Грибоедов. Дурное предзнаменование

Чтоб не предвидел он конца
Своих блаженных дней
При виде брачного кольца...

Яков Полонский. «Н.А. Грибоедова»

4–го августа  1828 года около 6–ти часов вечера Грибоедов возвратился в Тифлис.
«4-го, в субботу, - сообщает К. Ф. Аделунг в письмах к отцу, -  я имел намерение отправиться с Мензенкампфом  опять  в колонию. Семен уже подал мне после обеда лошадь  и  мы  собирались  выехать, когда я узнал от кого-то из посетителей Ховена, что он  встретил  одного  из наших курьеров и от него узнал, что Грибоедов следует за ним. Я отложил свою поездку, отпустил Мензенкампфа одного  и  поехал  к  Паскевичу  ожидать  там Грибоедова. В шесть часов он действительно приехал - я был очень рад увидеть его опять;  казалось, что и он мне  обрадовался  (по  крайней  мере,  он  так сказал). Он нашел,  что  в  течение  нашей  трехнедельной  разлуки  я  очень поправился; по его словам, ему было вдвойне приятно  видеть  меня  здоровым, так как он был уверен, что я болен; он не мог думать,  что  я  смогу  хорошо переносить здешний климат, так  как  все  бывшие  здесь  петербуржцы  всегда переносили вначале легкую лихорадку...»
6–го августа Грибоедов заболел желтой лихорадкой. «По возвращении моем из лагеря под Ахалкалаками, я и секретарь миссии г. Мальцов сильнейшею лихорадкою заплатили дань здешнему мучительному климату во время жаров; я, и по сих пор одержимый сею болезнию, не могу выходить из комнаты».— Из письма А.С. Грибоедова  к Родофиникину К. К. от 17 августа 1828 г.

«В четверг, 7–го, - сообщает К. Ф. Аделунг отцу, - я нашел Мальцева больным, в постели; он схватил на обратном пути из лагеря гастрическую лихорадку, которая была, однако, неопасна. Я обедал сегодня у Сипягина по его приглашению. Он принял маленького секретаря очень любезно и, усадив меня на софу, в разговоре часто обращался ко мне...
Мальцев не мог быть по болезни, Грибоедов был у невесты, так что из нашей миссии был я один... К, чаю к Ховенам пришел Грибоедов со своей невестой, и я имел случай ее хорошо разглядеть; она необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, хотя красота ее грузинская. Она, как и ее мать, одета по–европейски; очень хорошо воспитана, говорит по–русски и по–французски и занимается музыкой; ее отец — генерал–майор и правитель Эривана, где мы его собираемся посетить; он, кажется, очень любезный и образованный человек. Я попросил в этот вечер Грибоедова отпустить меня на несколько дней в колонию... Он тотчас мне это разрешил и прибавил, что я могу оставаться там до тех пор, пока он за мной не пришлет.
10-го августа был день рождения Коцебу. Мы ожидали к обеду много гостей; однако, за исключением полковника Ренненкампфа, который пришел, когда мы пили шампанское, никто не явился. Насколько мне был приятен Ренненкампф, с которым я познакомился раньше, настолько мне было неприятно известие, которое он мне сообщил; Грибоедов просил меня возвратиться в Тифлис...
Я нашел Грибоедова больным, он боролся с болями в желудке и кишечнике и не знал, куда деваться от жара; но когда ему становилось лучше, он садился за фортепиано и так прекрасно фантазировал, как я редко слышал. 12–го августа я работал целый день с Мальцевым, с которым я потом обедал у Грибоедова; я нашел его сегодня в лучшем состоянии, но есть он не мог. Вечером я гулял в саду Паскевича и по городу при великолепном лунном сиянии, в прекраснейшую ночь.
Утро 14–го прошло, как и предыдущее. Я обедал у Грибоедова, который поправляется».

