Хрустальный маятник

Мать уходила не так, как жили люди её круга, — без пафоса, без последних распоряжений и нотариальных драм. Она просто выцветала, как старая акварель, забытая на солнечном подоконнике. Врачи в «Европейском медицинском» пожимали плечами, пряча глаза за оправами дорогих очков.
— Атрофия жизненного ресурса, — сказал один, моложавый, пахнущий дорогим табаком. — Мы можем поддерживать гидравлику, но мотор, увы… Глеб Андреевич, вы же инженер, вы понимаете. Энтропия.
Глеб понимал. Он был не просто инженером, он занимался сопроматом — наукой о том, как и почему ломаются вещи. Вся его жизнь состояла из расчёта нагрузок, усталости металла и точек невозврата. Но мать, Регина Львовна, «железная леди» городской архитектуры, женщина, построившая половину делового центра, не могла просто взять и рассыпаться в пыль. Это противоречило законам физики. Должен был быть рычаг, контрфорс, дополнительная балка, способная удержать этот рушащийся свод.
Он бродил по мокрому октябрьскому городу, когда его выставили из реанимации. Нервы напряжены, как перетянутые струны. Он злился на врачей, на осень, на мать, которая даже умирала так же холодно и отстраненно, как воспитывала его.
На улице Пестеля, в проходном дворе, куда он свернул, спасаясь от внезапного ливня, его окликнули. Не окликнули даже — он услышал странный, ритмичный звук. Цок-цок-цок.
В полуподвальном окне, за решеткой, сидело существо неопределенного возраста. Девушка? Женщина? Бледное лицо, похожее на циферблат без стрелок, и руки, совершающие монотонные движения. Она полировала латунный шар.
Глеб остановился. На двери висела табличка: «Реставрация времени. И.Б. Кроковский». И ниже, мелом: «Исправляем прошлое. Настраиваем будущее».
Рациональный Глеб прошел бы мимо. Но отчаяние — плохой советчик для логики. Он толкнул дверь. Вся комната была забита часами. Напольные, настенные, каминные, карманные — тысячи механизмов тикали вразнобой, создавая какофонию, от которой хотелось заткнуть уши.
За конторкой стоял старик в жилетке, расшитой серебряной нитью. Он напоминал ворона — нос клювом, цепкие черные глаза.
— Вы ошиблись дверью, молодой человек? — спросил он скрипуче. — Ломбард за углом.
— У меня умирает мать, — выпалил Глеб. — Врачи сказали — энтропия. А вы пишете, что настраиваете будущее.
Старик снял лупу с глаза.
— Энтропия… Красивое слово для бессилия. Медицина лечит тело, а мы занимаемся хроналкой. Время, юноша, это не прямая линия. Это спираль. Иногда она ржавеет.
— Вы шарлатан? — прямо спросил Глеб.
— Я часовщик, — обиделся старик. — Меня зовут Игнатий Борисович. А то лицо, что вы видели в окне — моя помощница, Лиза. Она чувствует ритм.
В этот момент из подсобки вышла та самая бледная девушка. Она двигалась дергано, как плохо смазанная марионетка, но глаза ее были удивительно ясными. Она подошла к Глебу, приложила ухо к его груди и сказала глухим, утробным голосом:
— Пружина лопнула. Но маятник еще качается.
Глеба передернуло.
— Что вы можете предложить? — спросил он, чувствуя себя идиотом.
— Хрустальный маятник, — ответил часовщик, понизив голос. — Резонансный хроностабилизатор. Мы не лечим рак или инсульт. Мы возвращаем человека в ту точку времени, где сбой еще не произошел, и закрепляем его там. Тело подстраивается под ритм. Это сложная механика.
— Сколько?
— Дело не в деньгах, хотя и в них тоже. Нам нужен материал. Горный хрусталь особой огранки и палладий для противовеса.
— Сколько? — повторил Глеб.
— Эквивалент пяти тысяч евро. За материалы. Работу я возьму на себя, случай интересный. Сильная воля у вашей матери, я чувствую вибрацию даже отсюда.
Глеб вышел на улицу. Разум кричал: «Это бред! Это мошенничество на доверии!». Но перед глазами стояла мать, опутанная трубками. Регина Львовна никогда не просила помощи. Если он спасет её тем, что не поддается логике, — это будет его победа. Победа над её вечным «ты слишком приземленный, Глеб».
Он собрал деньги. Снял с накопительного счета, предназначенного для ипотеки.
На следующий вечер он снова был в подвале. Лиза сидела в углу и раскачивалась из стороны в сторону, бормоча что-то похожее на тиканье метронома.
— Принесли? — Игнатий Борисович не смотрел на него, он ковырялся в крошечном механизме пинцетом.
— Да. Но я хочу гарантий. Как это работает?
