Он как-то странно выворачивает ногу...

Он как-то странно выворачивает ногу,
движенья рук неправильно резкИ,
он молчалив, но говорят о многом
его посеребрённые виски.

В глазах его искрится нетерпенье
встать снова в строй, взять в руки автомат,
бежать, кричать, бросаться на колени,
дышать и целиться, прижав к плечу приклад ...

... В окне старушка и старик, а между ними
на подоконнике – на сошках пулемет,
и кто-то в балаклаве желто-синей
остервенело на гашетку жмёт.

Нет, люди на войне священной
не бьются, спрятавшись за груди стариков!
Одна из пуль разбила вдрызг колено,
другие, к счастью, ранили легко.

Его друзья перетащили через реку
тогда, выравнивая рубежи ...

На горе матери сын сделался калекой.
На зло врагу солдат остался жив!

Он, молодой, шёл на поправку споро,
нервозность рук – так, ерунда, не в счёт.
Звонил родителям: мол, жив, мол, отпуск скоро,
звонил невесте: всё нормально, ждёт.

Пунктир трассёров тех уже не снится,
к протезу не привык, но свыкнется и с ним.
Он помнит стариков тех горестные лица,
вздыхая, думает: «А живы ли они?» …

Восток уж розовеет. Ночь кончается.
Палату радостный пронзает вскрик –
не бойтесь, медсестра: в строй возвращается
полуседой двадцатилетний фронтовик.