В середине августа Грибоедов отправляет письмо П. Н. Ахвердовой с сообщением, что был болен, и первый день ему стало легче; просит сообщить о его болезни Нине Чавчавадзе:
«Любезный друг. Вы меня видели в начале моего припадка. Это был один из самых сильных и продолжался до сегодняшнего утра. Прибель дал мне лекарство, которое не подействовало. Так как невероятно, чтобы Нина долго верила тому, что я ей наговорил относительно моего исчезновения, то прошу вас, скажите ей, что, конечно, мне было худо, но что теперь много лучше, хотя я не могу еще выйти из комнаты. И поцелуйте ее нежнее». (Перевод с французского).

В письме к А. К. Амбургеру он сообщает о победах над турками; пишет о том, какой политики намерен он держаться в Персии:
«Из газет вы узнаете о наших победах. Теперь во власти государя почти все крепости на Дунае, и уже осаждена Варна. После взятия Анапы с этой стороны фронта граф взял штурмом Каре, Ахалкалаки и Гартвис, думаю, что и Ахалцых сдастся не позже четырех дней. Вам нет надобности усиленно это распространять среди персиян, так как слухи об этом давно уже до них дошли.
Моя инструкция по отношению к нашим соседям очень проста. У меня достаточно полномочий, чтобы быть полезным Аббасу-Мирзе в одном из важнейших обстоятельств его жизни. Я знаю от самого государя императора, что он склонился к этому из чистого великодушия; если же до сих пор ко мне плохо относились здесь, то причиной тому мое требование соблюдения трактата; в противном случае я возьму обратно свои верительные грамоты без шума и скандала, и им ничего более не останется, как свистеть. Вы видели, что последовало за отъездом Рибопьера из Константинополя. Император Николай обладает энергией, какой не имели его предшественники, и приятно быть министром государя, который умеет заставить уважать достоинство своих посланников.
Кстати, устройте так, мой друг, чтобы всюду меня принимали наиболее приличествующим мне образом. Мой чин невелик, но моему месту соответствует ранг тайного   советника,   фактически   превосходительства.
И потому по сю сторону Кавказа везде меня принимали, как мне подобает: полицейские власти, исправники, окружные начальники и на каждую станцию высылался для меня многочисленный кавалерийский эскорт. У меня здесь есть почетный караул, наравне с Сипягиным, так же было и в лагере Паскевича; так как я здесь всем равен, то мне пишут не иначе как «отношениями», и нет у меня начальства, кроме императора и вице-канцлера. Смею надеяться, что в Персии не менее, чем здесь, сделают все, что следует по характеру моих полномочий. Вы знаете, что на Востоке внешность делает все.
Я видел Макниля, и его жена приезжала познакомиться с моей хорошенькой невестой.
До свидания. Весь ваш
А. Г.
У меня письмо Толстого, адресованное вам с деньгами на уплату за вашу коляску.
Бутурлин переложил на вас 200 червонцев, что он мне должен, но это глупости, я напишу ему, чтобы он мне сам их заплатил.
Перед моим отъездом из лагеря Паскевич послал самую лестную рекомендацию вице-канцлеру относительно вашей службы, я со своей стороны сделал то же. Надеюсь, что это будут иметь в виду впоследствии.
Я пошлю вам из Эривани еще одного курьера. Нельзя ли Аббас-Мирзу заставить заплатить скорее 8-й курур, он себе ужасно повредит, коли промешкает, и я ему не могу быть в спасение. Я нарочно остановлюсь в Эривани. А то он подумает, что, как новый приезжий от государя, я могу сделать ему уступку. Вообще представьте ему, что мне даже неприлично к нему прибыть, покудова не исполнена основная статья мира. Иначе мы возвратимся к прениям декарганским. Этот последний курур из наличных не то, что другая статья, как, например, размен пленных или имуществ переселенцев. Без этого все, что сделано, как будто не существовало, ни мира, ни ратификации, и прежняя уплата 7-го курура ни во что вменится. Вот слова императора, из депеши вице-канцлера от 19-го июня: «Коли будут персияне прибегать к новым изворотам, то оставить их, покудова военные обстоятельства дозволят мне опять к ним обратиться». (Перевод с французского).

