Край

Господи, говорю тебе, я ж не с потолка это взял.
Не из жажды эффектов и не чтоб поразить строкой.
Есть такая боль — «я был не в счет», «променяли», или сам повел в атаку ферзя. И ее, как ни странно, можно прожить — с нею вообще-то можно жить, обрести покой, с нею жизнь потихоньку течет.

Ее таскают с собой, как сдачу в кармане, как давний стыд,
на ней держат утро, работу, детей люди,
ты сам говорил — промах любой по любви болит,
будто башку проломил, улетел в кювет,
да клювом раздолбал Вудпекер Вуди,
но из этой глухой раны все-таки делают свет.

А есть другая, и вот тут, господи, встает все ребром:
не «меня не выбрали» — а «я сам не спас» и «я остался, потому что должен был». А если не остался б, так ушел сразу себе могилу вырыть, локти бляdские искусать, в агонии сердце вырвать. Она не болит — она в нутре копошится, брюхо вспарывает и пришивает лоскут, и с ней не живут, ее волокут.

С первой — спорят, уходят, возвращаются, строят дом, она страшит, но не ранит. С первой еще умеют смеяться, ходят под стол пешком.
А со второй ты вроде бы здесь, но как будто вне всех времен, всех граней, дуешь на воду, а сам уже потонул в молоке, днище пробил лбом. Я видел таких — они ходят, работают, вроде бы все при них, но внутри не «я не взял» и не «меня не взяли» — внутри «я не смог уйти», как хочешь, так выживай, публика собралась в зале.

И это уже не про боль, пережитую, как стих,
это ж крест, который несут, это край
— пойми.