Ангел в засосах

Она с небес упала не звездой,
А тишиной, спокойствием и с миром.
И яркий нимб сверкающей душой
Не заливал квартиру ясным пиром.

Молитвой сотканы ладони ее нежны
Лежали в мрачной темной тишине.
Глаза, блестящие окутанной надежды,
Метались в жалкой грязной глубине.

И, спрятав крылья под плащем дешевым,
Вдруг нежно выплыла на улицу она.
Весь мир был мрачным и таким грешевым,
Что слезы страха хлынули сполна.

Глаза прохожих - острые подковы,
Ее не видели, смотрели только в плоть.
И душу, сердце толстые оковы
Сжимало так, что раскричись от боли хоть.

Почувствовав себя какой-то странной
И задохнувшись от чухих зрачков,
Зашла она вдруг в бар на деле странный,
С наличием мокроты и харчков.

Смотря на население втихую,
Хотелось ей почувствовать их власть:
Что можно так нелепо и вслепую,
Питаться грязью, изрыгая страсть.

И вдруг раздались громкие слова:
"Чего уставилась, святая?"
Сказал мужик лет может сорока.
"Чего такая ты сякая?"

Тело нежно вздрогнуло от страха
И не решительно кивнуло от лица,
Промямлив быстро будто от замаха:
"Но я же не ищу здесь гордеца!"

"Так знай же место свое, птица!"
Вдруг фыркнул он себе под нос.
Одна осталась сей девица.
Закончился их сей допрос.

Ее глаза умыты светом
Вдруг полились по красоте.
Ведь не была она ответом,
Сказавшим им по простоте.

Но где-то в мрачной внутренней темнице
Вдруг появились новые слова.
Затвор тяжелый, мощный, как в гробнице
Открылся. Дали новые права.

"Да! Я решила! Научите!"
Вдруг крикнула в истерике, бледна.
И не помогут ей "простите",
Ведь поддалась сей искушению она.

Пали крылья в грязь ее моментом.
Руки для молитвы расплылись в грехах.
Монастырский облик стал тупым фрагментом,
Оставив только след в мра;чнейших стенах.

Ее уста, что пели "Аллилуйя"
Теперь кричат не "боже", а "еще".
И каждый вдох, как гвоздь в ладонь святую,
Лишь откликался слишком горячо.

Проснувшись утром после множества расправ,
Она взглянула в зеркало украдкой.
В глазах ее раскрылись ужас и пожар,
Смотря на шею, выстланной раскраской.

На нежной коже пятна черноты
Светили шрамами на жизни сей позора.
Она упала на колени с чувством пустоты,
Ведь не была творна для этого раздора.