17–го числа Грибоедов подготовил Отношение к Родофиникину К. К. за № 24, в котором настаивал на необходимости, ввиду тяжелого персидского климата, иметь при миссии хорошего доктора, рекомендует на эту должность А. К. Семашко:
«17 августа 1828. Тифлис
По возвращении моем из лагеря под Ахалкалаками, я и секретарь миссии г. Мальцев сильнейшею лихорадкою заплатили дань здешнему мучительному климату во время жаров; я, и по сих пор одержимый сею болезнию, не могу выходить из комнаты. Война отвлекла отсюда почти всех искусных врачей; таким образом, я должен ожидать выздоровления единственно от действия природы, без всякого пособия искусства. Это меня понуждает просить ваше превосходительство, чтобы вы обратили внимание "а будущее положение наше в Персии, где в случае болезни моих чиновников или многочисленной прислуги мы уже, совершенно должны отдаться на произвол климата и всех местных невыгодных обстоятельств.
Ваше превосходительство, в бытность мою в С.-Петербурге, сами полагали назначение врача при миссии необходимым; но при составлении штатов сие частию было упущено по скорому отъезду из столицы его сиятельства г-на вице-канцлера. Притом же вы весьма справедливо рассуждали, что назначение к миссии человека, который только носит звание доктора медицины и еще не освоился с болезнями и с способом лечения в том краю, куда он посылается, не принесло бы никакой пользы. При сем случае замечу еще, что отдаваться российским чиновникам в Персии в руки английских врачей совершенно неприлично: 1-е, потому, что мы, может быть, не всегда будем находиться с ними в одном месте; 2-е, они уже там пользуются слишком большим влиянием и уважением, чтобы по первому требованию быть готовыми к нашим услугам, и по большей части отказываются от платы за пользование, а сие налагает на российских чиновников некоторый род одолжения без всякой возможности быть им иначе полезными. Надлежит присовокупить, что в политическом отношении учреждение врача при миссии было бы весьма полезно для большего сближения с самими персиянами, которые не чуждаются пособий европейских докторов и открывают им вход во внутренность семейств и даже гаремов своих, в прочем ни для кого не доступных. Во всех восточных государствах англичане сим способом приобрели себе решительное влияние; стоит только припомнить себе слабое начало Гюзератекой компании, которая одному из своих врачей, счастливо вылечившему некоторого из соседних индостанских державцев, обязана была уступкою в ее пользу значительных владений, которые потом, постепенно возрастая, в наше время доставили Англии владычество над всею Восточною Индиею. Еще ныне в самой Персии ирландец г. Кормик, лейб-медик Аббас-Мирзы, решительно владеет умом его и всеми намерениями. Г. Макниль в Тегеране тем же кредитом пользуется во дворце самого шаха. Он теперь несколько дней находится в Тифлисе, и я в частых с ним разговорах изумлялся глубоким познаниям этого человека о малейших интересах и соотношениях того государства, в котором он уже несколько лет пребывает в качестве доктора английской миссии и придворного врача его величества шаха. Смело могу уведомить ваше превосходительство, что никакой дипломат не может достигнуть сего обыкновенными путями без вспомогательных средств той полезной науки, которая г. Макнилю повсюду в Персии доставила вход беспрепятственный.
По сим причинам честь имею представить на благоусмотрение вашего превосходительства об определении к миссии служащего ныне в Астрахани городовым лекарем доктора медицины г. Александра Семашко. Я об нем уже много был наслышан в С.-Петербурге от торгующих там персиян и от некоторых наших чиновников, долго проживавших в Астрахани.
Все согласно признавали, что он совершенно ознакомился со способом лечения болезней в жарких климатах, и азиатские жители Астрахани возымели к нему полное доверие. Я только в сомнении, согласится ли г. Семашко покинуть Россию для употребления себя на службу его императорского величества в краю чужом, скучном, не представляющем никакой приманки для человека с талантом, в Персии, коей имя даже пугает самых отважнейших искателей случаев отличиться и сделаться известными правительству своим усердием и способностями. Я списался с вышеупомянутым доктором и ныне имею его решительное согласие быть употребленным при миссии, если на то только будет согласно мое начальство. Прошу ваше превосходительство, приняв в уважение изложенные мною причины, подкрепить оные при его сиятельстве г. вице-канцлере сильным вашим содействием. Полагаю, что оклад 600 червонных будет достаточен для безбедного прожитка г. Семашки в Персии, также на инструменты и другие вещи, необходимые в практике его искусства. Что же касается до ежегодных издержек на лекарства, то ваше превосходительство сами примерно, лучше меня, можете определить, какая для сего сумма будет потребна на 50 человек прислуги и казаков, при мне находящихся включительно. К сему надобно приобщить такое или большее еще число природных персиян всякого звания, которые будут прибегать к нашему врачу с просьбами о их пользовании».

