Английский паспорт с итальянской визой

.





p.s./ фактически полностью проявился сборник посвященный данной сонетной вариации
1. Культурное наследие – порядка 150 авторов и 400 текстов (требуется вычитка)
2. Палимпсест – диалоги эпох (в данный момент идёт активная наработка материала)
3. Современные авторы (летние наработки 2025 года, требующие большего представительства авторов)
4. Критический материал (нарабатывается)
 





АНГЛИЙСКИЙ ПАСПОРТ С ИТАЛЬЯНСКОЙ ВИЗОЙ:
двойственная природа сонета Уайетта или русская – сонета Григорьева?

Теоретизирование литературы – великая, самонадеянная попытка набросить сетку координат на безбрежный океан слова, с незапамятных времён оперирует такими массивными, привычными глазу пространствами, в нашем случае такими, как «итальянский», «французский» и, отстоящий несколько в стороне, «английский» сонет, которые разделены  подобно тектоническим плитам, проливом между секстетом, состоящим из двух терцетов и секстетом, состоящим из катрена и дистиха. Если это признать, то существует – точнее, должна бы существовать  –  земля, не попавшая на академические карты, перешеек, соединяющий эти две категории суши и тем самым изменяющий саму идею их формальной раздельности. Этой terra incognita, этой terra damnata, вытесненной на периферию поэтологических трактатов, является форма, известная под скромным, ни к чему не обязывающим названием «сонет Уайетта» с его схемой рифмовки abba abba cddc ee, –  структура, представляющая собой свидетельство метаморфозы, момент превращения, в котором свершился исторический процесс перехода от континентальной строгости (abba abba ccd eed) к островной свободе (abab cdcd efef gg), процесс, осуществлённый не в теории, а во плоти стиха. И тот факт, что литературоведение, стиховедение, историческая поэтика, эти бдительные стражи культурной памяти, на протяжении более столетия позволяли себе смотреть сквозь пальцы на явление, представленное в русской словесности высшим поэтическим светом Серебряного века, явление, воплощённое в трудах более сотни знаковых поэтов и в четырёх сотнях текстов (и это лишь по предварительной, неизбежно неполной выборке), заставляет усомниться не столько в значимости самого предмета, сколько в адекватности инструментов, которыми осуществляется попытка этот предмет постичь, и в самой парадигме взгляда, который, подобно плохо настроенному телескопу, упорно наводится на звёзды первой величины, игнорируя целые созвездия между ними.

Попробуйте, в самом деле, задать себе мучительный, требующий честного ответа вопрос – почему столь представительный корпус текстов, столь органично вписавшийся в золотой фонд национальной поэзии, оказался выключенным из серьёзного теоретического осмысления? Почему аппарат гуманитарных наук, с его претензией на тотальность и системность, проглядел структурную и историко-культурную аномалию такого масштаба, словно филологический взор, воспитанный на бинарных оппозициях, принципиально не способен уловить оттенки, переходные состояния, формы-гибриды, формы-посредники, которые, как известно любому биологу или лингвисту, часто представляют наибольший интерес для понимания эволюции? Может ли в подобной ситуации автор, поэт или исследователь, доверять авторитетному, канонизированному мнению, если оно демонстрирует столь вопиющую слепоту к очевидному, к материально присутствующему в текстах, к тому, что можно буквально сосчитать, выписать в таблицу, подвергнуть сравнительному анализу? Вопросы эти, при всей их кажущейся риторичности, проникнуты особой, экзистенциальной грустью, поскольку они обнажают трещину в самом основании наших представлений о литературном процессе: реальная практика стихосложения, в данном конкретном случае – практика сонетного творчества, оказывается лишённой адекватного теоретического описания, и самой возможности иметь незыблемую, «базовую теоретическую неоспоримую опору», которая могла бы служить точкой отсчёта для нового витка развития, для честного диалога с традицией, который не сводился бы к простому выбору между «петраркистской» и «шекспировской» моделями, как между двумя полюсами мифической оси, не оставляющей места для всего богатства реального исторического движения.

