Марат Капашев Второй Том Собрание сочинений в двух

***
Какая дивная цена
За горсть стекляшек из Голконды-
Змеи дряхлеющей вина
В убийстве сына джунглей-гонта.

За плети вянущих лиан,
За лапы чёрные Багиры.
За рассекающий туман
Быстрее выпада рапиры

Удар — оленя наповал
Удар — отмщенье, искупленье-
Ползущий в темноту шакал,
Шерхана грозного паденье.

И буйство тропиков в муссон.
Слоны сметающею лавой
На деревушку — страшный сон
И только коршун шепелявый,

Быть может, вспомнит: здесь была
Деревня, в коей жили люди,
Здесь жизнь иная расцвела
Пышно-зелёные сосуды.

Струят и мрак, и клейкий сок
И запахом густым дурманят-
Так всё решил однажды бог
От жажды мести полупьяный.

И всё свершилось: посему
Свисают толстые лианы.
В древесном этом терему
Орут от страсти обезьяны.
***
В дыханье умирающем осота,
Где время синей кровью налилось,
Как хороша незримая работа
Жужжащих, барражирующих ос.

Как хорошо рассудка ослепленье,
И пятна темноты среди огня.
И первое невольное движенье,
Когда налево полный стан клоня,

Цветок сентиментальностью овеет
И, клейко растопырив лепестки,
Меня своим дыханием заденет,
В мои вливая аромат мозги.

И буду я цветком сим опьянённый,
Толчками заструится в жилах кровь.
И стану вдруг, прозреньем удивлённый:
«Как хороша лесбийская любовь!»
***
Шерше ля фам, ферзухен медхен.
И я вовсю шерше, вовсю ферзухен.
***
Я силуэтом был нечётким
В пространстве гулком и пустом.
Я был вальяжною походкой
Часу в шестом, часу в шестом.

Я шёл обутый в сорок пятый
К тому ж растоптанный размер.
Я шёл небритый и лохматый
Я шёл и шёл — пока «не вмер».
***
Я был у поэта, я был у поэта.
Пропащий и нищий, никем не воспетый.
С оправой очков из дешевой пластмассы,
Но что до стихов- в этом деле он асом.
Он был пропито'й, и худой, и невзрачный
И в домике жил, что зовётся барачным.
Он- нищий, как Лир, и надменный, как Гамлет,
И сотни стихов прочитал он на память.
И чаю пустого предложил мне кружку.
Он был сумасшедш, вдохновенен, как Пушкин.
С душою ранимой почти как у Гейне
Как все чудаки вызывал удивленье.
В руках у фортуны всего лишь игрушка
В кармане его ни копья, ни полушки.
В душе у него — Соломоновы копи
И с ними вполне уживается опыт
Гонений, печалей, предательств, ранений.
Во мне он не вызвал совсем сожалений:
Ну что же с того: человек не блестящий
Ведь вышел поэт из него настоящий.
***
Не было награды за любовь,
Не было за верность воздаянья.
Каменно-была-тяжёлой кровь.
И не знала горя и страданья.

И ходил по сумрачной земле
В магазин, в кино и на работу.
И порой бывал навеселе,
А порой печальным отчего-то.

Почему-то вырастил детей,
Старым стал со временем, не мощным.
Так и прожил век свой без затей,
Что по меркам всех неплохо очень.

Но чего-то не было в судьбе,
Что-то крови ток не взволновало.
Хоть и жил в лишеньях и борьбе,
Хоть и был не всё ведь время старым.

Хоть и был красив и тороват,
Хоть и был умён и был отважен.
Не было чего-то говорят,
А чего — теперь уже не важно.
***
Было много: Адонис, Амур, Апполон
Нежновзорых, прекрасней чем феи.
Ну, а я не скрываю — в себя лишь влюблён.
Я их всех красивее.

Было много: Сократ, Аристотель, Платон
Многомудрых, хитрее, чем змеи.
Но другого за ум хоть хвалить — моветон-
Я из тех же, сказать я посмею.

Было много: Будда», Магомет, Иисус-
И пророков и светочей мира
Ну, а я — ученик, подмастерье искусств-
Мне за это положена лира.

Да, я — жулик, себе набиваю цену,
Да, я — циник, прохвост — я и ерник.
Но коль вечером в звёздное небо взгляну-
Сам себе Галилей и Коперник.
***
Люблю волшебный дух интриги.
Её головоломный ход.
Ведь жизнь — она сложнее книги,
Ведь жизнь — она прекрасней книги.
И даст ей сто очков вперёд.
***
Стих коряв, неблагозвучен
Сам пиит- кудряв и тучен.
***
Стыдясь, краснея, как пион,
Не уворуешь миллион.
***
Любовь- увы! — неделикатна-
Не ровный тлеющий огонь.
Она во всём невероятна,
Так полыхнёт- лишь только тронь! -,

Что всё до чада и до пепла.
Всё. Даже верные сердца.
Сгорают. Пусть она нелепа,
Но справедлива до конца.
***
Вот так: жуёшь, что попало,
Поёшь, что попало,
Живёшь, как попало.
***
На стихотворение Г. Мистраль «Мыслитель Родена»

А мысли были выше, чем просто страх смерти.
А мысли были чище, чем бренность бытия:
Он- древа жизни ветвь, и с ним другие ветви.
Восторга своего от мысли не тая,

Он умиротворён ведь я- созданье божье.
И буду жить в веках, продлю и миг, и суть.
И мысли в голове, прожитое итожа,
Склоняли тяжело усталую на грудь.

И, подперев рукой, он думал о грядущем,
Его провидя суть и веря в торжество
На смену им, ветвям, других ветвей встающих,
И принимал он жизнь и смерть как естество.
***
Ветра улетают в обитель ветров,
Снега засыпают влагалища речек.
И ветви шуршат про былую любовь,
И жаждой горят на чудесную встречу.

И синее небо- прощания плат,
И полны печалью речные долины.
И ветер, усилив мой голос стократ,
Одно повторяет: «Крепись, ты мужчина».

Мужчина, конечно. Но кто мне вернёт
Былую любовь и былые печали?
«Берёзы равнины, предгорий осот,
Вы девушку милую мне не встречали?

Скажите при встрече: я всё ей простил.
Скажите: надеждой живу на свиданье».
Дороги кропящая лунная пыль
Садится на плечи мои по незнанью.
***
Что я хотел написать?
Что я хотел сказать?
Я хотел сказать,
Что, как птица
Ищет ветку,
Что, как волна
Торопится к устью,
Что, как печаль
Прекрасна для сердца поэта, —
Человеку необходима любовь.
Прекрасно, если она
Сияет, как солнце,
Огромна, как небо,
Синее, чем море.
И горче, чем уксус.
Всё это- прекрасно.
Но если её нет-
То человеку всё равно
Необходима любовь.
Зарежьте меня,
Распните меня,
Плесните свинцом расплавленным в глотку.
Но всё равно,
Ежеминутно,
Ежесекундно
Человеку необходима любовь.
Ибо он становится человеком
Только тогда,
Когда, забыв закон тяготенья,
Он взмывает, как птица
В чистое небо своей любви.
И поёт он словно птица,
И страдает он,
И сгорает он.
И всё равно не может-
Совсем не может! —
Хотя бы без маленькой,
Самой скромной любви.
***
Стотысячепервой дорогой иду к закату,
Забывая прошлые печали, надеясь на будущие удачи.
И в сердце моём несу предков моих заклятье:
Быть бездомным, не знать покоя, иначе

Быть весёлым бродягой, пропойцей, с ветром
Дружить, обновлять, как листву, свои имена.
Жизнь любить, как вино и не думать о смерти,
Многих женщин лаская, не знать, что бывает жена.

