем:  кто присвоил полтона? –
Мой мажор недоволен, ты пирата потомок?

Фа – диез не по нраву – высоко, как на небе:
– Быть собой – моё право! Мне бы корочку хлеба.
Соль уселась на рану, рана воет от боли:
– Вызывайте охрану! Нет свободы у соли.

Ля – лялякает с басом, ключ скрипичный забыла,
Хоть рассказывай басню. Си вздыхает в затылок:
– Досиплю вашу песню на виду у причала,
Нотный мир слишком тесен… Не бывает сначала.

Чайник

Тихо вползает
в пламя двуликое
жалкое брюхо
рыхлого чайника.
Чуть подкипая,
жалобно фыркая,
вспомнил проруху
с дыркой нечаянной:
 
хвастался важно
силой кипения,
паром из носа,
свистом пугающим;
высох от жажды:
влага бесценная
хлёсткою дозой
вышла бахвалиться.
 
Вмиг покраснела
кожа железная,
рана открылась
болью пожизненной:
высохло тело
(нет его, прежнего),
канули силы,
мысли разжижены:
 
что сотворил я
в гордости бешеной? –
Был ли я лучшим? –
Не был, наверное.
Мне говорили
в ухо, конечно же:
совесть замучит
душеньку скверную.