Это умолчание науки, нежелание видеть переходную форму  –  сонет Уайетта, в котором вторая катренная часть (cddc) уже отрывается от логики октавы, предвосхищая динамику отдельных катренов английской схемы, а заключительное дистих (ee) служит кульминационным аккордом, проявляет симптом более глубокого недуга: страха перед сложностью, перед тем, что разрушает удобные классификационные схемы. Ведь признать значимость этой формы  –  значит признать, что история жанра   состоит не из смены одной готовой модели другой, а из непрерывного потока экспериментов, взаимовлияний, неудач и находок, в череде которых «канон» есть лишь позднейшая, ретроспективная абстракция, насильственно накладываемая на пеструю ткань реальности. Сонет Уайетта  – это не отклонение; это воплощённый в метре и рифме поиск нового баланса между нарративной замкнутостью итальянского сонета и эпиграмматической афористичностью английского, между медитативной протяжённостью и драматической остротой. Его повальное, почти инстинктивное усвоение поэтами Серебряного века  –  эпохи, одержимой проблемами формы, границ жанра, диалогом культур, –  является красноречивейшим свидетельством его органичности для решения определённых художественных задач, которые ни «чистый» итальянский, ни «чистый» английский сонет не могли решить с той же степенью эффективности.

Игнорирование этой значимой формальной величины ставит под сомнение не только компетентность историко-литературного дискурса, но и его способность к обновлению в «современных реалиях», которые как раз и требуют от теории гибкости, внимания к маргиналиям и умения слышать голос самой поэтической материи, а не голос устаревших учебников. Молчание о сонете Уайетта – это молчание о целом пласте русской поэтической культуры, о важнейшем механизме усвоения и трансформации западноевропейской традиции, наконец, о самом процессе творчества как области постоянного выбора и изобретения форм, а не следования готовым паттернам. И пока это молчание не будет прервано подробным, скрупулёзным, лишённым предубеждения исследованием, всякая теория сонета будет оставаться неполной, ущербной, а практикующий поэт  –  лишённым того самого полноценного инструментария понимания, который только и позволяет совершать сознательные, а не случайные открытия в рамках, казалось бы, исхоженного вдоль и поперёк жанрового пространства.

 
ГРИГОРЬЕВСКИЙ МАТРИКС:
инвариант и его многочисленные реализации

История любого жанра всегда – нескончаемая и жестокая война между инерцией канона и энергией индивидуального произвола, между гранитным ложем русла и своеволием вод, стремящихся это ложе размыть, изменить или хотя бы украсить собственной пеной. Фигура Аполлона Григорьева в этой перспективе предстает не одним из рядовых, хотя и талантливых, мятежников, а стратегом, партизаном, захватившим и удерживающим весьма специфический плацдарм на карте поэтических форм: а именно, ту самую переходную, маргинальную, полупризнанную вариацию сонета, чья схема рифмовки, будучи записана формулой abba abba cddc ee, ничего не говорит непосвященному, а для посвященного являет собой взлетную полосу, с которой, оттолкнувшись от твердой почвы традиции, можно совершить головокружительный пируэт в воздушное пространство чистой игры. И тот прискорбный, хоть и предсказуемый факт, что отечественное литературоведение,  мастодонт филологической мысли, десятилетиями предпочитает обходить данное явление молчанием, – словно бы боясь, что признание творческой мощи Григорьева в сфере формального эксперимента нарушит стройный, выхолощенный пантеон, в котором каждому отведена роль статиста при главных героях, – выдает не столько скудость исследовательского воображения, сколько глубинную, почти метафизическую боязнь хаоса, которого так много в живой, не выправленной академическим скальпелем поэзии.
 
