Но стало

Молчим

Не только это на Алтае,
в Рязанской области молчим,
директора, не отвечаем
на письма написавшим им,
с культурой почему не дружим,
директора культурных школ?
Пренебреженье обнаружил
я в лётном колледже. Изволь –

фамилья лётного Борисов,
другого Самолётов. Пед
он колледж развращает. В списках
он бескультурья – вот полпред.
– Да в нём культура не ночует, –
заметил как-то ветеран,
и потому страна воюет
с цивилизованностью стран.


Их раны

Лежат в земле все ветераны
второй кровавой Мировой,
и не болят у них Там раны.
Порой тревожат их покой –
приходят на могилки внуки,
реляции побед поют.
Но не доходят эти звуки
до ветеранов в их уют.

Помчались снова в поле танки,
пошли солдаты на войну.
Гремят ракеты как тачанки,
калечат светлую страну.
Краснеет прах тех ветеранов –
за внуков стыдно стало им,
сердечные болят их раны.
Прах молвит: “От стыда горим!”


Но стало

Над степью чёрный ворон кружит.
Считаю я его круги.
Приметой то условной служит –
начало видится пурги
по хаотичному движенью
вокруг да около себя.
Сужается его круженье
вокруг уже, мой друг, тебя.

Что было завтра, накануне,
вновь повторяется в судьбе
и вытекает новолунье,
как светоч в ветреной борьбе
там, за просёлочной дорогой,
ведущей прямо в никуда
под крики громкие: “Не трогай!”
И возмущается звезда

во время странного покоя
в волненье предстоящих гроз,
коснулся будто бы рукою
лучей, скопленья в небе звёзд,
не понимая, что случилось,
но стало грустно снова мне.
Фортуна, видно, отлучилась,
но слава Богу, что во сне.

Стоит в осаде древний Питер,
где в Смольном спят большевики,
вокруг беснуется друг Гитлер.
Мотает на кулак кишки
отец народов Джугашвили –
под кличкой Сталин – подлый вождь.
И что бы мне ни говорили,
ты этим, Шефнер, и хорош.