Сквозь вспышки

Дождь стучал по крыше «Жигулей» шестёрки, будто отбивая морзянку забытого шифра. Лёха не включал дворники — ему нравилось, как мир за стеклом расплывается в акварельные пятна, теряя чёткие границы. На пассажирском сиденье лежал потрёпанный томик Гоголя, на заднем — гитара без струн. Багаж знаний. Опыт. Хлам, который называют душой.

Он ехал с репетиции. Вернее, с того, что когда-то было репетицией, а теперь стало ритуалом ожидания. Его группа разваливалась полгода, последний барабанщик ушёл в таксисты. «Музыка не кормит, Лёх». А что кормит? Лёха водил ночные такси, чинил чужие гитары и чувствовал, как что-то важное медленно утекает сквозь пальцы, как песок. Вдохновение. Та самая девушка, которая когда-то обняла душой. Теперь он лишь изредка ловил её запах в метро, в случайном аккорде из открытого окна, в шепоте дождя. Она мелькала и исчезала, не оглядываясь.

Машина выехала на набережную. «Давно стихами говорит Нева», — прошептал Лёха своему отражению в мокром стекле. Он помнил эти строчки, написанные в девятнадцать, на обрывке газеты в общежитии консерватории. Тогда весь мир был строкой, которую нужно только записать. Теперь мир был счётчиком такси и просроченными квитанциями.

Внезапно в боковом зеркале — вспышка. Ослепительная, режущая. Не фара, а именно вспышка, будто кто-то выстрелил молнией. Лёха инстинктивно рванул руль влево, машину занесло на мокром асфальте. Сердце колотилось где-то в горле. Он вырулил, остановился у тротуара, дрожащими руками достал сигарету. Глупость. Галлюцинация от усталости.

Из темноты дождя к машине подошла девочка. Лет десяти, в промокшем до нитки красном плащике, с огромным, явно не по размеру, рюкзаком. Постучала в стекло.

— Подвезёте? — её голос был не детски усталым.

Лёха кивнул. Девочка влезла на пассажирское сиденье, сбросила рюкзак, из которого донеслось жалобное «мяу».

— Кот?
— Котёнок, — поправила девочка. — Учу его говорить. Пока безуспешно.

Лёха фыркнул, завёл двигатель.
— Куда?
— На острова. Летний сад, если можно.

Они ехали молча. Дождь стихал. Девочка смотрела в окно, будто читала знакомую книгу.

— Ты откуда цитату знаешь? — неожиданно спросила она.
— Какую?
— «Весь Летний сад — Онегина глава. О Блоке вспоминают Острова…» Это же ваше.

Лёха остолбенел.
— Откуда ты…?
— У меня хорошая память. И свой багаж, — она похлопала по рюкзаку, откуда снова послышалось «мяу». — Вы тогда написали это, но не дописали. А зря. Стихотворение должно было заканчиваться вспышкой.

По спине Лёхи пробежали мурашки.
— Какая вспышка?
— Та самая. Которая ночью, на встречке. Меньше секунды. После неё или темнота, или… всё меняется.

Лёха резко притормозил.
— Кто ты?
— Слушай, — перебила она, и её голос вдруг стал не по-детски серьёзным. — Ты же любишь скорость. Настоящую. Не на трассе. Ту, когда решаешь — жить или просто существовать. Сейчас пусто. Встречка свободна. Докажи, что ты ещё тигрёнок, а не киска.

Он посмотрел на неё. В её глазах отражались огни города, но за ними будто горел другой свет — холодный, далёкий, как свет звезды, дошедший уже после её смерти.

— Это безумие.
— Это источник, — сказала девочка. — Твой источник. Ты же просил указать их все. Вот он — последний. Страх. Скорость. Край. Мгновение до вспышки.

И Лёха понял. Понял, что эта ночь, этот дождь, этот ребёнок с котёнком — не случайность. Это та самая девушка-вдохновение. Она пришла не с цветами и улыбкой. Она пришла с испытанием.

Он резко развернул машину на пустой улице. Выжал педаль газа. «Жигули» взревел, рванув вперёд. Дома, фонари, отражения в лужах слились в сплошную полосу. Девочка молчала. Ветер выл в щелях. Сердце билось в такт оборотов, сливаясь с рёвом мотора в один чистый звук — звук полёта.

И тогда он увидел её. Встречку. Дальний свет фар, растущий со скоростью пули. Вспышка.

Она вобрала в себя всё: и дождь, и ночь, и страх, и восторг. Она была беззвучным криком вселенной.

А потом — темнота.

Тихая, густая, бархатная. Ни боли, ни страха. Только покой.

Лёха открыл глаза. Он сидел в машине, припаркованной у решётки Летнего сада. Рядом было пусто. Ни девочки, ни рюкзака. На пассажирском сиденье лежал томик Гоголя, а поверх него — клочок бумаги. Детский почерк:

«Эй, не стойте слишком близко —
Я тигрёнок, а не киска.
Счет предъявлен. Жизнь — сдана.
Зачтено. До дна.»

И телефон. Который не звонил три месяца. На экране горело имя продюсера маленького независимого лейбла.

Лёха вышел из машины. Дождь кончился. Воздух пахл мокрой листвой и рекой. Он подошёл к решётке сада, за которой угадывались тёмные аллеи. «Весь Летний сад — Онегина глава».

Сзади, в кармане, запищал телефон. Он достал его, глядя на воду. Нева текла медленно, неся в себе отражения фонарей, как строки недописанного стихотворения.

— Алло? — сказал Лёха, и его голос прозвучал чуждо, ново, без следов усталости.

В трубке что-то говорили. Что-то о демо-записи, которую кто-то услышал в сети. О свежем звуке. О шансе.

Лёха смотрел на воду. Где-то там, в глубине, ещё мерцала та самая вспышка. Не конец. Начало. Источник.

— Да, — ответил он в трубку. — Я слушаю. Я готов.

И где-то в городе, на пустой крыше, девочка в красном плащике отпускала котёнка. Тот делал пару неуверенных шагов и говорил:

— Мя… мячик.

Девочка улыбалась. Ещё один зачёт был сдан. Ещё один тигрёнок вспомнил, кто он. Она поправила рюкзак, полный чужих страхов, чужих талантов, чужих недописанных строк, и шагнула в сторону следующей вспышки, следующей ночи, следующей скорости. Их было ещё так много. Целый город. Целая жизнь.