При самом беглом, но внимательном взгляде на сонетное наследие Аполлона Григорьева становится ясно, что он не был пассивным переносчиком готовой, пусть и экзотической, формы на русскую почву, подобно садоводу, акклиматизирующему чужеродный цветок; нет, он оказался скорее селекционером, с той самой «русской стихийной изобретательностью», которая, пренебрегая благоговейным трепетом, видит в любом каноне прежде всего материал для преодоления. Он не «подчинился» даже узким рамкам вариации, интуитивно поняв, что сам принцип перехода, заложенный в схеме Уайетта – этот напряженный диалог между итальянской схемой и зарождающейся английской строфической свободой, – есть главное, что можно и должно развивать, множить, доводить до головокружительного разнообразия. Возьмем его цикл «Титании», полигон формальных поисков, где каждый сонет, начинающийся с оклика «Титания!», облекается в уникальную, ни разу не повторенную рифменную схему, представляя собой не серию, а калейдоскоп, когда при повороте авторской воли одни и те же тематические стеклышки складываются в новые, непредсказуемые узоры: aBaB aBaB cDDc ЕЕ сменяется aBBa BaaB cDcD ее, а та, в свою очередь, — aBaB aBaB cDcD ее, и так далее. И что знаменательно: два сонета, лишенные этого магического зачина, отливаются уже в форму классического сонета, будто демонстрируя, что для поэта граница между «вариацией» и «каноном» условна и проницаема, что это – единое поле игры, на котором правила не даны свыше, а изобретаются здесь и сейчас, под давлением лирического переживания.

Этот импульс, это ненасытное стремление к формальному разнообразию Григорьев пронес через все свое творчество, что явственно видно по другому его монументальному циклу – «Venezia la Bella». Здесь, среди венецианских зеркал и каналов, отражается архитектоника поэтической мысли, пробующей на прочность разные конструктивные решения: от почти строгого aBaB aBaB cDcD ee в первом сонете до рискованного aBaB aa BB cDDc ee в тридцать четвертом, где сжатая, взрывная рифмовка второй катрены (aa BB) создает эффект смыслового толчка, или до мощного, замкнутого заключения в тридцать пятом: aBaB aBaB cc DD ee. Каждая схема – это новый способ дыхания, иной ритмический пульс, задающий тон всей медитации. И когда мы видим всё разнообразие строфик, становится очевидно, что перед нами – не эпигон, а полноправный соавтор формы, извлекающий из ее потенций такие возможности, о которых не задумывался и сам сэр Томас Уайетт.

Из этого посыла, возникает не риторический вопрос, а настоятельно требующий пересмотра устоявшейся терминологической лени: не имеем ли мы в России полного права называть это явление – не абстрактным «сонетом Уайетта», отсылающим к далекому и, в общем-то, иному культурному контексту, а сонетом Григорьева, или, если угодно, григорьевской вариацией? Ведь именно он, Аполлон Григорьев, не просто популяризировал, но и радикально трансформировал, оплодотворил ее той самой «творческой игрой и вдохновленностью», которые, как эстафета, были затем подхвачены и развиты авторами Серебряного века, увидевшими в этой гибкой, податливой, но структурно внятной форме идеальный инструмент для собственных формально-философских поисков. Молчание же науки об этом – молчание не просто о факте, а о принципе примата живой поэтической практики над мертвой схоластикой, о праве художника не только выбирать из арсенала прошлого, но и достраивать этот арсенал, создавая прецеденты, которые впоследствии, будучи легитимированы множеством последователей, и образуют ту самую «традицию», которую мы потом с таким пиететом изучаем. Игнорируя формальный эксперимент Григорьева, мы игнорируем один из ключевых механизмов литературной эволюции, обрекая себя на бесконечное пережевывание готовых истин и упуская из виду тот самый момент, когда канон не рушится, а обновляется изнутри индивидуальным, дерзким и бесконечно изобретательным сознанием.


СПИСОК АВТОРОВ и ТЕКСТОВ, написанных в строфике Аполлона ГРИГОРЬЕВА(!) 