К. Ф. Аделунг в письмах к отцу жалуется на неопределенность с отъездом из Тифлиса: «Я все еще пишу из Тифлиса и не знаю, что дальше будет: отъезд был назначен на этой неделе, но у Грибоедова опять повторились припадки лихорадки, и вчера он был совсем болен. При этом положении вещей совершенно неизвестно, когда мы выедем отсюда. Лошади наняты 19–го и вот уже скоро две недели, как за них платят. Наше путешествие будет продолжительным, так как с нами едет жена Грибоедова, а до Эривана нас будет сопровождать его теща. Я очень хочу скорее отсюда уехать, мне здесь уже надоело; подумай, ведь мы уже 8 недель живем в Тифлисе».

Вечером 22–го августа 1828 года в Сионском соборе Тифлиса состоялось венчание Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе. В церковной книге сохранилась запись: «Полномочный министр в Персии Его императорского Величества статский советник и Кавалер Александр Сергеевич Грибоедов вступил в законный брак с девицею Ниною, дочерью генерал-майора князя Александра Чавчавадзева и супруги его, княгини Саломеи».

И скоро перед алтарем
Мы с ним навек сошлись…
Казалось, праздновал весь мир,
И ликовал Тифлис

Яков Полонский («Н.А. Грибоедова»)

Во время венчания произошел эпизод, смутивший всех присутствовавших: Грибоедов уронил на пол обручальное кольцо. Это была очень нехорошая примета. Гдовская помещица Дарья Федоровна Харламова в своих мемуарах «Еще несколько слов о Грибоедове» так описывает этот эпизод: «Лихорадка не покинула его до свадьбы, даже под венцом она трепала  его, так что он даже  обронил  обручальное  кольцо  и  сказал  потом:  "C'est  de mauvaise augure" -Это дурное предзнаменование (фр.)».

Свадебные торжества длились несколько дней. Один из свидетелей этих торжеств писал:  «Весь Тифлис проявляет живейшее сочувствие к этому союзу; он (Грибоедов) любим и уважаем всеми без исключения; она же очень милое, доброе создание, почти ребенок...». Все сходились во мнении, что Александр Грибоедов «...сделавшись обладателем женщины, блиставшей столько же красотой, сколько и душевными качествами, имел полное право сознавать свое блаженство и гордиться счастьем».