Посох мой иссечён, башмаки разбиты дорогой,
В голове беспутной моей уже седина.
Но я, не веря ни в чох, ни в чёрта, ни в бога,
Гордо несу свою душу, как не носит другой ордена.

И я не боюсь казаться смешным и глупым,
Говорю, что думаю, коротаю ночь у костра.
Меня угощают вином, наливают в тарелку супа.
Каждую встречную женщину я называю «сестра»

А теперь мне скажите: чем жизнь моя хуже,
Чем у торговца, аптекаря, зубного врача?
Ведь каждый миг, разговор и смех мною заслужен,
И в покоях у бога, как и за вас, горит за меня свеча.
***
Какой он чудесный!
Какой голубой!
Какой он не пресный!
Какой не любой!

Какие в нём краски!
Какие цвета! —
Пленяет как сказка,
Манит, как мечта!

Как славно в нём сбылись
И яркость, и дым!
Как нежно в нём слились
Янтарь с голубым!

Как плавает дымка,
Как знойность сквозит!
И, как невидимка,
Весь светом облит!
***
Явился потрясающий копьём.
Склонясь в поклоне поясном учтиво,
Начну велеречиво: «Как живём?
Не правда ли, что мы живём красиво?

Не правда ль, что мутит порою блажь
Нам головы? — Тогда мы режем вены.
Или начальство, взяв на карандаш,
Подобное творит, но постепенно.

Мы, несомненно, опыт обретём:
От дротиков поднявшись постепенно
До спутников. Пронзающий копьём,
Прогрессу и судьбе благословенье!

Но вот в театре лучшего, чем ты,
Придумать за три века не сумели.
А ты уходишь… Навсегда в пути.
Всё дальше, всё…. Но как же повзрослели

С тех давних пор и как же мы юны!
Весь шар земной- та давняя Верона,
В которой снились неземные сны
По крайней мере для двоих влюблённых.

Тебе ль, о потрясающий копьём,
Чему-нибудь на свете удивляться?
Тебе ль жалеть? Да и жалеть о чём? —
Ведь большей славы не было признаться.

Хотя ты весь загадками оброс,
О Стратфорда обычный небожитель!
Прости, что лучшей оды не нашлось.
И вы- его творения- простите.
***
Ради бога, простите меня тополя
За моё неуменье цвести.
Ради бога, простите, простите, а зря,
Зря, что я в своей пыльной горсти

Не умею держать щебетню и лучи.
В темноту уходящего дня.
Пусть коряво и грустно мой стих прозвучит,
Пусть не полон задора, огня.

Всё во славу его, уходящего дня,
И летучей пыльцы тополей.
Ради бога, простите за дерзость меня,
Что хотел хоть на каплю добрей

Сделать мир, потакая мечтам и цветам,
И пропеть свою скромную мессу
Юным травам, своим невеликим летам
И прохладе июльского леса.
***
Весло колеблет гладь речную,
Хрустальность отражённых звезд.
О нет, я к ночи не ревную
Тебя; я, как ребёнок, прост.

Любуюсь милыми чертами
И голосу ужасно рад,
Что изрекается устами,
Что мне, как неба виноград.

Полна река ночной прохлады,
Мерцают звёзды в ней и сны.
Мой ангел говорить не надо,
Ведь мы не в силах объяснить

Ни эту ночь, ни эти звёзды,
Ни- временами- тишину.
А надо просто слушать полночь,
Смотреть на быструю волну.
***
Субстанция ночи заключает в себе
Звёзды, запахи ветра, шелесты сырых веток.
Тишину, в качестве основной доминанты.
Но также и крики птиц,
Стук каблуков по каменным тротуарам,
Огонёк окурка, параболой канувший в темень,
Вздохи домов, дребезжание стёкол,
Шум авто на соседней улице,
И вздорные мысли, но лишь фрагментарно.
Влетающие в плавную нить рассуждений.
Ночью и надо думать о важном.
О смысле жизни: абстрактной, конкретной
Ночь- стратегия; тактика дней
Рождается в ясные звёздные ночи.
И это- мудро и это- разумно.
Ночь- мерило наших поступков.
Ночь — начало добра и смысла
Ночь — отрицанье дневного зла,
Противовес суете и спешке,
Чувствам минутным, делам минутным.
Мудрая, зрелая, добрая ночь.
***
Молчит звезда- мой хрупкий аноним,
Мечтает тьма, приятельница ночи.
Все те, кого люблю и кем любим,
И кем любим- да вот беда! — не очень

Меня простите, — совратила тьма.
Попутала луна, — не бес попутал.
Хрустальность звёзд, сводящая с ума,
И всё же исчезающих под утро.

Мне шепчет то, о чём и не скажу,
О чём и не скажу и не мечтаю.
На цыпочках по лунному ножу
Уходит туч мерцающая стая.

И ветер предрассветный не знобит.
И полумрак почти что не пугает.
И всё, что ночь в себе не утаит,
В ликующий рассвет перетекает.
***
Как лежбища тюленей-
Лежбища снов.
Застыло время,
Замрела кровь.

И что осталось
В души тайниках?
Любовь и жалость,
Любовь и страх.

День тянет тоню
Обычных дел.
В ночи утонем,
Кто нем, кто смел-

Все стали вольны,
У всех крыла.
И дурью сонной
Печаль ожгла.

Во сне и плачём,
Во сне поём.
Ведь что-то значит
Во сне вдвоём.

Сюжетов море,
Любой красив.
Любовь и горе-
Судьбы курсив.

Челом до неба,
До самых звезд.
Простим без гнева,
Простим без слёз.

Как лежбища тюленей,
Лежбища снов.
Застыло время,
Замрела кровь.
***
Бледнее небосвод
Лимонный и прекрасный.
Поверх текучих вод
Твой силуэт неясный.

Он врезан в неба твердь,
Он вбит в его железо,
Растаявший на треть,
Расплывшийся белесо.

Он милый и родной
И неосуществимый.
Тебе, тебе одной,
Одной тебе, любимой,

И неба желтизна,
Что смешана с лазурью.
И эта тишина,
Затишье перед бурей.

И мой спокойный взгляд,
И речи без соблазна
Всё так же невпопад,
Но всё равно прекрасно.

И золото полей,
Листва дерев живая,
И крики лебедей,
Что, в небе проплывая,

О чём-то говорят,
О ком-то сожалеют.
А твой влюблённый взгляд
Туманней и светлее.

И вот растаял он,
Как сахар в блюдце чая.
А может, это сон,
Нелепый и печальный?

А может, это явь,
Непонятая мною?
Но ты себе представь,
Что ты была со мною.

А ты себе представь:
Была такою встреча,
Что всё не сон, а явь.
И, богу не переча,

Прими, прими его,
Прими его как данность.
Ведь сердце для того,
Чтоб утешать обманом.

И представлять себя
Цветущим майским садом.
А жить как не любя?
И в этом вся досада,

Вся соль былых речей
И мудрецов ушедших,
И звон былых мечей
В часы удалой сечи.
***
Прости меня, господи, господи
Прости, если можешь, прости
И в леса осеннего ропоте,
В часах, что дошли до шести,

Прости меня в шелесте листьев,
Прости меня в страсти земной,
Прости меня в пуле и выстреле,
Прости под холодной луной,

Прости же под солнцем горячим,
Прости под холодной волной,
Прости меня грешным, незрячим,
Не понявшим: что же со мной?

Так что же со мной происходит?
О господи, что же со мной!
С чего это злоба находит?
С чего я от злости хмельной?

Прости меня целящим в мушку:
За нею иль грудь, иль спина.
Прости меня просто бегущим,
Когда убивают меня.

Прости меня пьяным и жалким,
И подлым и трусом прости.
За то, что я не был подарком,
За то, что о чем-то грустил.

