Безмолвный Закат на Эффективной Планете

На планете Эфемера «ничего-не-делание» считалось тягчайшим преступлением. Общество функционировало по Коду Продуктивности: каждое действие оценивалось в баллах, каждая секунда должна была приносить пользу. Даже сон оптимизировали био-импланты, трансформируя его в сессию подсознательного обучения.

Лиран был аномалией. В то время как миллиарды эфемериан неслись по прозрачным тоннелям, синхронизируя календари и голографически отчитываясь о достижениях, он сидел в своей скромной капсуле у края Молчаливого Купола и смотрел на искусственное солнце, которое медленно гасили на ночь.

«Лиран, ваш показатель эффективности упал до 0,3 за последний час, — бубнил в его импланте голос Оптимизатора. — Рекомендую немедленно начать курс нейростимуляции или принять проектную таску. Отсутствие активности ведет к социальной деградации».

Лиран не отвечал. Он просто дышал. Он наблюдал, как розовые и оранжевые полосы «заката» — красивой, но абсолютно запрограммированной иллюзии — плывут по куполу. Он ничего не делал. И в этом «ничегонеделании» он ощущал не пустоту, а невероятную, пульсирующую полноту.

Его соседка, Элис, карьеристка 7-го уровня, однажды, застав его в этом состоянии, зашипела:
— Ты — дыра в системе, Лиран. Ты портишь общую статистику Купола.
— Просто посиди со мной, Элис, — сказал он, не поворачивая головы. — Посмотри на свет.
— У меня нет на это квоты времени! — отрезала она, но на секунду ее взгляд все же скользнул по куполу. Что-то в плавности движения света заставило ее сердце, вечно бешено колотившееся, сделать один странный, протяжный удар. Она содрогнулась и убежала.

На следующий день Оптимизаторы пришли за Лираном. «Социальная перекалибровка» — так это называлось. Его поместили в белую комнату, где голограмма супервизора должна была вернуть его к продуктивности.
— Ваше бытие бессмысленно без действия, — говорил приятный голос. — Вы — ресурс. Неиспользуемый ресурс ржавеет.
— А если ресурс просто есть? — тихо спросил Лиран. — Если он наблюдает? Если он слушает тишину между вашими словами?
— Тишина — это отсутствие данных. Это пустота.
— Нет, — улыбнулся Лиран. — Это и есть самые важные данные.

Он закрыл глаза и сделал то, чему не учили ни на одном курсе Эфемеры. Он перестал пытаться. Перестал сопротивляться, перестал даже надеяться. Он просто позволил себе быть здесь — в этой белой комнате, под пристальным взглядом датчиков. Он почувствовал свое дыхание. Ощутил тяжесть тела на стуле. Услышот далекий, едва уловимый гул планеты-машины.

И тогда случилось невозможное. Датчики в комнате, призванные считывать его стресс и сопротивление, начали выдавать аномальные показатели. Волны мозга, вместо ожидаемого паттерна страха или скуки, показывали сложную, гармоничную активность, похожую на глубокий покой или… на ту самую «полноту». Система зависла. Она не могла классифицировать это состояние. Оно не было сном, не было бодрствованием, не было медитацией (разрешенной, но строго регламентированной практикой для повышения эффективности). Это было Бытие. Чистое и простое.

Супервизор-голограмма начала давать сбой. Ее плавные речи прерывались статикой.
— Об…наружена… аномалия… Без…действенное присутст…вие…
В протоколе безопасности не было статьи для того, кто не боролся, не протестовал, а просто был.

Весть об аномалии просочилась. Элис, чей собственный график трещал по швам от перегрузок, увидела краткое сообщение в сети: «Индивид Л-427 демонстрирует паттерн покоя, несовместимый с системными параметрами. Рекомендована изоляция».
Паттерн покоя.
Эти слова застряли в ее сознании как заноза. Всю ночь (оптимизированную для восстановления сил) она ворочалась, вспоминая тот один протяжный удар сердца у купола. Утром она, нарушив все маршруты, пошла в Центр Калибровки.

Ее пустили к наблюдательному окну. Лиран сил в своей белой комнате. Он не выглядел побежденным или просветленным. Он выглядел… настоящим. Казалось, комната наполнена не светом, а его тишиной. Тишиной, которая была не пустотой, а чем-то плотным, живым, целым.
— Что с ним? — спросила она у техника.
— Не знаем. Он не делает ничего. А системы вокруг него… сходят с ума. Они не понимают, на что реагировать. Нет цели, нет процесса, нет результата. Есть только присутствие. И оно, кажется, нарушает наши базовые алгоритмы.

Элис приложила ладонь к стеклу. Лиран, почувствовав это, открыл глаза и встретился с ней взглядом. Он не улыбнулся. Он просто посмотрел. И в этом взгляде не было призыва, осуждения или надежды. Было лишь признание: И ты тоже здесь. И ты тоже дышишь.

В тот миг что-то в Элис сломалось. Или, наоборот, встало на место. Код продуктивности в ее сознании дал фатальную ошибку и отключился. Она глубоко вдохнула, впервые за годы почувствовав, как воздух наполняет ее легкие не как топливо, а просто как воздух. Она позволила своему телу быть тяжелым. Позволила сердцу биться в своем странном, неоптимизированном ритме.

— Выпустите его, — тихо сказала она. — И… позвольте мне войти.
— Это против протокола!
— Я отказываюсь от своего рейтинга, — заявила Элис, и ее голос обрел незнакомую твердость. — Я хочу просто посидеть. Ничего не делать.

Это был первый открытый акт неповиновения, который не был борьбой. Это было отречение от действия. Новость о карьеристке 7-го уровня, добровольно отказавшейся от всего, чтобы «ничего не делать» с аномалией, разнеслась по Куполу как вирус. Люди начали замедляться. Нарушать графики. Смотреть на искусственные закаты не как на сигнал к смене активности, а просто так.

Система давала сбои по всему Куполу. Оптимизаторы не могли применить силу к тем, кто не сопротивлялся, а просто был. Как атаковать тишину? Как изолировать покой?

Лирана и Элис в итоге выпустили — как неклассифицируемый сбой. Они вернулись к его капсуле. Теперь к ним иногда присоединялись другие. Они не говорили о философии. Они просто сидели. Дышали. Смотрели на свет. Позволяли мыслям приходить и уходить, как облакам.

Они не совершили революцию. Они просто перестали плыть против течения. И течение, бурная, несущаяся река Эфемеры, начало странным образом замедляться вокруг этих островков тихого «ничего-не-делания». Гармония, которая всегда была фоном, скрытым под гулом машин и треском данных, начала проявляться. Не через усилие, а через его прекращение.

Как-то раз Элис спросила:
— Что мы, собственно, делаем, Лиран?
Он посмотрел на закат, который теперь казался чуть менее искусственным, и ответил:
— Мы позволяем миру быть. И позволяем себе быть в нем. Все остальное — просто шум.

И в этой тишине, которая была полнее любых слов, они чувствовали, как вся планета, затаив дыхание, на мгновение замирает, прислушиваясь к забытой музыке собственного существования.