— Гарантий? — старик усмехнулся. — Вы требуете гарантий от Вселенной? Хорошо. Садитесь к зоотропу.
Он подвел Глеба к странному цилиндру с прорезями. Раскрутил его.
— Смотрите в щели. Не моргайте.
Глеб наклонился. Сначала мелькали цветные пятна. Потом, повинуясь скорости вращения, картинка сложилась. Он увидел… свою кухню. Двадцать лет назад. Солнце заливает стол. Мать, молодая, красивая, в строгом костюме, чертит проект. Она улыбается — не ему, а своим мыслям. Она полна силы.
Изображение было настолько объемным, что Глеб почувствовал запах её духов — холодный, горьковатый аромат «Шанель».
— Это… кино? — прошептал он, отшатываясь.
— Это резонанс, — жестко сказал часовщик. — Мы нашли её частоту. Если мы создадим маятник и запустим его в противофазе к болезни, она встанет завтра же.
— Делайте, — Глеб выложил конверт на стол.
— Есть нюанс, — часовщик накрыл деньги ладонью. — Маятник работает на энергии связи.
— Какой связи? Батарейки?
— Связи между заказчиком и объектом. Ваша любовь, Глеб Андреевич, — это и есть пружина. Если пружина слабая, маятник остановится. Если там гниль или ржавчина — механизм разнесет вдребезги. Вы любите её?
Глеб замер. Вопрос был простым и одновременно ударом под дых.
— Конечно, — быстро сказал он. — Я её сын. Я делаю всё, чтобы её спасти.
— «Делаю» и «чувствую» — разные шестеренки, — прокаркал старик. — Приходите завтра к полуночи. Маятник будет готов.
Ночь прошла в бреду. Глебу снилось, что он — огромная бетонная конструкция, а мать — архитектор, который бьет по нему молотком, проверяя на прочность, и от каждого удара по нему идут трещины.
Он ненавидел эти сны. Он всю жизнь пытался доказать ей, что он — не сопромат, а живой человек.
В полночь он стоял в мастерской. Лиза спала на кушетке, свернувшись клубком. Игнатий Борисович держал в руках предмет, накрытый бархатной тканью.
— Готово? — спросил Глеб.
— Абсолютно. Чистейший хрусталь. Палладиевые нити. Шедевр.
— Покажите.
— Нельзя. Свет разрушит настройку. Вы должны взять это, пойти в больницу, положить под кровать матери и уйти, не оборачиваясь.
— Я заплатил пять тысяч евро за кота в мешке? — в Глебе проснулся инженер-скептик. — Я хочу видеть, за что я плачу. Может, там пустая коробка.
— Там ваше спасение, идиот! — внезапно рявкнул старик. — Не смейте сомневаться в механике! Сомнение создает трение!
— Покажите! — Глеб шагнул вперед, протягивая руку.
Лиза на кушетке вдруг закричала тонко, пронзительно, как сирена.
Часовщик отступил, прижимая сверток к груди.
— Вы всё испортите. Вы пришли не за спасением, вы пришли купить себе индульгенцию! Вы хотите откупиться от своей совести!
— Я хочу знать правду! — Глеб рванул бархатную тряпку.
Ткань упала.
В руках старика была сложнейшая, невероятной красоты конструкция из стекла и металла. Она вращалась сама по себе, внутри пульсировал мягкий свет. Это было невозможно, но это существовало. Хрустальный маятник описывал идеальные восьмерки в воздухе.
Глеб застыл, завороженный.
— Видите? — прошипел старик. — Теперь верите?
— Верю… — выдохнул Глеб. — Отдайте.
— Забирайте. Но помните про пружину.
Глеб взял хрустальный механизм. Он был тяжелым и теплым, словно живое сердце.
— Идите! — крикнул часовщик.
Глеб выбежал в ночь. Дождь хлестал по лицу. Он поймал такси, долетел до больницы, проскочил мимо сонной охраны, взбежал на этаж.
В палате пищали приборы. Мать лежала — белая, строгая, похожая на мраморное надгробие самой себе.
Глеб подошел к кровати. В его руках сиял маятник. Нужно было просто положить его вниз.



Он посмотрел на лицо матери, и привычный страх, въевшийся в подкорку с детства, кольнул под ребрами. Даже сейчас, опутанная проводами, с трубкой ИВЛ в углу рта, Регина Львовна выглядела так, словно проверяла чертеж на наличие грубых ошибок. Её брови были едва заметно сдвинуты, губы сжаты в линию строгого контроля.
«Ты любишь её?» — проскрипел в памяти голос часовщика.
Маятник в руках Глеба нагревался. Это было не просто стекло, это был живой сгусток энергии, требующий топлива. Топлива связи.
Глеб наклонился, чтобы просунуть сверкающую конструкцию под металлическую сетку кровати. Хрусталь внутри сферы вращался, отбрасывая на стерильный кафель пола дрожащие блики — то ли зайчики, то ли искры.