За то, что не в звездное небо
Смотрел и совсем не в закат,
За то, что сидел я без хлеба,
За то, что я не был распят!

За то, что растерянный, жалкий
Искал своё счастье подчас.
За то, что при свечки огарке
Сидел, вдохновеньем лучась.

За то, что в трамвай- из трамвая,
За то, что в кино- из кино.
За то, что про всех забывая,
Я помнил про всех всё равно.

За то, что не в шубе собольей,
А в демисезонном пальто.
За то, что в детсаде и в школе,
За то, что…. За то, что… за что?

За всё. Исключенья из правил-
Лишь правил самих торжество.
За всех, кого в жизни оставил,
Хотя не забыл никого.

За ветер, за песню, за горе,
За море, за солнце, за дам.
За то, что в холодном просторе
Кричать не моим бы устам.

За то, что всё всуе, напрасно,
За то, что как рой мошкары
У света, мы кружимся в танце
И это, увы, до поры.

За шелест осеннего леса,
За красок багряных тона,
За то, что не сбудется песня,
За то, что не будет меня.

За холод могильный суглинка,
За свет поминальных свечей,
За то, что в своём поединке
Дрались, не жалея мечей.

За то, что лгуном и паяцем,
За то, что постылым и злым.
За то, что не мог догадаться,
Что вряд ли сдаваться живым

Мне стоило песне и горю,
И майского леса волшбе,
За то, что в лазурном просторе
Архангел запел на трубе.

И я, облачённый в хламиду,
Лечу через синий простор,
Простившись со всем без обиды-
Теперь-то какой разговор?

И ветры, баюкая землю,
Качают и воды, и твердь.
И все, безусловно, приемлют
И жизнь, и грядущую смерть.
***
Не ко мне плыла прекрасная Елена
По волнам лазурнейшего моря.
Не её я выручал из плена,
Отчего и пала, в общем, Троя.

Шею мне ярмо не натирало,
Я не грёб- да так, что нету мочи.
Под мостом с опущенным забралом
Я не караулил с полуночи.

И не я лежал стрелой пронзённый,
Умирая во широком поле.
Рук не целовал я, полусонной,
В раже от свиданья и задоре.

И не мне показывали полночь
Стрелки на часах Эскуриала
Не летели всадники на помощь,
Торопя коней на перевалах.

И душили не меня гарротой,
Не меня собаками травили,
И рогами царскую охоту
Егеря другому протрубили.

И не мне письмо в ладони евнух
Скрытно ложил в сутолке Стамбула.
Не меня казня восточной, древней
Казнью- оскопили. Обманули

Не меня и не в меня стреляли
И рубили не меня мечами.
Я б и согласился, но едва ли
Плакала б красавица в печали.

В восемь я встаю, ложусь в двенадцать,
В жизни всё размеренно и чинно.
Не меня вам надо опасаться.
— Где вы, настоящие мужчины?

Где же, где же ваши серенады
Под балконом пламенной гитаны?
Где же кровью ставшая досада?
Где ж стилеты под сукном сутаны?

Где же вы, моря и каравеллы?
Где же призрак голубого рая?
Белою голубкой оробелой
В небесах мечта моя витает.

Где вы, конкистадоры и злато?
Где же вы, квадриги и личины?
В мире, ленью, скупостью объятом,
Где вы, настоящие мужчины?
***
Из завязи растущий плод,
Из семени встающий деревом.
Икринка, ставшая мальком,
Уплыла в заводи неведомые.

Из споры тянется грибница,
И молодой дубок из желудя,
Губами к вымени стремится
Ещё неопытный по молодости,

На подгибающихся ножках,
Телок, облизанный оленихой.
У птицы, на гнезде встревоженной,
Испуг за жизни нерожденные.

Из завязи растущим плодом,
Из заводи уплывшей рыбой,
Из желудя проросшим дубом,
Дождями выхоженным грибом,

В траву укрывшимся оленем,
В гнезде орущими птенцами
Встаёт другое поколенье.
В потоке жизни нескончаемом
Встаём и мы, земные люди.
***
Мне кажется, что я- луны танцовщик,
Её заворожённый серебром.
Затянутый в трико сошёл на площадь,
Во тьме ночной светлее мне, чем днём.

Брусчатки грани чувствую ногами,
Уже давно готов пуститься в пляс.
И мне тепло холодными ночами
И горько мне и стыдно мне за вас.

О, вы! Забывшие родство с луною,
Её мерцанье и её прибой,
Уснувшие в довольстве и покое.
Что общего меж вами и меж мной?

Скорее висельник почувствует с верёвкой
Недолгое трагичное родство
А я топчусь на тротуара бровке.
И есть ли мне до этого всего

Какое-то родство иль отношенье
Ведь я — всего лишь подданый луны.
И танец мой прими как подношенье,
О месяц, среди полной тишины.

Уснувшие дома таят печали,
Дороги сон сулит тяжёлый путь.
А я- лишь миг, ребро, иносказанье,
Мне от своей судьбы не отвернуть.

Мне кажется, что я- луны танцовщик
И слышу стуки лунных кастаньет.
Мне кажется, что нас- всё больше, больше,
Но всё же самый верный я адепт.

Опять луна дома посеребрила,
И изгородь в чернёном серебре.
И снова новолунье наступило,
И старую луну постигла смерть.

И мириады эльфов или гномов,
Затянутых в прозрачное трико
Готовы в пляс сорваться исступлённо
И выступают важно и легко.
***
Меж памятью и мной,
Меж прошлым и грядущим.
За синей той чертой,
Наискосок бегущей

Ты видишь: полоса,
Гряда ночного света.
Ты видишь небеса
Совсем иного цвета.

Ты помни, вспоминай
Грядущее, былое.
Что было- так и знай:
Оно уже с тобою.

А то, что не придёт-
Оно уже и память.
Тебя который год
Своей красой дурманит.
***
Был Гефест невысокого роста, Афина Паллада
Рябовата и ноги имела кривые,
Зевс кряжист и сутул и имел дурную привычку:
Ногти грыз и впадал он в буйство при этом;
Апполон- вислозад и женственен больше чем надо-
Если даже они таковы- то что уж о смертных
Нас. То что уж о грешных
Нас вести разговоры.
Ведь нет совершенства в природе.
Если нет и на небе —
На тверди его не ищи.
***
Всегда есть возможность вернуться назад
По своим же следам, всё опять возвращая:
Рогатку, забытую в старом дупле,
Белую мышь, убежавшую из картонки,
Ржавое стремя, найденное в куче железа,
Свисток из пластмассы,
Верещавший как стая девчонок,
Детскую саблю, что ты впопыхах при отъезде
Забыл положить и, конечно, ещё барабан.
Да-да, настоящий, нарядный такой, пионерский,
Который идёт во время линеек четвёртым-
Сначала идут знаменосцы, горнист, барабан.
А за ними идут ассистенты.
А, может, не так- я не помню.
Я помню лишь то, что был барабан настоящим.
Много чего можно вернуть, но верну ли
То, что никто никогда не сумеет вернуть?
***
В, общем-то, корона- это не власть,
В, общем-то, корона- не теплый слиток,
Золота с алмазами слоёный пирог.
Это не географическое понятие.
То бишь столица плюс всё, что впридачу
К этой столице, к этой короне,
К этим августейшим особам,
К ляжкам, обтянутым снегом лосин,
К любому числу орденов и медалей.
Любых земель и любых племён,
К любому званию, включая «генералиссимус»,
К любимой книжке, но не «Симплициссимус».
Боги праведные! Ведь это же призма,
Собирающая солнечные и лунные лучи,
Это от всех городов ключи,
Спичи купцов наипервейшей гильдии,
Оды поэтов, включая даже самых великих,
И самая капля от оргий диких:
От женщин голых, бегущих по снегу толпою,
Когда трещит голова с перепою,
От пушек палящих по самым пустячным причинам,
Бледность, текущая по самым храбрым мужчинам,
Стоящим во фрунт,
Когда проходит августейшая особа,
Хотя, впрочем, жена всего лишь пышна, как сдоба,
Скулы воротит от её анемичных детишек,
А сегодня у статс-адьютанта мальчишник,
Невеста красива- быть ей фрейлиной
А там и до фавориток путь недалёк.
Храни её императора бог!
Это- святая святых- лейб- гвардейский
Великий Преображенский полк,
Который знает в женщинах толк,
В мужчинах тоже.
Это фривальная шутка,
Облетающая весь Петербург.
В течении часа, беглость холёных рук
На кости слоновьей точёных клавиш
И белизна прокламаций: «Товарищ».
Товарищ- совсем новое слово,
Ещё не понятное, совсем не в ходу
В одна тысяча восемьсот девяностом году.

