Встань и иди

               
Молодой, кареглазый, безногий
возле церкви в апрельский денёк
в стороне от других убогих
разместился один паренёк.

Принесли его спозаранку
двое, видно, однополчан,
дали термос с чайком и буханку
и ушли, по плечу постучав.

На доске с четырьмя колёсами,
изнеможен, но горделив,
он сидел в гимнастёрке белёсой
и шинели до самой земли.

В голубую полоску тельняшка,
на груди – с парашютом знак.
Было видно: ему очень тяжко,
но стыднЕй – поступать вот так.

Он молчал, не молил: «Христа ради»,
лишь в глаза подходившим смотрел
с неизбывной обидой во взгляде
на войною «дарённый» удел.

В русских жалость к калекам-героям –
код душевный, святей его нет,
и текли подаянья рекою
в рядом с парнем лежавший берет.

Все читали в глазах его чистых:
«Честь для воина – выше всего».
Лишь немногие «пацифисты»,
воротЯ нос, шли мимо него.

Чуть поодаль – с десяток старушек
слёзно охали про паренька:
«Ох, соколик, солдат храбродушный»,
«Ох, война, как ты зла и горька!» ...

Тут откуда-то явно не местный
появился седой человек,
статный, бравый, но, коли честно,
хворый – с тремором рук и век.

Чётким шагом, легко, без одышки,
будто что-то родное узрел,
подошёл он к бедняге-парнишке,
на значок его посмотрел

и велел ему: «Встань и беги!»,
тот вскочил, отстегнув протезы,
на здоровые (!) две ноги
и в лесок припустился резво.

Разом ахнул старушек взвод
(Акт библейский! Ну как тут не ахнуть?):
это ж чудо – «вживую» идёт
Исцеленье! Да перед Пасхой!

«Исцелитель», им глядя в глаза,
что застыли в немом вопросе,
передёрнув плечами, сказал:
«Десантура шинелей не носит!»

И пошёл себе прочь неспешно
в городской суетливый свет,
а старушки вздыхали, конечно,
и крестились ему вослед,

удручались: «Вот пёс!», «Плут срамный!»,
поднимали берет голубой
и несли деньги – с глаз долой –
в церковь – в ящик «На нужды Храма».