23–го числа Грибоедов направил И. Ф. Паскевичу Отношение № 27, в котором сообщает о своем заболевании малярией, о получении двух рапортов А. К. Амбургера. Благодарит за присылку бюллетеня о взятии крепости Ахалциха:
«23 августа 1828. Тифлис
Ваше сиятельство, почтеннейший мой бесценный покровитель граф Иван Федорович.
Возвратясь от вас, я схвачен был жестокою лихорадкою и пролежал в постели, также и Мальцев. Быстрая перемена климата холодного на здешний душный самовар, я думаю, тому причиною. Вчера я думал, что в промежутке двух пароксизмов мне удастся жениться без припадка болезни. Но ошибся: в самое то время, как мне одеваться к венцу, меня бросило в такой жар, что хоть отказаться совсем, а когда венчали, то я едва на ногах стоял. Несмотря на это, во вторник с женою отправляюсь в Персию. Она вам свидетельствует свою непритворную любовь и почтение, как благодетелю, другу и родственнику ее мужа.
О получении 8-го курура мне уже уверительно говорил Макниль. Слава богу, всевышнему, который везде и во всем вам сопутствует, и в битвах и в негоцияциях!
Каков Ахалцых!! — Дорого достался, недаром вы это роковое имя твердили ежеминутно во время моего пребывания у вас. А Бородин  —  храбрый, прекрасный и преданный вам человек. Чувствую, сколько эта потеря должна огорчать вас, но преследуя столько блестящих и смелых военных предприятий, как ваше сиятельство, надобно наперед быть готовым на жертвы и утраты, самые близкие к сердцу.
Прощайте, ваше сиятельство, я не в естественном положении ни физически, ни морально, и ничего более прибавить не в силах. Бедный Лукинский! в несколько дней заплатил жизнию за стакан воды холодной. Решительно так: он, почувствуя тот же жар, ту же болезнь, как я, не поберегся, напился воды со льдом, и я от невесты попал к мертвому трупу несчастного, который один, без никого, без ближних друзей и родственников, кончил дни скоро, и никем не оплакан.
Радовался я за Петра Максимовича. Дай бог вам во всем удачи, в[ам], который умеет награждать достойных.
   С искренним чувством душевной приверженности
   вашего сиятельства всепокорнейший слуга
   А. Грибоедов».

24-го августа, в пятницу, Грибоедов давал обед более чем на 100 персон; все было блестяще. После обеда часов в 6 начались танцы; веселились до 11 часов...

26-го, в воскресенье, уже губернатор Сипягин давал бал в честь молодоженов.
«В воскресенье я поехал в ближайшую колонию, которая называется Тифлисом... Возвратившись, я нашел приглашение на бал к Сипягину; в этот вечер он давал бал в честь молодоженов.
Когда около 8 часов все собрались, перед домом зажгли чудный фейерверк, который был бы еще лучше, если б он не отсырел от выпавшего перед тем дождя; одна ракета упала среди дам, которые ушли в дом и должны были смотреть на это зрелище из окон. Сейчас же после фейерверка Сипягин с мадам Грибоедовой открыл бал полонезом. Она в этот вечер была восхитительна и могла бы быть признана красавицей даже и в Петербурге.
Она несколько похожа на мадам Поггенполь, но гораздо красивей. После нескольких танцев был исполнен квартет, который едва не провалился. Сипягин только что накануне пригласил музыкантов, и у них не было времени, как следует подготовиться.
Танцевали до часу ночи; мне особенно понравился грузинский танец. <...> Ужин был блестящий; Сипягин не садился, чтоб лучше за всем смотреть; окончился ужин шампанским. Среди гостей был также муштеид или персидский муфти, который перешел к нам в Тавризе и назначен муштеидом всех живущих в России шиитов. В нем не было ничего, что указывало бы на его сан; одет он был как все персы и даже носил богато украшенную саблю. На шее он носит золотой с бриллиантами портрет императора на Андреевской ленте. Он пил вина сколько только мог, называя его шербетом. О следующих днях нечего сказать; утро я провел за работой с Мальцевым, а вечер дома. К сожалению, бедный Грибоедов это время опять страдал лихорадкой; особенно позавчера, когда он целый день провел в постели. Естественно, это нас задерживает, и отъезд не может быть назначен. Сегодня, когда должен был опять быть припадок, он был здоров; дай бог, чтобы так было всегда». (К.Ф. Аделунг "Письма к отцу").