***
Двенадцать часов. Шестнадцать минут.
Монтёр Иванов ползёт по трубе,
На двести сорок девятый этаж,
Где ждёт его крановщица Людмила.
Сейчас он уже на шестом этаже,
Точнее сказать, на отметке его.

А в городе вьюга, горят фонари,
А в городе жалобно плачут трамваи.
И только влюблённым бродить до зари
— Как классик сказал-, о часах забывая.

Они- бедолаги- но нам бедолаг
Не очень -то жалко- нам жаль Иванова.
Ведь он проползает двадцатый этаж.
А надо на двести сорок девятый,
Где ждёт его крановщица Людмила,
Ударник труда и член комсомола.

Над городом плавает чёрная мгла,
И голос трубы о рассвете мечтает,
И только поэту бродить до утра
И он до рассвета шагает, шагает.

Худой, остроносый, в потёртом пальто,
И курит одну за одной сигареты.
А тёмное небо- почти решето
И сыплется снег и плевать бы на это,

Когда бы не наш монтёр Иванов
Он тридцать восьмой этаж проползает.
Проворно ползёт и проворно мечтает
О милой своей пышногрудой Людмиле.
С широкими белыми бёдрами, с телом,
Налитым здоровьем и энтузиазмом:
Она в профкоме ещё заседает:
Комиссии член по льготным талонам,
Член общества дружбы с «Буркино-Фасо» —
Страною, ставшей на путь соцьялизма.

В сверкающих глыбах небесного льда
Надежда на солнечный луч умирает.
И только луна своей ношей горда:
Который уж век она свет отражает.

Двенадцать. Сорок четыре. Монтёр
Сорвался с трубы и — увы! — не к Людмиле
Летит. Расстояние больше и больше
Меж ним и Людмилой. Всё так же она
«ОСВОДа» член, значкист «ГТО»
И даже какого-то член «ВТО».
Хотя, зачем нам Людмила? — ведь к ней
Уже не вернётся монтёр Иванов.

Конец счастливый, вполне хэппи- энд:
Фуфайкой монтёр за балкон зацепился
На двадцать шестом этаже и орал
Матом благим и не только благим
Минут пятьдесят, и дверь распахнулась,
Его втащила мадам Королёва,
Вдова или нет, не вдова- разведёнка-
Какой, ну какой хэппи-энд со вдовой?
Растёрла его, накормила кефиром.
И он в благодарность до 5- 46
Любил её и довольна осталась
Мадам Королёва. Дала ему ключ,
И сердце впридачу, и триста пятнадцать
Рублей на сберкнижке вручила ему.

И было утро, и было солнце
И звёзды, осыпавшись с неба, застыли
Сугробами белых пушистых снегов.
И в сердце каждом печаль и любовь,
Надежда на что-то — прощай, Людмила.
***
Памяти Б. Ш. Окуджавы.

Чёрного неба светлый собрат,
Алмаз мой бесценный в тыщу карат.
Слышу твой голос отныне с небес.
Поёшь ты оттуда, а слышно и здесь.
Так я мечтал повидаться с тобой,
Песни услышать, пока ты живой.
Знал, что на время подарен ты нам,
Счет не на годы, и к этим смертям
Так непривычна живая душа.
Ты по Арбату идёшь не спеша.
Ты всё уходишь, уходишь и нет
Слова прекрасней и чище, чем «смерть».
И безнадёжней -вечность сильней.
Знаю, что в мороке тающих дней
Была утешением песня твоя
Умной печали своей не тая,
Ты всё поёшь, и поёшь, и поёшь.
Вечной дорогою бардов идёшь.
Вечной дорогой, вечным путём.
А мы всё живём, покамест живём.
Льётся рекою прозрачный асфальт
Плачет, прощаясь с тобою, Арбат.
***
Все те ушедшие когорты,
Которых я не ветеран,
Уверен я: могли до чёрта,
Поёт от зависти аорта,
Но я боюсь идти на брань.

Я слишком хил и анемичен.
Я слишком хрупок, утончён
И это, хоть и неприлично,
Не понимаю я различья
Между кимвалом и мечом.
***
Опять потеплело, подсохли
Дороги, апрельская чудь.
И мы запасаемся — впрок ли? —
Иль может, на самую чуть

Улыбками. Чудный мой месяц
О мой ясноглазый апрель.
Дурачеств средь всех, околесиц
Ты, милый, — всего лишь капель.

И только, а этого мало
Для счастья, но хватит вполне,
Чтоб все без причин улыбались
Покою, теплу и весне.
***
Мне и день- не за день,
Мне и утро не утро,
Мне и солнце- за тень,
Мне и глупость- за мудрость.

Мне и хлеб- не за хлеб,
Мне и счастье- не счастье.
Среди тысячи неб
Над собою не властен-

Выбираю твоё,
Пусть не яркое очень,
То, в котором живёт
Хоть частица, кусочек

От огня твоего
И небесной лазури.
Мне б совсем ничего:
Чтоб глаза утонули

В синеве твоих глаз,
Чтобы встретились пальцы.
Мне и бог- не указ.
Над собой ли смеяться?

Мне и полночь- не ночь,
Мне и звезды- не звезды.
Ничего не пророчь.
Слишком рано и поздно.

Слишком медленный сдвиг
По судьбе и по фазе.
Мне б одно на двоих-
Не бояся, что сглазят-

И веселье, и песнь,
И позорище казни.
Важно то, что ты есть,
Всё иное- не важно.
***
Мой письменный верный стол
М. Цветаева

«Мой письменный верный стол» —
Стихов моих знойный атолл,
Прибежище волн голубых,
Пассатов певуче- тугих.

Где пальма, качая кокос,
Поёт колыбельную роз.

Где рыба, сверкнув плавником,
Горит в темноте ночником,

Мелодия зыбкой волны
Слышней посреди тишины.

Мелодия белых лагун
Как память растаявших лун

И плачет, и плещет волна.
И светит, и светит луна.
***
Ночь рассветом поправ,
Хлынув, как решето.
Свет от небесных трав,
Мерцающих шапито,

Перетекает в день,
Утро, журчанье воды,
Белого облака тень,
Чьей-то силы следы:

Кто-то строит, гремит,
Кто-то верит, поёт.
Чем-то в небо дымит,
Чем-то в поле встаёт.

Где-то поёт вода,
Где-то рычит тепловоз.
Блещет в отвалах руда,
Мерцает, как капли звёзд.

Где-то, палкой стуча,
Идёт столетний старик.
Где-то, жадно урча
Зло обнажает клык

Стая диких зверей-
Ну что ж, на то и зверьё.
Если б были добрей,
Не стали б кричать «моё».