Леонид ТРЕФОЛЕВ (1839-1905)
Пред нами жизнь – широкий океан
Николай МИНСКИЙ  (1855-1937)
Под низким дерзким лбом двойным каскадом
Федор СОЛОГУБ (1863-1927)
Люблю тебя, твой милый смех люблю
Мудрец мучительный Шакеспеар
Владимир ШУФ (1865-1913)
Мой спутник странный, злая тень моя
Как жертвенник, где темный и летучий
Гремит Олимп и снова мечет стрелы
Вячеслав ИВАНОВ (1866-1949)
Лучами стрел Эрот меня пронзил
Ты в грезе сонной изъясняла мне
Венчанная крестом лучистым лань
Что в имени твоем пленит
Клан пращуров твоих взрастил Тибет
Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет
Единую из золотых завес
Есть агница в базальтовой темнице
Незримый вождь глухих моих дорог
Рыскучий волхв, вор лютый, серый волк
Константин БАЛЬМОНТ (1867-1942)
На дне морском подводные растенья
Меня не манит тихая отрада
Затянут мглой свинцовый небосвод
«Дай сердце мне твое неразделенным», –
Заклятый дух на отмели времен
Так видел я последнюю, ее
Всклик  «Кто как бог!» есть имя Михаила.
Художник с гибким телом леопарда
Из облачка, из воздуха, из грезы
Внимательны ли мы к великим славам
Погаснет солнце в зримой вышине
Он был из тех, кого судьба вела
Поликсена СОЛОВЬЕВА  (1867-1924)
Семь знойных лет долины умирали
Александр ФЁДОРОВ   (1868-1949)
И день и ночь в открытом океане.
Есть в Индии, на выступе высоком
Иван БУНИН (1870-1953)
Громады гор, зазубренные скалы
Ра-Озирис, владыка дня и света
Костер трещит. В фелюке свет и жар.
За Мертвым морем  –  пепельные грани
…И нового порфирой облекли
Мечтай, мечтай. Все уже и тусклей
Ноябрь, сырая полночь. Городок
Горит хрусталь, горит рубин в вине,
О счастье мы всегда лишь вспоминаем
Морского ветра свежее дыханье
Стал на ковер, у якорных цепей,
Монастыри в предгориях глухих *
И скрылось солнце жаркое в лесах
Помпея! Сколько раз я проходил
Настала ночь, остыл от звезд песок
Александр ЛУКЬЯНОВ (1871-1942)
Я далеко от шума городского,
Михаил КУЗМИН (1872-1936)
В густом лесу мы дождь пережидали
Запел петух, таинственный предвестник
В романе старом мы с тобой читали
Есть зверь норок, живет он в глуби моря
С прогулки поздней вместе возвращаясь
Из глубины земли источник бьет.
Все так же солнце всходит и заходит
Снега покрыли гладкие равнины
Валы стремят свой яростный прибой
Такие дни – счастливейшие даты
Александр СКРЯБИН (1872-1915)
Властитель и любовник нежный мира
Юргис БАЛТРУШАЙТИС  (1873-1944)
Весна не помнит осени дождливой
Валерий БРЮСОВ (1873-1924)
Гремя, прошел экспресс. У светлых окон
Скала к скале; безмолвие пустыни;
Она мила, как маленькая змейка
Моя любовь – палящий полдень Явы
Ни умолять, ни плакать неспособны
Ты – женщина, ты – книга между книг,
Он не искал – минутно позабавить
Смерть! обморок невыразимо-сладкий
Ты вновь пришла, вновь посмотрела в душу
Нет, не тебя так рабски я ласкаю
Не лги, мечта! былого жгуче жаль
Как в знойный день студеная вода
Я небом рождена на свет вакханкой
Мне с малых лет прозванье дали «Бэла»
Средь чисел всех милей мне цифра – два.
