Мир вместо нас

Галина Ивановна восседала на своей скамейке, как жук на коре усыхающего дуба. Солнце щекотало её щёки с упорством начинающего соблазнителя. Тишину двора, эту редкую нынче гостью, грубо растоптали.

На лужайке разворачивалось действо, заставившее её отложить вязание. Её глаза, выцветшие, как старые пуговицы, медленно сфокусировались. Мир за стеклами очков на секунду стал резким, болезненно-чётким, и тут же снова поплыл.

Девчонка в ярком комбинезоне сидела верхом на палке с тряпичной головой. Это, слышь, «хоббихорс» называется. Словечко — будто кость поперёк горла. Всадница совершила прыжок через игрушечный барьер. Лицо — будто брала высоту на Олимпиаде, а не скакала на палке по асфальту, гулко отбивая дробь сандалиями. Мышцы напряжены, губы сжаты, глаза горят.

Рядом парнишка с видом заговорщика вышагивал, держа пустой поводок. То делал вид, что натягивает его, преодолевая сопротивление невидимой, но чертовски сильной собаки, то одёргивал и командовал в пустоту: «Фу! Рядом!». Поводок болтался, описывая грустные круги по воздуху.

В голове у старухи, успевшей пожить в нескольких исторических эпохах и сменить не одну пару очков, что-то щёлкнуло. Не сустав, нет. Что-то более глубинное. Механизм узнавания.

Она вспомнила запах. Настоящий, въедливый, невыводимый запах — конского пота, нагретой кожи седла, смешанный с горьковатой пылью и отчаянной опасностью. Запах, который держится в ноздрях до сих пор, через шестьдесят лет.
Как садилась на Бурана — строптивого гнедого жеребца, чувствуя под собой живую, горячую, могучую груду мышц. Он мог вздыбиться, мог понести. С ним нельзя было притворяться. С ним надо было договариваться. На языке тела, на языке воли. А потом — бешеная скачка, когда ветер вырывает слёзы и душу одновременно. Риск. И восторг, от которого немеют кости, а сердце, кажется, сейчас выскочит и побежит рядом, спотыкаясь о кочки.

Потом Бублика — дворнягу с умными, чуть навыкате, глазами, в которых читалось полное, безоговорочное понимание твоих мыслей раньше, чем ты сама их додумаешь. На прогулке, похожей на душевный диалог, он нёсся впереди, рыл землю, приносил палки с радостным рыком, от которого содрогалась листва на тополях. Он был соткан из преданности и озорства, из мокрого носа и шерсти, пахнущей  свободой.

Ещё был кот Трошка. Тот вообще никому не был обязан. Существовал параллельно, как поправка к реальности. Появлялся из ниоткуда, тёрся о ноги, мурчал, как трактор, и ловил мышей с азартом диверсанта, заброшенного в тыл врага. Под ладонью — тёплая, пульсирующая жизнь, а не холодный, бездушный синтепон.

— Ну, логично же, — проворчала она про себя, перебирая спицами. Спицы щёлкали сухо, как костяшки счётов. — Сперва лошадь из палки. Потом собака из воздуха. А дальше-то что? Дальше, милые мои, очередь до людей дошла. Ненастоящих. Ну, неосязаемых, что ли, из компьютера. Из ихнего интернета, с картинки.

Она даже замерла на секунду, представив. Идёт девица, уткнувшись в свою коробочку светящуюся, а там, на экране, как бы мужичок. Только он весь в дюйм — и не поймёшь, из какого теста, и пахнет ли чем, кроме пластика от телефона. И как он там, за экраном-то? Обнимет, если что? Или шлёт вместо поцелуя — рожицу нарисованную? Подумать только — рожицу. Картинку эмоции вместо самой эмоции.

— А дети тогда откуда возьмутся? — ехидно продолжила рассуждать она, уже не столько сердясь, сколько с ледяным любопытством анатома. — Из пробирки, как цыплята в инкубаторе? ЧуднО. И ведь поверят, дурачки, что так и надо. Им же всё равно, из чего — из любви или из пробирки. Им главное — чтоб инструкция была.

Мужики-то её молодости пахли табаком, махоркой, иногда перегаром — да. Но это был запах делания чего-то. Запах усилия. Они дрова рубили, машины чинили, спорили до хрипоты, хмуря настоящие, живые лбы, на которых проступали капли пота. Бывали и грубы, и невыносимы, но они были осязаемы! На них можно было обидеться по-настоящему, до комка в горле. И помириться — тоже по-настоящему, чтоб дух захватывало и мир возвращал цвета.

Пригласив  в ресторан, счёта  никогда  не делили. Не принято было.
Говорили: «Официант! Ещё коньяку!» — и смотрели на тебя с тем вызовом, который не спрячешь за экраном. А потом, бывало, шептали, пахнув этим самым коньяком и чем-то ещё — волей, может, или отчаянием: «Галя, пойдём ко мне?» И голос дрожит.

А эти… С лицами, уставшими от избытка вариантов, от того, что всё можно и ничего не нужно. Прыгают на палках, водят пустоту на поводке. Имитируют страсть, имитируют дружбу, имитируют жизнь. Подмена. Аккуратная, пластиковая подмена.

Галина Ивановна вздохнула. Вздох вышел из тех глубин, где лошади были из плоти, собаки — из преданности, коты — из независимости, а мужчины — из чего-то твёрдого и необъяснимого, что в телефоне не покажешь. Из того, что составляет материю судьбы.

Посмотрела на прыгающую девчонку и юношу с поводком. На их напряжённые, абсолютно серьёзные лица. На эту сосредоточенность, достойную лучшего применения. И вдруг не почувствовала ни злобы, ни презрения. Только что-то похожее на изжогу в груди. Стало жаль. Не их. Они-то как раз, может, и счастливы. А жаль стало ту самую «настоящесть». Тяжёлую, неудобную, живую настоящесть, которая теперь обитает только на пыльных полках памяти да в удивлённых глазах старух на скамейках, доживающих свой век.

А на лужайке в это время палка-лошадка лихо пошла на вираж. Пустой поводок закрутился волчком, описывая идеальный круг в пустоте. Это движение было абсолютно бессмысленным и абсолютно серьёзным — как и всё, чем занимаются люди, пытаясь забыть, что они умрут.

Она вздохнула, поправила клубок на коленях, ощутив его тяжесть и тепло, и ткнула спицей в следующую петлю. «Главное — успеть сегодня довязать правый носок, — строго сказала себе, чувствуя, как мысль о носке возвращает её в мир, где всё еще есть вес, плотность и необходимость. — И ноги должны быть в тепле».

Что, впрочем, не мешало ей украдкой, поверх очков, наблюдать, как девчонка, сжав зубы так, что побелели скулы, вела свою воображаемую лошадь к новым, невидимым ей, Гале, барьерам. И в этом упорстве, в этом наклоне головы вдруг почудилась попытка всерьез договориться с тем, чего нет, чтобы однажды, может быть, всё-таки добраться до того, что есть.

В конце концов, человек осуждён быть свободным. Даже если свобода его — всего лишь умение достойно скакать на палке посреди безразличной вселенной, созданной им же самим для утешения.