А день останется днём,
А ночь всё та же ведь ночь,
Поросшая звёзд репьём,
Не смеющая помочь

Ничем. Пустые слова
Не лучше пустых ночей.
И даже неба трава
Своих голубых лучей

Пожалуй, не всякому даст-
Не всякому этот почёт.
Совсем почти, как Мидас,
Но только наоборот.
***
По этой тропе не снега вразброс,
На этой тропе не синее пламя,
Не жидкий огонь белокурых волос,
Не смелая кепочка над глазами.

Не ног упругость, растущих из шорт,
Не сами эти пижонские шорты.
А что? Не скажет вам даже черт
Не всё ведь в мире понятно и чёрту.
***
Чёрный кот с манишкой белой
На руках моих урчит.
Очень толстый, очень смелый,
Респектабельный на вид.

А хозяин, как бродяга,
А хозяин, как бандит,
Льёт в тетрадь свою бодягу,
Всех знакомых веселит.

Извини меня, котяра.
Я не стою лап твоих,
Твоего хвоста. Устало
Я граню средь ночи стих.

И надежду я лелею:
Буду я таким, как ты.
Стану толстым, осмелею,
Все соседские коты

Будут лопаться от злости.
У тебя же хвост трубой.
Мной гордиться будешь просто
Так, как я горжусь тобой.
***
Какая одежа- обужа
Для света и песни нужна.
Хватило бы хлеба на ужин,
Хватило б для пира вина.

Хватило бы темени — света,
Хватило бы ночи и дня.
А всё, что ещё не воспето-
Уже не дождётся меня.
***
А когда прокуратор всесильный
Свои белые руки умыл,
Было больно сначала несильно,
И с ленцой меня воин губил.

А потом, в том далёком нисане,
Через город продажных рабов
Нёс я крест, как проносят и знамя,
И златого чекана любовь.

Через вопли бушующей черни,
Через очень немногих любовь,
Зная всё, что случится не вчерне.
Проливая невинную кровь.

Понимая, что этого мало
И готовясь терпеть до конца,
И под тяжкою ношей шатаясь,
О терпении бога- отца

Умоляя. И с братьями рядом
В высоту вознесённый на крест,
И в горячке беспамятным взглядом.
Озирая всю скудость тех мест,

Всех прощать и любить всех, прощая,
Всё прощать, всех любить до конца,
С богом- сыном навек сочетая
Бога- духа и бога — отца.
***
С тобой мы хоть вместе,
Но кровь у нас не одна.
Ты мне не невеста,
Тем более, ты не жена.

Мы разные сутью,
Своим потаённым огнём.
И держат нас путы
И ночью холодной, и днём

Меж нами заборы
И всех отчуждений стена.
Меж нами заторы
И чья-то глухая вина,

И голос невнятный,
И ложью изжёванный слог.
А как на попятную-
Знает, наверно, лишь бог.

Меж нами и чарки,
Что выпиты будут до дна.
И чьи-то подарки,
Несметна которым цена.

И чьи-то удачи,
И вечные чьи-то табу.
А нам- не иначе,
Как вместе лишь только в гробу.

А нам не иначе,
Как там, за пределом судьбы,
В обьятиях плача,
Где нет недостойной борьбы,

Где плавятся свечи
Всех сосен закатным огнём.
Где нежные речи,
Где плачется ночь соловьём.

Где будет нам встреча,
Где нам не вздыхать: «Не судьба»,
Где раны залечат,
За всё подарив мне тебя.
***
То ли шапка волос, то ли шапка манкурта-
И душа леденеет навек от испуга.
Прозодежда обычного серого утра
Вызывает теперь ощущение друга.

А ночные кошмары клубятся, клубятся…
Чьи-то смерти за сердце рукою хватают.
И проносишь стеклянное тело паяца,
Как о том балерины во сне не мечтают.

И сгорает душа в чьих-то душ звукоряде,
И листву всё теряет, теряет, теряет…
Скоро вьюги воздвигнут свои баррикады,
И природа «отбой» до весны проиграет.
***
Я-большой и серый обезьян,
Я-владыка в обезьяньем царстве.
Нежные подруги лебезят
И самцы моё выносят барство.
Подставляют зад под тумаки,
Тяжелей не сыщете руки.
Я-большой и серый обезьян.
Амулетом на груди банан.
Я-владыка острова Суматра,
Я-владыка по отцу и матери.
Цепкая мохнатая рука
Держит крепко скипетр самодержца.
Пропастью бездонною разверзся
Страшный гнев, и обломав бока.
Подданых привёл в повиновенье.
И скользят неслышимою тенью
Серые покорные стада.
Есть рабы, а значит господа.
И сладчайшей мякотью манго
Услаждаю нёбо и язык,
Увлечён любовною игрой,
Но уже, к несчастию, старик.
Просят ласку у других самцов.
Я-детей бесчисленных отцом-
Ими же оставлен и забыт.
Этот горький обезьяний быт:
Изгонять уставших храбрецов
Для моих потёршихся резцов
Не под силу грубая кора.
Видно умирать уже пора.
Я- большой и серый обезьян.
Сытость и утехи потерял.
Я один под пальмовым шатром,
И уже теснят со всех сторон
Обезьян бесчисленных стада.
Счастье не вернётся никогда.
***
Баллада о цвете кожи

Корабль из Чёрной Африки плыл.
Невольников вёз на плантации.
И глаз португалец Алонс положил
На деву стройнее акации.

Жемчужные зубы и выпуклый бюст,
Пылающий зноем взгляд
Алонсо в сердце почувствовал грусть,
Свиданиям с девушкой рад.

Она полюбила: ведь он- хорош,
Красавец- мужчина в цвету.
И с проседью кудри как летний дождь.
Она же- Африки знойная дочь,
Ей девственность невмоготу.

И шёл под парусом жаркий роман,
Двое сгорали дотла.
И тёмную кожу белым перстам
Доверить она смогла.

Но всё кончается. Всё ж побыстрей
Осыплется алый цвет.
Однажды его попросила: «Согрей»,
Алонсо ответил: «Нет».

И вот уже гавань. И сразу торги,
Кто выжил- судить не берусь
Лишь скованных цепью две чёрных руки
И нитка дешёвых бус

А чёрная дева уже зачала,
Забыты Алонсо и путь.
И тот, кого она родила,
Сосал материнскую грудь.

Он был не чёрен, он был не бел,
Но этого к счастью не знал.
А вырос и звался как прочие: «Негр»,
Улыбкой роскошной блистал

И плети ему, и похлёбка ему,
Вода и чёрствый маис.
Ещё добавим:
В хозяйском дому
Влюбилась одна из девиц.

И он не сдержался, и он переспал.
Её был застрелен отцом.
А сын белее белого стал,
Похожим на мать лицом.

Царили горе и радость в дому,
Смешались с отчаньем вера.
Теперь уже не сказать никому,
Кто- чёрный был, а кто-белый.

И с той поры в тех краях повелось:
Жениться на чёрных наложницах
Хоть это вполне расистский вопрос,
Об этом знает судейская кость,
А Баия1- всегда беззаконница.
1- штат в Бразилии
***
За что же мне столько везенья?
За что же мне столько любви?
За что мне даётся спасенье
И лёгкое жженье в крови?

За что же тебя обозначил
Спасительный сумрак и день?
За то, что неможно иначе.
За то, что отныне, как тень,

Хожу. Оторваться едва ли,
Едва ли по силам теперь.
Горящие взоры, слова ли,
Открыли в блаженство мне дверь.

И ты: и чиста, и небесна,
И ты: и огонь, и вода-
Не пламя желаний телесных,
Не жгучее пламя стыда,

Но тихо моё упоенье,
Восторги мои негромки.
За что же взимается пеня-
Пожатие слабой руки?