— Я люблю тебя, мам, — прошептал Глеб.
Слова упали в тишину палаты, как камни в пустой колодец.
Маятник в его руках дернулся. Вращение внутри сферы сбилось с ритма, послышался тонкий, неприятный звон, похожий на скрежет гвоздя по стеклу.
Глеб замер. Почему? Он ведь сказал правду. Он сын, он здесь, он продал всё, что у него было…
И тут память, предательская и безжалостная, подбросила ему картинку. Ему десять лет. Он построил замок из песка, сложный, с башнями и рвами. Мать подошла, посмотрела сверху вниз сквозь темные очки и сказала: «Фундамент поплыл, Глеб. Это не архитектура, это куча грязи. Снеси и начни заново». И он сносил. Плакал и топтал свои башни.
Маятник в руках начал вибрировать. Вибрация перешла в крупную дрожь, отдающую в плечи.
«Любовь — это пружина», — говорил старик.
А что, если пружина сделана из страха? Из желания угодить? Из вины за то, что ты недостаточно хорош, недостаточно талантлив, недостаточно сын?
Глеб посмотрел на мать. Если она проснется… Если маятник сработает… Всё начнется сначала. Её холодные оценки. Её разочарованный взгляд. Её вечное: «Глеб, ты опять упустил суть».
Он вдруг с ужасающей ясностью понял: он не хочет, чтобы она просыпалась.
Эта мысль была чудовищной, черной, как нефть, но она была истинной. Он хотел свободы. Он хотел, чтобы этот бесконечный экзамен наконец закончился.
— Прости, — выдохнул он, но не ей, а себе.
В тот же миг хрустальный маятник вспыхнул ослепительно белым светом. Палладиевые нити натянулись и лопнули с сухим треском.
Внутри сферы что-то взорвалось. Не громко, но сокрушительно. Словно лопнул бокал от взятой слишком высокой ноты.
Глеб вскрикнул и разжал руки.
На пол посыпались не детали сложнейшего хрономеханизма, не волшебный хрусталь и драгоценный металл. На линолеум, подпрыгивая и раскатываясь в разные стороны, падали обычные ржавые гайки, какие-то гнутые пружинки от старого будильника и осколки дешевой елочной игрушки. Горстка мусора.
Глеб стоял, глядя на этот хлам у своих ног. Теплый, живой пульс исчез. Осталась только грязь и обман.
— Старый ублюдок… — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Шарлатан…
Приборы запищали тревожно и монотонно. Прямая линия на мониторе разрезала экран, как горизонт.
Вбежали медсестры, оттолкнули его, начали суетиться вокруг кровати, но Глеб уже знал: это конец. Энтропия победила. Сопромат не обманешь — конструкция, построенная на усталости материала, рухнула.
Он вышел из больницы, не чувствуя ног. Дождь кончился, город блестел, как лакированный гроб. Ярость, холодная и расчетливая, вела его. Он хотел найти этот подвал, разнести эту лавку, заставить старика сожрать свои «гарантии». Пять тысяч евро за горсть ржавчины! За фокус с гипнозом!
Он добрался до улицы Пестеля за полчаса. Влетел в подворотню, готовый убивать.
Дверь в полуподвал была на месте. Но таблички «Реставрация времени» не было. Вместо неё висел замок, покрытый слоем пыли, на которой кто-то пальцем нарисовал неприличный знак.
Глеб рванул ручку. Заперто.
Он заглянул в зарешеченное окно.
Там было пусто. Абсолютно пусто. Голые кирпичные стены, бетонный пол, заваленный старыми газетами и пивными банками. Никаких часов. Никакой Лизы с латунным шаром. Слой пыли на подоконнике внутри говорил о том, что здесь никого не было уже лет десять.
Глеб сполз по стене на мокрый асфальт. Он сидел и смотрел на свои руки. На ладони остался крошечный, почти невидимый порез от осколка «хрустального» шара.
Он вспомнил, как вибрировал маятник. Вспомнил тепло. Вспомнил ту секунду, когда он признался себе, что не любит мать.
Именно в эту секунду маятник превратился в мусор.
Старик не обманул. Механизм работал на связи. Нет связи — нет чуда. Душевная гнилость Глеба разъела магию, превратив хрустальный маятник в груду металлолома ещё до того, как он коснулся пола. Глеб заплатил пять тысяч не за жизнь матери. Он заплатил их за то, чтобы узнать, кто он такой на самом деле.
Глеб закрыл глаза и впервые за много лет заплакал. Не от горя утраты, а от невыносимой тяжести свободы, которая свалилась на него, как бетонная плита. Где-то далеко, на башне вокзала, часы пробили три. Время шло дальше, безжалостное и линейное, и никакие шестеренки уже не могли заставить его повернуть вспять.