Фреска времени

В мастерской пахло временем. Не пылью, нет — именно временем: терпкой смесью ладанки, старого дерева и масляных красок, которые Алиса методично наносила на треснувшую фреску шестнадцатого века. Каждый мазок был диалогом с тысячелетиями, каждое движение кисти — попыткой склеить то, что рассыпалось навсегда.

«Важно не игнорировать потребности ребенка и вовремя оказать помощь», — пронеслось в голове, и рука дрогнула. Синий пигмент лег чуть кривее, чем планировалось. Алиса отложила кисть, вытерла ладонь о хлопковый фартук. Ребенок. Этому ребенку на фреске было лет девять, он держал за руку мать, а золотой нимб над его головой рассыпался, как рассыпалось всё.

Она взглянула на телефон. Три пропущенных от Лео. Лео, который был прошлым. Лео, который внезапно снова стал настоящим, появившись на пороге неделю назад с словами: «Я изменился». Как эта фреска, подумала тогда Алиса. Трещины замазаны, но структура та же.

«Странно и одновременно: помните, что нет ничего важнее Вашего здоровья, жизни и времени». Гинеколог говорила это месяц назад, глядя поверх очков. Алиса слушала и думала о том, как странно — внутри нее росло время. Новое время. Не запланированное, не ожидаемое. От Лео. От прошлого, которое вернулось на три ночи и оставило после себя будущее.

Она не рассказала ему. Ждать, молить и ускользать — это было про нее сейчас. Она ждала, когда страх сменится уверенностью. Молила — не Бога, а само мироздание — дать сил. Ускользала от разговоров, от встреч, от вопросов в собственной голове.

«Жизнь меняет только тех, кто был готов к этому еще до всего этого и никак иначе». А была ли она готова? Она, реставратор, чья жизнь — это возвращение к первоисточнику, к тому, что уже было? Она, которая умела чинить прошлое, но так и не научилась строить будущее?

Дверь в мастерскую скрипнула. Алиса не обернулась. Узнала шаги.

— Ты не отвечаешь, — сказал Лео. Его голос по-прежнему ложился на душу, как теплая акварельная заливка. Глубоко, до самых краев.

— Работаю.

Он подошел, встал рядом, рассматривая фреску. Его дыхание смешалось с запахом времени.

— Ты всегда умела находить радость в моменте, — тихо сказал он. — Помнишь, как мы в Венеции просто сидели на ступеньках, ели мороженое и не думали ни о чем? Твое женское умение, ты говорила. Получать радость от момента и не заглядывать в будущее.

— Я говорила много чего, — Алиса взяла новую кисть, тонкую, для прорисовки волос. — Будущее все равно наступает. Независимо от того, заглядываешь ты в него или нет.

Наступила тишина, наполненная невысказанным. Лео изучал ее профиль, ее сосредоточенное лицо, тень усталости под глазами.

— Я пришел, потому что не могу иначе. Я отдалялся все эти годы, пытаясь стать кем-то. А теперь хочу приблизиться. К тебе.

«Приближаться, отдаляясь». Да. Это про них. Вечный танец-маятник.

— Зачем, Лео? — она наконец посмотрела на него. — Чтобы через полгода снова найти причину ускользнуть? Моя жизнь — вот она. Трещины, клей, пыль веков. Ты же любишь все блестящее и новое.

— Моя жизнь изменилась, — он сказал это так просто, что у Алисы сжалось сердце. — Я понял, что блеск — это всего лишь слой лака. А под ним может быть пустота. Или… что-то настоящее. Как здесь.

Он обвел рукой мастерскую: стеллажи с банками, столы, заставленные склянками, огромное окно, через которое лился вечерний свет, золотя частички пыли.

— О чем ты? — прошептала она.

— О том, что я устал быть проекцией. Хочу быть основой. Холстом. Может быть, даже старым, потрескавшимся, но тем, на котором что-то настоящее пишется.

Алиса почувствовала, как что-то тает внутри. Ледяная скорлупа страха дала первую трещину. Она положила руку на еще плоский живот. Миссия и призвание. Ее призвание было спасать прошлое. А миссия? Миссия, похоже, заключалась в том, чтобы дать шанс будущему.

— Я беременна, — сказала она в тишину мастерской. Слова упали, как капли клея для фрески, намертво склеивая этот момент.

Лео замер. Его лицо стало полотном, на котором мелькали эмоции: шок, непонимание, просчет — и наконец, чистое, немое изумление.

— От… меня? — глупо спросил он.

Алиса кивнула, не в силах говорить.

Он медленно опустился на стул, провел руками по лицу. Потом поднял на нее взгляд. И в этом взгляде не было паники. Не было бегства. Было то самое изумление, перетекающее в невероятную, почти священную серьезность.

— Вот оно, — прошептал он. — Будущее. Оно уже здесь.

— Я боюсь, — призналась Алиса, и голос ее дрогнул. — Я не знаю, как быть матерью. Я знаю, как восстановить краску на лике святого, но не знаю, как… любить живого человека, который будет полностью от меня зависеть.

— Ты будешь собой, — сказал Лео твердо. Он встал, подошел, осторожно взял ее замызганные краской руки. — Не повторяясь. Ты не будешь повторять ошибок своей матери, моей матери. Ты будешь Алисой. Которая видит красоту в трещинах. Которая не боится тишины и кропотливой работы. Которая понимает, что иногда, чтобы что-то сохранить, нужно сначала остановиться. Сколько нужно позволять себе отдыхать, чтобы лучше работалось? Столько, сколько нужно. Мы научимся.

Она смотрела на их сплетенные руки. Его — сильные, с длинными пальцами пианиста. Ее — исцарапанные, вечно в пятнах, но точные и чуткие. Быть собой. Оставаться, уходя. Она всегда уходила в работу, в прошлое. Теперь ей предстояло остаться в настоящем. И не просто остаться — построить дом на этой земле.

— И как только старость вступит в свои владения, то мы сразу же увидим, в чем ее основная разница от молодости, — вдруг с улыбкой сказал Лео, цитируя ее же давние слова, которые она когда-то написала ему в письме.

— Верить в клятвы, не шутя, — закончила она фразу.

— Я не шучу, Алиса. Я здесь. Приближаюсь. Навсегда.

Он поцеловал ее ладони, и она почувствовала, как время в мастерской сдвинулось. Оно больше не текло только в прошлое, к фрескам и иконам. Оно понеслось вперед, к этому ребенку, к этому человеку перед ней, к их общему, непредсказуемому, треснутому и прекрасному будущему.

«И дело здесь вовсе не во внешнем виде», — подумала она, глядя на его поседевшие виски и свои крапленые краской ногти. Дело было в готовности принять трещины — и в желании склеить их во что-то целое, новое, свое.

Она посмотрела на фреску. Ребенок с золотым нимбом смотрел на нее с глубочайшей, тысячелетней мудростью. Алиса улыбнулась ему в ответ. Потом повернулась к Лео.

— Поможешь мне закончить? — спросила она. — Здесь нужно аккуратно нанести голубую лазурь. Это небо. Новое небо.

Он кивнул, и в его глазах отразилось то самое небо — бездонное и полное обещаний. Они стояли среди запаха времени, держась за руки, на пороге всего, что им предстояло создать вместе. Сначала — небо на фреске. А потом — жизнь.