За что мне твоё ожиданье,
За что мне твоя красота,
За что мне и нега, и тайна,
И тихая прелесть стыда,

И самые первые взоры,
И самый негромкий намёк,
За что мне твои разговоры,
Журящий и нежный упрёк,

За что мне твои ожиданья?
За что мне твоя красота?
Лишь самую малость отдай мне,
И робко коснутся уста

Твоих, что неведенья полны
И полны и страсти, и тьмы.
Такой вот негромкой, спокойной
Меня в своё царство прими.

И будет спокойная нега,
Текущая в вечность вода.
Возьми же хотя бы до снега,
До самого первого льда,

Возьми, не жалея об этом,
Возьми же, возьми же, возьми.
Прими в свою ночь до рассвета
И тихо меня обними.

О скромная, тихая сказка
И с неба сошедшая быль.
И вся ты и нега, и ласка
И вся, как под ветром ковыль.
***
В королевстве моём Кирарту
Начинается новый день.
Водоносы играют в нарды,
Призывает шашлычник в тень
На отменное нежное мясо,
Аромат золотого вина.
Точит с каждым шашлычник лясы.
А кувшины пустеют до дна.

В королевстве моём Кирарту
Не увидеть печальных лиц.
Здесь любой из бродяг азартен.
Простираются молча ниц,
Если видят хромого дервиша,
А за ним идёт янычар.
Это я- и ниспосланной выше
Властью джиннов лишаю чар.

Здесь чадра укрывает надёжно
Ароматные розы Востока.
Здесь скакун пасётся стреноженный,
Что домчит в мгновение ока
До страны, где живут кяфиры,
Правоверных враги мусульман.
А в садах цветенье аира,
И акын слагает дастан.

В королевстве моём Кирарту
На отшибе стоит дворец.
Здесь хитрейший раскроет карты,
И теряет голову льстец
Пред портретом красы луноликой-
То красавица Малхуан.
Щиплют бороды в страсти дикой,
На коленях стоят до утра.

На базаре и перс с завитой
И окрашенной хной бородой.
И афганец, шейх родовитый,
И звучат зурна и гобой.
Здесь танцовщицы — розы Востока,
Чей живот и нежен, и впал.
Утешенье найдёт одинокий
За один золотой динар.

Здесь халва и миндаль, и чашу,
Где прохладный щербет, поднесут.
И алмаз, и муслин редчайший.
И втирает в кожу кунжут
Банщик с голым и потным торсом,
И тоскливо поёт зурна.
И ковры с удивительным ворсом.
Пьяных возгласы: «Пей до дна!»

Здесь бродячие канатоходцы
На канате вершат чудеса.
Мореход, продающий лоцию,
Вам расскажет за полчаса,
Как доплыть до горы жемчужной,
До страны кяфиров доплыть.
Здесь певцу со страстью ненужной
Начинают в ладони бить.

И зовёт муэдзин к молитве,
И полна правоверных мечеть.
Здесь сардар готовится к битве,
И ослы начинают реветь,
Если слышат звон ятаганов
И бряцанье медных щитов.
Здесь рабов и невольниц стегают,
Не жалея для них кнутов.

В королевстве моём Кирарту
Не житьё- настоящий рай.
Водоносы играют в нарды,
И веселье бьёт через край.
Здесь бросают динары нищим
И имеют роскошный гарем.
Ниспослал благодать всевышний,
Расскажите об этом всем.
***
В мире перепутаны
Следствия с причинами
В мире перепутаны
Вымысел с мечтой.
В мире перепутаны
Женщины с мужчинами.
Где граница резкая,
За какой чертой

Та, что слыла дерзкою,
Гордой недотрогою,
Та, что стала ласковой,
Самой дорогой?
Где граница резкая,
Где причина веская,
За какой неведомой
Господу чертой?

И теперь обыденно,
Всё равно невиданно,
Ты идёшь спокойною,
Тихой и родной.
Ты ко мне с обидами
И со всеми видами.
На чужую горесть
И на свой покой.

Ты моя со всячинкой,
И, как будто маленькой,
Обьясняю разное
Тоже, как могу.
Всё, что не растратили.
На пиры, на платья ли,
Наше хоть навечно,
Навсегда в долгу.

Все мои желания,
Все мои страдания:
Не теряй, прошу я
Царственность свою.
Нет мне оправдания,
И одна лишь мания,
И одно присловие:
Я тебя люблю.

Потому и сбудется,
Только б не распутица,
А одно хорошее-
Значит: для тебя.
Хоть немного мужества,
Радости и дружества,
Просто, по-семейному,
От души любя.

Потому и прежняя,
Потому и вешняя,
Что совсем ты взрослая
И совсем дитя.
Есть страна чудесная,
Синева небесная,
Но туда желания
Вряд ли долетят.

Ты в любом обличии
Не теряй величия,
Будь всегда такою же,
Той же, что была.
Все мои обычаи,
Все мои отличия,
Только в том, что рядом.
Ты со мной жила.
***
Одинаково мыслим, сосед,
Соревнуясь взапуски.
От июльских календ до календ-
Через год и тоже июльских.

Пожинаем плоды судьбы,
Пожинаем плоды, пожинаем.
Заоконной не видя резьбы,
Всуе мыслим и поминаем

Общих тех, кто зрачку знаком
И знаком перепонке уха,
С кем особенно было легко.
Иль особенно сухо.

Так и ходим. Скрипят ворота
То в одну, то в другую сторону.
«Аз есмь аз» — не другим чета,
Самолюбия поровну.

И амбиции те ж почти,
Только я чуть-чуть эстетичней,
Потому что ношу очки
И не думаю о приличьях.

Я прилизанней и побрит,
И ширинка всегда застёгнута.
Мне- в заслугу, а вам- на вид,
В остальном же- всё поровну.

Не имея того, что есть,
Я имею уже, что будет.
Честь имею, имею честь,
Как и все нормальные люди.
***
Когда расплавлю синий камень,
Животрепещущее пламя
Я растворю в его струе.
Прозрачней воздуха поёт
В мехах усталых вдохновенье.
Ах, судари, всего мгновенье.
Своё уймите нетерпенье.
Я покажу весёлый мир,
И будет то лукуллов пир.
Сквозь декорации рядно
Иное видно полотно:
Здесь козлоногие сатиры
Свои покинули квартиры-
Пещеры низкий грубый свод,
Их братски принял небосвод.
Он дал им чистый свежий облак.
И « как чудище зело, обло»
Его причудливый абрис.
И в тот же миг из-за кулис
Рванулось солнце, словно конь,
И брызнул золотой огонь.
На сумрак скал и глубь реки.
И, взяв прекрасные мелки,
Нарисовал и лес, и поле.
Потом принёс в своём подоле
Щеглов веселых щебетню.
Вздохнув, что десять раз на дню,
Он исполняет чью-то прихоть,
За облако запрыгнул лихо.
И, как мальчишка, подсмотрел
И засвистал, и закипел.
Рванулись вниз протуберанцы.
И в том губительном багрянце
Таилась, верно, чья-то смерть.
И снова всколыхнулась твердь.
И ветер буйный прилетел,
Охапки листьев завертел,
Швырнул их дерзко в небеса
И, наподобье колеса,
Согнул деревья он шутя,
Потом- предерзкое дитя-
Топил на море паруса,
Природы лучшая краса.
Сдувал на небе птичьи стаи,
И вереница их косая
Упала в неба синеву.
И заплескалось наяву,
Загоношилось море крыл,
И птичий гомон осветил
Былую царственность небес.
И, словно разудалый бес,
Погнал озёра, реки вспять.
И горы принялся копать,
Швыряя скалы, как циклоп,
И торжествующий свой лоб
Он вперил в синюю дыру.
— Держи меня, а то помру-
Он куролесил и чудил.
И сотни смерчей закрутил,
Погнал леса, как будто стадо,
Деревья словно были рады,
С корней сорвались и пошли
Дороги новые торить.
Быть может, чтобы стать тайгой,
И, словно кто махнул рукой,
Олени, лоси и волки,
Собравшись в целые полки,
Пошли деревья догонять,
И белки принялись скакать,
Бросать орехами из дупел,
А впереди- таёжный жупел-
Прекрасный, спелый, гордый кедр.
И словно хлынуло из ведр:
Ковры мышей, зайчишек, лис.
И стаи дерзких чёрных птиц,
А дятел бедный, на скаку
Долбил дыру в большом суку-
Ополоумел бедолага,
Разверзлись новые овраги,
Воздвиглись новые холмы,
И взволновалися умы:
Предерзки шалости ль, затеи ль,
Как можно: посреди недели
Творить такое, словно бог.
Медведи из своих берлог
О милосердии взывали,
К благоразумью призывали
И, сжалившись над сей бедой,
На всём скаку, как конь гнедой,
Рванулось всё опять к порядку,
Хотя- увы- пришлось несладко:
Нарушена земная твердь.
А, кстати, начинали петь
Штормы, пассаты, ураганы,
Везде гигантские «цунами»,
Толпа взбесившихся китов
Из миллионов скользких ртов
Пускала синие фонтаны,
И ойкнул бог по-детски: «Мама!»
И стал просить и улещать
И милостью своей прельщать.
И пригласил их на Парнас,
Отныне ветер стал Пегас,
А солнце сразу девять муз
Взяло, как слуг, и этот груз
Они с охотою тянули.
А те, кто в море утонули-
Ожили. На своих местах,
Как будто все они в гостях-
И лес, и реки, и трава,
Свои пернатые слова
Шептали ночью птичьи пары,
И растянулся бог усталый,
Прилёг на старенький топчан,
Укрыв под бархатный чапан
Свою усталую главу.
Повествованье перерву:
Не говорите только: «Ах»,
Бог по рождению- казах.
Он мягок, тонок и лукав,
И посему, понятно, прав.
Кончаю скоро эту ересь,
не то читатель мой, изверясь,
От страха, может, ошалев,
Помчит, как опьяневший дев
И наломает кучу дров.
Кончаю этот ливень слов.
***
Дрожащий блеск, чуть влажный, нежный,
Лазурью отливает глаз.
А я смотрел, смотрел небрежно
И помню это, как сейчас.

