Лесли, которая стала паузой между вдохом и выдохом

Пространство где находилась Лесли,  ощущалось укутанным в предновогоднюю мишуру и тревожные списки дел. Всю свою жизнь она была лёгкой и привычной иллюзией — телом, которое спешило, умом, который планировал, именем, которое отзывалось. Мир вокруг был плотным и неоспоримым: стены были стенами, время текло вперёд, а Новый год был лишь календарной вехой, после которой всё продолжалось, как и прежде.

Но этой зимой с Лесли начало происходить нечто странное. Словно воздух стал прозрачнее, а тишина между звуками — звонче. В ней проснулось предчувствие, но не как тревога, а как новая способность чувствовать — тоньше, глубже. Как если бы она вдруг вспомнила, что у неё есть ещё одно, забытое чувство.

И однажды, когда за окном метель вышивала на стекле серебряные узоры, Лесли села и просто стала дышать. Она не медитировала. Она исследовала, как исследуют новую, неизвестную страну. И её внимание зацепилось за то, что всегда было невидимым: зазор между вдохом и выдохом. Не движение, а пауза. Не шум, а тишина.

В этой паузе не было ничего. И в то же время там было всё. Она поняла, что эта тончайшая грань и есть сама жизнь. Не процесс, а источник. Не дыхание, а то, что даёт дыханию быть.

И тогда всё перевернулось.

Она вдыхала — и её уносило в звенящую, светлую даль, будто три сказочных коня мчали её не по снегу, а по сияющей кромке реальности. Это не было фантазией. Это было живое, происходящее с ней. А потом она осознала, что всё ещё сидит в комнате, и это осознание стало самым большим чудом.

Ей больше не нужно было дышать. Это дышало ею. Она вдыхала пустоту, а пустота вдыхала жизнь в её тело, в стул, в мерцающую гирлянду, в падающую за окном снежинку. Исчезло разделение. Что-то одно, великое и безмолвное, совершало единый акт дыхания, и у этого акта не было названия. Это было дыхание самой жизни, а Лесли была лишь местом, где оно становилось явным.

Как в детстве, когда бежишь, и уже не понимаешь: ты мчишься навстречу дороге, или дорога бежит навстречу тебе. Она позволила этому дыханию жить через себя. Не контролировала, не направляла — позволяла. И в этом позволении мир начал проявляться из неё самой, как узоры на морозном стекле проявляются из тёплого дыхания.

Жизнь стала не событием, а животворящим процессом превращения. Пустота вливала в неё сияние, а она, как дирижёр или танцор, складывала из этого сияния целый спектр мира: краски, движения, чувства, никогда ранее не изведанные. Она попадала в новое, а из него — в ещё более новое. Это не было цикличностью старого. Это была непрерывная новизна. Это был не Новый год. Это была новая жизнь, которая вмещала в себя всё старое, как океан вмещает реки, но при этом оставалась способной стать чем угодно.

Дыхание стало сиять. Сначала едва заметным светом, потом тёплым золотом, а потом и вовсе стало ею самой. Она была не телом, дышащим светом. Она была светом, принимающим форму дыхания.

И тогда начались чудеса. Не те, что можно положить под ёлку. Те, что стирают грань между возможным и невозможным. Ситуации складывались сами, как идеальный пазл. Люди появлялись именно тогда, когда были нужны. Мысли приходили не как её собственные, а как ясные и тихие откровения из самой ткани бытия. Её ум пытался это объяснить, разгадать, найти причину и следствие. Но Лесли лишь улыбалась. Этому не было объяснений. Потому что какое может быть объяснение у того, что является самой основой, из которой рождаются все объяснения?

Какое объяснение может быть у того, что кажущееся тело оказывается в кажущемся месте, совершает кажущееся действие? Это всё было не актуально. Вся эта игра в причины и следствия, в планирование и контроль, стала похожа на попытку объяснить океану, как правильно быть мокрым.

Лесли встала и подошла к окну. За стеклом кружилась метель, и каждый снежинка была совершенна и неповторима. Она чувствовала, как эта же метель кружится внутри неё. Как город засыпает в её тишине. Как грядущий праздник — не дата в календаре, а это самое предчувствие, ставшее её естественным состоянием.

Она была паузой между вдохом и выдохом вселенной.