На балу присутствовал поэт, драматург, археолог,  В. Г. Тепляков. В «Одесском Альманахе» на 1831 год (издавался П. Морозовым и М. Розбергом в Одессе) напечатано об этом дне анонимное стихотворение под названием «26 августа 1828 года» (подпись — три звездочки). Без всяких изменений оно было перепечатано в книге «Стихотворения Виктора Теплякова». (Москва. Типографии Семена Селивановского, 1832 год):

Вчера был пир в утробе скал,
В чертогах матери-природы;
Тряслись гранитные их своды,
Сверкал, шипел златой бокал.
Приличья света, вздор тяжелой
Бежали от семьи веселой.
               
Там, слившись пламенной душой,
В мгновеньи сладком исчезая,
Во сне беспечности златой,
Резвилась юность удалая.
Мечтая слаще и живей
Об играх младости своей,
Там старость искренно мирилась
С безумной, ветренной толпой,
И с нею радостно кружилась
По этой зале вековой.

Предположительно сразу после свадьбы молодые на несколько дней уехали из Тифлиса в Цинандали, родовое имение князей Чавчавадзе, куда их отвез двоюродный брат Нины, Роман.

Из Тифлиса 6-го сентября Грибоедов пишет  И. Ф. Паскевичу:
«Ваше сиятельство,
бесценнейший граф Иван Федорович.
Вы мне дали лестное поручение поцеловать мою жену, а я, привыкший вас слушаться, исполнил это немедленно. Точно так же, по прибытии в Еривань, сделаю все буквально, как вам угодно было приказать мне.
Вы говорите, что я слишком озаботился моею женитьбою. Простите великодушно, Нина мой Карс и Ахалцых, и я поспешил овладеть ею, так же скоро, как ваше сиятельство столькими крепостями.
В Петербурге молва о ваших делах громка и справедлива, мой друг Булгарин называет вас героем нынешнего царствования, и Родофиникин в официальных бумагах возжигает вам фимиам своей фабрики. А еще известие о самых последних и прекрасных делах не могло туда дойти.
Вчера я получил самую приветливую и ободрительную депешу от Нессельроде, который от имени государя поздравляет меня с дебютом моей переписки министерской, удостоенной высочайшего внимания и благоволения.
<...>  Все это чрезвычайно приятно, хотя заслуг моих еще ровно никаких нет. Боюсь после ведренных дней внезапной грозы за долговременное пребывание в Тифлисе, в котором по возвращении из Ахалкалак зажился месяц и два дни. Но кто меня знает, легко может поверить, что не домашние дела меня задержали. Не посети лихорадка так жестоко и неотвязно, то я бы в нынешний приезд, верно, не женился. Но при хине и это не лишнее. Va pour le mariage.
Ваше сиятельство желаете скорейшего моего возвращения в Тифлис. Это будет зависеть от вашего ходатайства у моего вице-канцлера. Коли вы ему два слова напишете о том, что я, по долгу службы, не успел двух недель пробыть с родными после женитьбы, – то он, конечно, выпросит у государя позволение мне сюда приехать месяца на три.
Судьба не щадит ваших неприятелей ни в поле, ни в постеле. Бедный Бенкендорф умер от желтой горячки. – Брат покойного не так сильно против вас ожесточен и когда-нибудь искренно с вами примирится.
Амбургер жалуется на пограничных начальников, Панкратьева, Мерлини, что досаждают Аббас-Мирзе неприличными письмами. Я не довожу сего обстоятельства до сведения вашего официальною бумагою, чтобы не педантствовать мнимою важностию. Но одно слово вашего сиятельства и категорическое предписание этим господам, конечно, заставит их удержаться от переписки, мимо Амбургера, с персидским правительством.
Завтрашний день пойдет от меня и Завилейского к вашему сиятельству План компании и Записка на благосклонное ваше рассмотрение. Во время болезни я имел довольно трезвости рассудка и досуга, чтобы обмыслить этот предмет со всех сторон. Прошу вас почтить труд наш и полезное предприятие прозорливым и снисходительным вниманием.
Прощайте, ваше сиятельство, любите по-прежнему и не оставляйте вашего преданного вам по гроб
А. Грибоедова.
Nina se rapelle ; votre souvenir, et vous fait dire mille choses r;spectueuses et aimables. Просто вас обнимает, и ей от меня сие дозволяется только в отношении к вам.
Вы заботитесь о куруре. Третьего дня я получил окончательное решение персидского правительства, они чистыми деньгами дают еще 50 тысяч туман: следовательно, только 100 тысяч представлены будут вещами ценою в 150 тысяч. Я немедленно отправлюсь и, бог даст, все это легко обделается. Но прошу вас, ваше сиятельство, не сообщайте этого до времени министерству, покудова я сам не донесу о том из Табриза. А то у нас будут думать, что все это само собою делается. Ничуть не бывало. То, что мы говорили в лагере под Ахалкалаками, приведено в исполнение, и Амбургер именно умел обратить в пользу мое мешкание. Дайте мне хоть раз выкинуть с успехом маневр дипломатический. Довольно для вас триумфов, счастливых приступов, побед в поле, охота вам еще заниматься нашею дрязгою.
У меня к вам целые томы просьб, но побеспокою вас только одною в пользу бедного Огарева, которому существовать нечем. 1 ; года тому назад угнаны у него его лошади хищниками. Он несколько раз домогался выдачи из казны ему за это какого-нибудь пособия. Я думаю, все вместе не простирается до 2 тысяч рублей ассигнациями. И Гозиуш уверяет, что совестно ему отказать в этом. Прикажите, ваше сиятельство, принять в уважение его заслуги, честность и бедность.
Еще раз ваш весь телом и душою. Idem.
Устимовичу, Сакену и Хомякову не откажитесь от меня поклон передать».