Ты говорила, опуская
Ресницы на глаза свои,
Я отвечал тебе: «Бывает»,
А сам глазами говорил.

Ты говорила, говорила,
И был глазами разговор.
Что говорила- то забыл я,
Глаза вот помню до сих пор.
***
Я всегда хотел семьи, уюта
И сиянья голубого дня.
Ждали у судьбы на перепутье
Роковые женщины меня.

И влюбляли и с ума сводили,
И ввергали в тысячу безумств,
Что во мне такого находили,
Я судить об этом не берусь.

И в горячке встреч и расставаний
Второпях совсем не тех ласкал.
И, бывая много раз обманут,
Голову на руки я ронял.

И лежал бесчувственней чурбана.
С сердцем, выгорающим дотла,
И, как пёс, зализывая раны,
Ждал, чтоб просто смертная пришла.
***
Всё, что нами забыто и богом,
Что пошло по своим дорогам,
О прощаньи забыв сгоряча,
Не мечтало о добром боге,
Ни о счастье, ни о чертоге,
Где стоит пред портретом свеча.

Встав на цыпочки, лёгкое пламя
Машет, машет вослед руками,
Безнадёжно сгорает воск.
Слышен ходиков счёт- не минуты,
Не года, не вечер, не утро,
Не в застолье роскошный тост,

Это сердце моё сгорает
И на дерева гладь стекает,
Сколько жизни ещё впереди?
В этом доме закрыты ставни.
Мы забыли о самом главном:
Том, что тщетно прячем в груди.

Сном январским окутаны ели,
Что-то нам подарят метели?
Неужели будет весна?
Что мне делать с портретом старинным,
Чей там облик и чьё там имя,
Чем они волнуют меня?

Снова ветра косые плечи,
Лишь мгновенье одно до встречи.
Что мне блазнится в стёклах окна?
Снова вечер, холодный вечер,
И метели белые смерчи,
Точно струйки живого огня.

Снова стёкла окна отпотели,
Стали выше окна и двери,
Плечи выпрямил потолок.
И потёртая кожа дивана
Об одном поёт неустанно,
Неизвестен лишь только срок.

Птичий след на белой пороше,
Занавески в цветной горошек,
И герани прильнули к стеклу.
Может, надо б чего попроще-
Вон ведь сколько их: юных, хороших,
Размечтался я не к добру.

Снова струйки белых метелей,
На окне цветы асфоделей,
И считает мгновенья кран.
Так и будет. То тишь, то вьюга,
Вспоминай обо мне, подруга,
Ведь не всё на свете обман.

Что-то сбудется, канет в Лету,
И вполне наш спор беспредметен.
Есть ли разница: жил- не жил.
Но на самом большом расстояньи
Четко вижу: свеча упрямо
Машет бликами ясных крыл.
***
Выламываюсь из зигзагов,
Что предначертаны судьбой,
Как по снегу, по следу: шагом
И точно в шаг. Но боже мой!

Зачем? Ведь жизнь и так прекрасна,
И я тянусь за горизонт.
Что жалкий небосвод несчастный,
Что нам напоминает зонт!

А значит тоже ограничен,
Хотя бы той же синевой,
А у меня слова в наличьи,
Что пахнут снегом и травой.

А у меня- весь мир в кармане
И вкупе с вошью на аркане,
Он мне иллюзию даёт
Неограниченных свобод.
***
Бренчал монистами ветер,
Свистел в ладошку пустую
И там, на исходе лета
Шептал он: «Я протестую».

Мне нравятся серенады,
Печаль, цыганское солнце,
Случайные нравятся взгляды,
И чьи-то вздохи: «А помнишь?»

Я помню всё, дорогая,
Что было на белом свете,
И то, что была другая,
И то, что… На то и ветер

Играть на афишной тумбе
Заезженным репертуаром,
Плясать сумасшедшую румбу
И женщин ласкать всех даром,

Лететь по каналам улиц
Быстрей, чем дыхание смерти:
Быстрее ножа и пули,
Быстрее всего на свете.

И там, на исходе лета
Мается, ждёт другая-
Чьи косы, как чёрные плети,
Своей красотой пугая,

Чьи руки как быстрые воды,
Чьи губы слаще малины-
Отнять чтоб твою свободу,
Не отнятую другими.
***
В чеканном тусклом серебре,
В арабских вязи слов ажуре,
В о зле не помнящем добре,
В Баяне- древнем балагуре

Мне проступает лик один
В весенней россыпи веснушек-
Разноречивый мир един.
Кому-то высшему послушен.

Когда в гармонии с моей
Совсем нечаянной мечтою.
Той, что любой звезды звездей,
Той, что сама себе звездою.
***
Ты- вечность,
Я- мгновенье, краткий миг.
Ты- горы, я- лишь малая песчинка.
И лишь тобою в мире я велик-
В безжалостном суровом поединке.

Тобою начинаются моря,
Ты- вечная река, а я- лишь капля.
И ты, свою безудержность даря,
Меня уносишь к вечности- не так ли?

И так во всём, и так всегда во всём,
Всему на свете придаёшь значенье.
Грохочет для тебя июльский гром,
И для тебя меняются теченья.

И пишутся поэмы и стихи,
И связаны с тобой мои надежды:
Что ты мои отринешь все грехи
И сбросишь свои легкие одежды.

И, поверяя истину свою,
Ты приобщишь к высокому святому.
Не о тебе ль я с ночью говорю,
Не о тебе ль пишу и стих искомый.

И верю я тебе, как никому,
Как никому: ни другу и ни брату.
И всё, что мило сердцу твоему,
Уж для меня возвышенно и свято.

