В день памяти Есенина

Посвящение Есенину.
А.И. Первеев

(запись от 25 декабря)
(Я не много опоздал, простите)

Он не умел уходить красиво. Никто не умеет. Только в книгах. А здесь - снег на тротуарах Питера, декабрь, выцветший до состояния металла. И гостиничный номер, где воздух свернулся в тугой, неразгибаемый лист. Где последнее стихотворение написано кровью, для которой не нашлось сосуда. 
Он - свидетельствовал.
О гибели избы, о трещине в земле. Он слышал, как «луна чахлая, с голубой тоской» застревает в колодезном журавле. Он чувствовал, что «событийно-небытийнен», и от этого разрывалась грудная клетка. Его хулиганство - это была анестезия.

Поэт в России - это не звание. Это диагноз.
Это когда тебе жгут глотку березовым соком и сапожным клеем.
Когда твоя Русь - не карта, а родимое пятно, которое ноет перед дождем.
Когда ты любишь ее, как пьяницу - свою баню, как юродивый - голые стены рая.
«Прощай, друг мой, без руки и слова...» - это не прощание.
Это - расписка в том, что душа вывернута наизнанку, и на ней - все те же
звезды,что и в ночь твоего рождения.

Мы все помним «Березу». Под ней, белой, под этим патриархом в подвенечном уборе, мы учились целоваться. А он видел - как эта береза прорастает сквозь ребра, как она становится скелетом, белой горячкой, фонарем в снежной пустоте. Его природа - не пейзаж. Это - внутреннее кровотечение. Клен на одной ноге, заглядевшийся в лужицу -это же он сам, Антон? Да ведь? Загляделся - и не нашел дна.

Он мог прийти в любой наш двор. С гармошкой. С синяком под глазом. С той щемящей, звериной нежностью, что выворачивает душу.
И начать - о седом ковыле, о том, что «пройдет половой, наливаясь в сапоги...».
А мы бы слушали. И плакали. Потому что он не воспевал.
Он - свидетельствовал.
О гибели избы, о трещине в земле, о том, как «все встречаю, все приемлю» - и как от этого разрывается грудная клетка.
Его хулиганство - это была анестезия. Попытка залить спиртом ту пропасть, что зияла между лапотной, бредущей по полю Русью - и железным маршем нового мира.
Он оказался трещиной между этими мирами. И его раздавило.

Англетер.
Снег за окном как взбитая пена.
Человек.
Веревка.
Стих.
Точка.
Следователь скажет: «не установлено».
Историк - «трагическая случайность».
А я скажу: его Россия ушла в тот год под снег.
Он - ее лебединая песня.
Он не мог идти за ней.
Он - ее догонял.

А Чёрный человек так и не явился на опознание.
Он остался сидеть на том стуле, в том номере, который сняли на сутки.
Он поправляет свой цилиндр и читает книгу, какую-то книгу,
про какую-то жизнь,
смешную и нелепую.
И ты кричишь ему: «Послушай, чёрный человек!
Это - моя жизнь!»
А он в ответ: «Тише, поэт. Это уже - литература.
Я лишь - твой первый и последний читатель.
Я - тот, кто выключит свет».

И вот - мы перелистываем томики. Ищем его голос в скрипе переплетов.
А он - не в книгах. Он - в томлении проводов над хмурым полем, в скандале в трактире, в шепоте соломы под трезвым декабрьским небом.
Он прожил ровно столько, сколько нужно, чтобы стать вечным заложником нашей тоски.
Чтобы мы, читая его, понимали:
Поэт в России - это тот, кто платит за всех.
Кровью.
Стихом.
Тишиной, которая громче любого набата.

Поэт - это аномалия. Сбой в матрице мироздания, который проявляется в виде рифмы. Есенин был таким сбоем - ярким, неустойчивым, болезненным. Он был голограммой старой, патриархальной вселенной, спроецированной в мир, готовящийся к полёту в космос. Его голос - это звук, который издаёт земля, когда её пронзает сталь. Он не воспевал берёзу - он был её корневой системой, её соком, её предсмертным хрипом. И когда её спилили - он, как тот самый клён, «упал сразу».

Спи, Сергей.
Наша осень еще отговорит своим золотом.
И береза под нашим окном еще будет стоять
как незажженная свеча.
Как твой ненаписанный стих.
А мы будем подходить к ней, прикладывать ладонь к белой коре - и слушать, как под ней течёт та самая, есенинская, неостановимая кровь поэзии.
Как твой ненаписанный стих становится нашим вечным долгом.

#Адаптация #Идущий #Их там нет. # @Adaptirovanie #СилаЕдинства
Если у кого нибудь есть выход на гуманитарщиков, дайте знать.