На следующий день 7-го сентября Грибоедов отправляет И. Ф. Паскевичу еще одно письмо:
«Милостивый государь граф Иван Федорович!
Генеральный консул наш в Табризе препроводил ко мне, для поднесения вашему сиятельству, счет сделанных им экстраординарных издержек во время заведования им нашими персидскими делами в качестве комиссара вашим сиятельством при особе Аббас-Мирзы оставленного. Честь имею при этом заметить, что из числа суммы 3 885 червонных мною уже получены от вашего сиятельства для уплаты г. Макдональду, у которого надворный советник Амбургер их занял.
Но я, по недостатку верного чиновника, с которым бы можно оную сумму отправить в Табриз, оставил ее у себя. Кроме счета самого Амбургера, присовокуплены такие же гг. Иванова, Коцебу и Фелькерзама; последний занял еще у г. Амбургера 2000 червонных. Ваше сиятельство, усмотрите из письма ко мне генерального консула нашего в Персии, в копии при сем прилагаемого, причины, оправдывающие расходы по его службе.
С совершенным почтением и таковою же преданностию имею честь быть, милостивый государь, вашего сиятельства всепокорнейший слуга
Грибоедов.
Сентября 7-го дня, 1828. Тифлис».

9-го сентября состоялся выезд Грибоедова с женою из Тифлиса в Тавриз. Их сопровождали до Эривани княгиня Чавчавадзе и доктор Умисса. При отъезде звучала полковая музыка. В газете «Тифлисские ведомости» по этому поводу было сказано: «Полномочный Министр в Персии Статский советник Грибоедов, остававшийся здесь до сего времени по болезни своей, сего числа отправился к своему назначению».

                ****
25-го сентября проезжая через Эривань, Грибоедов шутя, говорил провожающей его в Тавриз Нине Александровне: «Не оставляй костей моих в Персии, если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре Святого Давида».

Там, в темном гроте — мавзолей,
И — скромный дар вдовы —
Лампадка светит в полутьме,
Чтоб прочитали вы
Ту надпись и чтоб вам она
Напомнила сама —
Два горя: горе от любви
И горе от ума.

Яков Полонский («Н.А. Грибоедова»)