Пустынный зал. Витрины. Свет и мгла
Большая комната. Я в ней одна.
Люблю я не любовь – люблю влюбленность,
Быть может, не любовь – одно стремленье
Страшит меня довольство обладанья
Безмолвное отрадно мне признанье.
Я не любви ищу, но легкой тайны
Люблю я правду, как полдневный свет.
В чертах земных сокрыт небесный лик
Людмила ВИЛЬКИНА (1873-1920)
Как в знойный день студёная вода
Быть может, не любовь – одно стремленье
Валериан БОРОДОЕВСКИЙ (1874-1923)
Полёт грачей над жнивьем опустелым
Бальзам надежды он на раны пролил,
Как протекло мое перерожденье
Полонский пел кузнечика так нежно.
Тюрьме моей я буду благодарен:
Едва теснины дольние расторг
Твоей мечтой взлелеяна химера
ПОСЛЕДНИЙ ЛАНДЫШ (5)
Аделаида ГЕРЦЫК   (1874-1925)
В стесненный строй, в тяжелые оковы,
О сестры, обратите взоры вправо,
Любовью ранена, моля пощады,
Все так же добр хранитель умиленный
Люблю пойти я утром на работу,
Крадусь вдоль стен с лампадою зажженной
«Видал ли ты эбеновые дуги
Все строже дни. Безгласен и суров
Хор дней бредет уныл и однолик,
Владимир ГИППИУС  (1876-1941)
Быть может, надо рассказать полнее
Когда еще над синими морями
Над Пушкиным я в детстве тосковал,
Фракиец Рес, убитый Диомедом,
Максимилиан ВОЛОШИН   (1877-1932)
Равнина вод колышется широко,
Сочилась желчь шафранного тумана.
Сергей МАКОВСКИЙ (1877-1962)
Не спрашивай, о чем волна морская
Любил ли я? Мечтой завороженный
Я звал тебя. Душа моя молила
Дмитрий ЦЕНЗОР   (1877-1947)
Струится зной по дремлющим волнам
Есть грустная поэзия молчанья
Юрий ВЕРХОВСКИЙ   (1878-1956)
Склонилась тень над письменным столом (2)
Я не хочу твоей любовью быть
Пусть буду я навек твоей судьбой
Столпились тесно липы, сосны, клёны
Три месяца под вашею звездою
Раз ночью я от снов моих проснулся
Я уходил с душою оскорбленной
Пусть ночь греха в душе моей бездонна;
Ваш голос пел так нежно о гавоте
Душистый дух черемухи весенней
Я в роще лавра ждал тебя тогда.
Я к ней бежал, вдыхая дух морской,
На берегу стоял я у решетки.
Я знаю, в той стране, где ночь лимоном
Сними же маску с этой робкой тайной
Богатый ливень быстро прошумел,
Широкой чашей быть – хмельным вином
Как я грущу, как плачу по тебе
У нас двоих одно воспоминанье
Он жил во дни и Вундта, и Бергсона,
За тенью тень брели мы тусклым днем
Чем усладить печальный наш досуг
Я не отшельник, тут обретший келью
Скажите мне, ах, вспомните ли вы
Беззвучные недели проползли
И месяц мил чистейшей тониною
Прости меня! Так часто о себе
Ты мудрости хотела от меня
Сквозь утренние томные мгновенья
Кто скажет нам, что горестно, что сладко
Мне доводилось часто Ольгин день
Замолкли вы. Ужели – «с глаз долой
Как нынче вы приветили меня,
Сегодня пятница – тяжелый день
Не знаю, как же так могло случиться
Да, скрипка, альт – и вот уже, богата
Беспечен я беспечностью твоею.
Мне не отведать нового вина:
Уж не впервые говорю с тобой,
Иван ТХОРЖЕВСКИЙ (1878-1951)
Сплетай из слов красивые узоры
Филарет ЧЕРНОВ   (1878-1940)
Медлительно проходит летний день
Не первый лист упал к моим ногам:
День отошел в безмолвие и тени,
Уходит солнце, пламень остужая
Пётр ДРАВЕРТ (1879-1945)
Чтоб созерцать кристаллов излученье,
Лев КОБЫЛИНСКИЙ  (1879-1947)
Вечерний свет ласкает гобелены
Дыханьем мертвым комнатной весны
Как мудро-изощренная идея,
Гремит гавот торжественно и чинно
Безумие, как черный монолит
Как цепкий плющ церковную ограду,
Святых ночей в угрюмом кабинете
Георгий ЧУЛКОВ  (1879-1939)
Я верую в таинственное Слово,
Не плачь, не бойся смерти и разлуки
Венчанные осенними цветами
Как опытный бретёр владеет шпагой
Нет, не кристалл холодных размышлений
Вадим ГАРДНЕР (1880-1956)
Червонный горн, врачующий лучами
Сберем лучи, исшедшие с небес
Как громкий смех, нас солнце молодит;
Екатерина ВОЛЧАНЕЦКАЯ   (1881-1956)
Воскрес Великий Пан; смеясь, на нивы
Сергей ИСПОЛАТОВ (1881-неизв)
Как счастлив, ты поэт! Во дни страданий
Василий КОМАРОВСКИЙ  (1881-1914)
Гляжу в окно вагона-ресторана:
Михаил ЦЕТЛИН (1882-1945)
Певец, тебе открыта тайна звука
Любовь, которой я горжусь глубинно
Вам суждено из своего стакана
О, неужели, если я умру
Я обещала, что тебе отвечу
Но потому что ты, всех благородней
За золото и пурпур твоего
Кто б угадал при нашей первой встрече
Что дать тебе могу? Одни страданья
Но каждая любовь ведь хороша
Соломон АБРАМОВ  (1883-1957)
Смотреть, как рдеют листья винограда
Демьян БЕДНЫЙ (1883-1945)
В родных полях вечерний тихий звон
Александр БИСК  (1883-1973)
В соседних кельях слышен только шорох
Сергей ГОРОДЕЦКИЙ  (1884-1967)
Уста в уста, смугла и горяча
Арсений АЛЬВИНГ (1885-1942)
Туманы Прошлого клубятся жадно.
Георгий ВЯТКИН (1885-1941)
Своей стезей светло и вдохновенно
Священный бубен поднят, вознесен
Любовь КОПЫЛОВА (1885-1936)
Мой дед трудился над наёмной нивой
Она пришла и стала на порог
Самуил КИССИН  (1885-1916)
Вставал закат, блистателен и строг
София ПАРНОК (1885-1933)
На запад, на восток всмотрись, внемли
Кармином начертала б эти числа
Иван ПУЗАНОВ (1885-1971)
Хоть классик я  –  мои не тешит взоры
Сергей СОЛОВЬЕВ (1885-1942)
Ты говорил, а я тебе внимал
Сиянье глаз твоих звездой горит
Николай ГУМИЛЕВ (1886-1921)
Цветов и песен благодатный хмель
Сергей ДУРЫЛИН (1886-1954)
Овечка Божия, смиренный Лев
Елизавета ДМИРТРИЕВА (1887-1928)
Моя любовь – трагический сонет
Бенедикт ЛИВШИЦ (1887-1939)
Наперсник трав, сутулый лесопыт
Песок и прах. Волна хрипит и тает
Петр ОРЕШИН (1887-1938)
Ты – над землей пылающий рубин
Павел РАДИМОВ (1887-1967)
Базар гудит. Торгуют чем попало
Наталья КРАНДИЕВСКАЯ-ТОЛСТАЯ (1888-1963)
Рожденная на стыке двух веков
Абрам ЭФРОС (1888-1954)
Когда б я смел с самим собой лукавить
Когда в толпе нечаянно встречаю
Напрасно я искал единогласья
Они приходят в час, когда, стеная
Александр АРХАНГЕЛЬСКИЙ (1889-1938)
На сон души, давно забытой Богом
Анна АХМАТОВА  (1889-1966)
Тебе покорной? Ты сошел с ума!
Сергей Бобров 1889-1971
И день был изгнан в комнате таимой
Петр ЗАЙЦЕВ (1889-1970)
Плащом летучим плечи окрылив
Дмитрий КОКОВЦЕВ (1889-1918)
Вечерних дум пленительный прибой
Константин ЛИПСКЕРОВ (1889-1954)
Я знаю: был я некогда царем
Алексей СКАЛДИН  (1889-1943)
Вечерний час. Мигая, фонари
Гляди. Решай, на что направим взоры
Колышутся победные знамена
Елизавета ПОЛОНСКАЯ (1890-1969)
У старого Финляндского вокзала
Михаил СТРУВЕ (1890-1949)
Поникнув воспаленными крылами
Рюрик ИВНЕВ (1891-1981)
Быть может, все, что видел я когда-то
Осип МАНДЕЛЬШТАМ (1891-1938)
Паденье – неизменный спутник страха
На Моховой семейство из Полесья
Валентин ПАРНАХ (1891-1951)
Пред вечером открылась дверь балкона
Георгий АДАМОВИЧ(1892-1972)
Туман, туман… Пастух поет устало
Сегодня был обед у Бахраха
Николай БЕЛОЦВЕТОВ (1892-1950)
Распахнутого, звёздного алькова
Марина ЦВЕТАЕВА  (1892-1941)
Вечерний дым над городом возник
Die stille Strasse: юная листва
Как жгучая, отточенная лесть
Сергей ШЕРВИНСКИЙ (1892-1991)
Вспотевших греков бреет Фурунджи
Борис ЛЕЙТИН (1893-1972)
Весна. И голуби воркуют жарко
Твой статный муж охранником и хватом
Василий СУМБАТОВ (1893-1977)
Веками рос церквей и башен лес
Жить в Киеве ему охоты нет
Вера ЗВЯГИНЦЕВА (1894-1972)
Мы на мосту. Какая-то река
Илья ЗДАНЕВИЧ (1894-1975)
Все тянутся пустей пустого встречи
Мерцающие Ваши имена
Меня слепого видишь ли луна
Скажи когда строитель мой Шагал
Георгий ИВАНОВ  (1894-1958)
И пение пастушеского рога
Гостиная. Кудрявый купидон
Китайские драконы над Невой
Всеволод ПАСТУХОВ (1894-1967)
Со мной опять привычное волненье
Вас выкинула мертвыми столица
Георгий ШЕНГЕЛИ (1894-1956)
Валяло круто. Темно-ржавый борт
Из мрамора-под солнцем все белей
В кафе безмолвие. Сигарный дым
Константин БОЛЬШАКОВ (1895-1938)
Пустынный мрак равнины ледяной
Александр ПЕРФИЛЬЕВ (1895-1973)
Вы днем внимаете обычным фразам
Я слушаю, как шепчет тишина
Все так же тихо входит осень в сад
Стихи и розы в нынешние дни
Владимир ПРУССАК (1895-1918)
Колючий ветер воем и свистками
В тяжелой тьме, нависшей над альковом
Всеволод РОЖДЕСТВЕНСКИЙ  (1895-1977)
Всё небо бледным заревом согрето
Фанфарой утра петушиный крик
Стареют книги… Нет, не переплет
Павел АНТОКОЛЬСКИЙ(1896-1978)
Что память?.. Кладовая. Подземелье
Дмитрий   УСОВ (1896-1943)
Смерть века. Холод бронзы. Шум парчи
Федор КАМЫШНЮК  (1897- после 1940)
В клубящихся и мглистых океанах
Свои сонеты, стансы и поэмы
Владимир ПАЛЕЙ (1897-1918)
Всходили мы по серым ступеням
Александр ЧИЖЕВСКИЙ (1897-1964)
Мастабы, пирамиды и гробницы
Ольга  ДАРТАУ (1898-1997)
О, Господи, Отец наш, свет, любовь
В сознаньи Красоты своей и Славы
Тебя хочу я песнею прославить
Раз ночь пришла зарницами сверкая
Как гром, как дождь весенний освежает
Как дождь шумит над нивой опустелой
Григорий ШИРМАН (1898-1956)
И даже ты безмолвствуешь, сонет
Пусть лампы закоптит печальный крэп
Илья СЕЛЬВИНСКИЙ  (1899-1968)
Душевные страдания как гамма
Бессмертья нет. А слава только дым
Еще я ничего не совершил
Вера СТАФАНОВИЧ
Над пустырем окраины рабочей
МИ-МИ-ТАР-ПЕНЬ-СКО-ТУМ
Из антитез и тезисов окрошка
Вера ЛУРЬЕ (1901-1998)
Сырой песок! Кабина номер двести
Вчера убрали писем целый ворох
Ни золото, ни матовость жемчужин
Христина КРОТКОВА (1904-1965)
На догоревший жертвенный костер
Смывая кровь, сочится влага Леты
Среди долин, уже не раз воспетых
Как дым курений –  ночь. В ее простор
Опустошенный движет кругозор
Восторг тяжелый сдержанных обетов
Глухую боль отверженья изведав
Мечтам не отогнать видений хор
Сквозь голубые облачные весны
Колчан лучей рассыпан золотой
И воздуха неслыханная поступь
Над медленно подъятой головой
Седой луны блуждает призрак пленный
Душа сгорает в радости мгновенной
Лидия АВЕРЬЯНОВА (1905-1942)
Дано мне сердце – сокол меж сердцами
Нет, он другой; не выше и не лучше
Арсений ТАРКОВСКИЙ (1907-1989)
Не пожалела на дорогу соли
Упала, задохнулась на бегу
Борис ФИЛИППОВ (1905-1991)
Четыре позабытых дряхлеца
Василий МЫСЫК (1907-1983)
И будут рдеть, лишь дунет ветровей,
Педер ХУЗАНГАЙ (1907-1970)
Стоят леса в серебряном уборе
Мария ПЕТРОВЫХ (1908-1979)
Когда слагать стихи таланта нет
Ольга СКОПИЧЕНКО (1908-1997)
Закат. Диск солнца – как карман для губ
Владимир ЩИРОВСКИЙ  (1909-1941)
Квартира снов, где сумерки так тонки
Наталия РЕЗНИКОВА (1911-1995)
Пусть снова неразрезанным уснёт
Юрий ВЕЙНЕРТ (1914-1951)
Над городом лохматый хвост кометы
Осенний ветер шевелит устало
Василий ФЁДОРОВ (1918-1984)
Когда судьба с тобой меня свела
Николай ТАРАСЕНКО (1919-2017)
Как одинокий злак в цветах прогалин
Лев ДРУСКИН (1921-1990)
Укладывайся, миленький, в сонет
Борис ЧИЧИБАБИН (1923-1994)
В краю, чье имя  –  радости синоним
Юлия ДРУНИНА (1924-1991)
Я родом не из детства – из войны
Николай ШАТРОВ (1929-1977)
Есть много мудрых на земле вещей
Кирилл КОВАЛЬДЖИ (1930-2017)
Она теперь ему подчинена
Нинель СОЗИНОВА (1931-2006)
Когда о жизни знаешь всё давно
Сегодня так: что в перьях, то и птица
Николай СКРЕБОВ (1932-2015)
Старею раньше, чем понять могу
Новелла МАТВЕЕВА (1934-2016)
Завидую далеким временам
Шафранные дорожки зоопарка
Язык немых яснее всех других
Художник, незнакомый с поощреньем
Эстет и варвар вечно заодно
Поэт и слава  –  нет опасней сплава
Словес многовековые наносы
Быть может, был в той знатной переписке
Не сам сонет растаял в блеске лунном
Толпа глядит, бледна и длиннолица
Илья ФОНЯКОВ (1935-2011)
Что пишут современные ребята
Юнна МОРИЦ (род. 1937)
Тот скотский хутор, вряд ли был он хуже
Михаил КУКУЛЕВИЧ (1939-2020)
И снова я живу. И оживает
Иосиф БРОДСКИЙ (1940-1996)
Осенний вечер. Якобы с Каменой
Лязг ножниц, ощущение озноба.
Не то тебя, скажу тебе, сгубило
То, что исторгло изумленный крик
Мари, теперь в Шотландии есть шерсть
Владимир ТИХОМИРОВ (1943-2011)
Валун лобаст, как череп исполина
Юрий БОГДАНОВ (род. 1944)
Я привыкал к надежде и обману
За белоснежной горной цепью лет
Анатолий ПОБАЧЕНКО (род.1944)
Сибирь – планета чудная твоя
Закаливал сибирский резкий климат
Виктор ШИРОКОВ (род. 1945)
Я барабаню рифмами давно
Кругом измена, трусость и обман
Борис МАРКОВСКИЙ (1949)
А осень безнадежно хороша
Изолгалась, изверилась – из ада
 



.