И потому пусть в воздухе ночном,
Как трели соловья, звучат надежды:
Однажды ты войдешь женою в дом
И сбросишь свои лёгкие одежды.
***
И в какие не смотрел глаза я,
И какие плечи не ласкал!
А теперь в душе моей роса ли,
Или смерти чувственный оскал.

И смотрю, смотрю заворожённый
Золотыми точками в глазах.
Так сейчас, и так во время оно.
В сердце тает неподвижный страх.

Пусть придёт, придёт она за данью:
За цветами синими души,
За живой водою и за ланью,
Что всегда от смерти убежит.

Застучат точёные копыта,
Улетит, как серая стрела.
Ну, а души не боятся пыток.
Это души, души- не тела.

И потом в обличьи незнакомом
По дорогам мира, по волнам.
Так сейчас, и так во время оно-
Это изменять уже не нам.

А душа- талантливая серна,
Ураган и серая метель.
Даже в теле чёрном, даже в скверне
Всё равно и небо, и апрель.
***
Марципаном щека тугая,
Ты сегодня совсем другая,
Разалелась, поди, неспроста.
Ночи пали в колодец ночи-
Братство умерших одиночек,
Где надмирная чистота.

Ледяное ласкает пламя, —
Я коснулся тебя губами,
Видя влажно- сияющий глаз.
Отчего на душе морока,
Что-то умерло в мире до срока,
Что-то умерло- не сейчас.

А тогда, когда только снилось,
И небес монаршая милость
В виде дождика пролилась,
Я украл на двугривенный счастья,
Но осмелился б разве красть я,
Если б ты от меня не зажглась.

Всё предбывшее — всё уходит.
Как у нас говорят в народе:
С глаз долой и из сердца вон.
Только как с тобой разобраться:
Ты не смела ко мне являться
И подолгу смотреть вдогон.

Ты исчезнуть должна на вечность,
Проявив ко мне человечность.
Во второй лишь вечности час,
Час свиданий и час рыданий,
Ты пришла бы ко мне с цветами,
Иль тебя привели цыгане,
Иль ты заново родилась.

И глаза окунала в туманы,
Продолжая свои обманы,
На которые я не горазд.
И была бы женой иль забавой, —
Я не знаю этого, право.
Может, просто со мной бы сошлась.

Все цветы обнимая руками,
Всё, что ты таила веками,
Отдавала б, как море- янтарь.
Я не знаю ещё о многом,
У чужих слоняясь порогов
Не богаче, чем был я встарь:

То есть я имею толику
Солнца, неба и птичьего крика,
Невозможность тебя обнимать.
Все о чём-нибудь да судачат.
Наша встреча близка, не иначе,
Не иначе, близка, как знать.

Всё ещё, авось, обойдётся,
Ведь на самых неверных лоциях.
Мыс надежды вписан мечтой.
А покамест иду кругами,
Разгребая беду руками
И терзаясь своей слепотой,

Будут новые слезы и луны,
Всё, что было когда-то « втуне»,
Может, станет просто « вотще».
Матерком про себя ругаясь,
Никогда ни в чём не раскаюсь,
Я, как перец чёрный в борще.

Но кончаю: рука устала.
Ты о чём-то меня пытала
В сновиденья блаженный час,
Час, когда умирают лица,
Покрываются ямбом страницы,
Казаки запирают станицы,
Затирают для блинчиков ржицу,
Пропускают меж рёбер спицу.
Нагло, дерзко и не таясь.
***
Существованье моё растительно:
Синтез стихов под воздействием света и любви.
И это для меня зело упоительно
И падаю на колени с воплем: « Благослови!»
Но дщерь земная лишь усмехается,
Совсем-совсем другому она улыбается,
И на лице её сожаление,
Смешанное с каким-то космическим удивлением,
Источник которого всё удаляется, удаляется,
И ничего на свете не повторяется.
Ничего и никогда.
***
Опять предутренний бред,
Похмельная галлюцинация,
Вроде летающей кошки,
Приснившейся летающей мыши,
Которая, может, потому только и встала на крыло,
Чтобы поменять среду обитания,
Уйти от своего извечного врага.
***
Приспело горячее время:
Писать, писать и писать.
Ушли покой, полудрёма.
Вопросов нет: как начать.

Начни, конечно, с начала.
Даст бог, дойдёшь до конца.
Твои гекатомбы, причалы,
Твоё ожиданье гонца.

То ветрено, то студёно,
То пасмурно, то дожди.
На улицах оживлённых
Её появления жди.

Тревоги, сомненья, грусти
Уходят-приходят вновь.
Как ты, стрелок, неискусен,
Пославший такую любовь.
***
Когда б студёнистой амёбой,
Когда б комком прохладной слизи,
Не понимать, не видеть чтобы,
Не говорить с тоской: « Спасибо».

Как червь, на почве извиваясь,
Холодной пучеглазой жабой.
На этом белом свете маясь,
Всего не понимать хотя бы.

А так: живёшь, пронзён стрелою,
Мильон других в тебя вонзают.
И думаешь, что жить не стоит,
И всё живёшь, не умирая.

Вот это- горшая наука:
Живи, когда уж всё постыло.
Лет двадцать- тридцать до разлуки
И счастья явно не хватило.
***
В темноту скользили тени
Невесомых привидений,
Пробегали в лунном свете
По стене и по паркету.
Пробегали босиком
И летели кувырком.

И сказать мы можем смело,
Что, лицом белее мела,
Что с глухими голосами,
С близорукими глазами,
Натыкались на буфет
И роняли табурет.

Щекотали нас под мышки,
Из компота ели вишни,
И звонили в телефон.
Заводил магнитофон
Самый шумный домовой
И ещё кричал совой.

И звенели колокольчики
Тихих смехов и смешинок,
И сморкалися в платочек.
По доске водил рейсшиной
Самый шумный домовой.
Чёрт с тобой.

Самый старый шлепал в тапочках,
Заводил свои порядки.
До утра играли в салочки,
А потом играли в прятки.
До утра водил
Самый тихий из задир.

Разжигали самовар,
На боках его блестящих
Пот горячий выступал,
Пили чай из синих чашек
В привиденческом пиру-
Слово честное, не вру.

Мы узнали их повадки
Про пирушки и про салочки,
Что совал свой нос в тетрадки
И в диктантах ставил галочки
Самый вредный домовой-
Не впервой.

Исчезали в лунных бликах,
Забирались с тихим криком
В дребезжащий клавесин
И в настенные часы.
Или в старом радио.
Засыпали на день.
***
На вкус, на цвет, на вес, на зуб,
На едкую печаль, на радость,
Качать младенцем на весу,
Как тайну древнюю отгадывать.
На тихий голос окликать,
Как плёнку на свету просвечивать,
Как глину разминать в руках
И поступать неопрометчиво,
Бросая кошкою на воздух
И зная: упадёт на лапы,
Срывать с лозы прозрачной гроздью,
Как плитку, в мозаику втапливать.
Её лечить, как лечат раненых,
По ней скучать, как по любимой,
И лавой, в кратере оплавленной,
И неразгаданной доныне,
Ушедшей в воду Атлантидой,
На небесах, как Данте, гидом,
Как Нельсон, на волнах морских,
А под водою быть, как Немо.
И песню, как сухарь, просить
И солью быть в воде соленой.
Молиться ветру, верить звёздам,
Как джинн, лежать на дне морском,
Росой на виноградных гроздьях
И на песке ногой босой,
Рукою на воде холодной.
И быть весной в любом из годов,
В любой из свадеб быть невестой,
Но не обыденным, не пресным,
Не злом, не хитростью, не лестью,
А значит… оставаться песней.
***
Когда мы были птицей, ветром,
Когда мы были тишиной,
Когда, не думая о смерти,
Мы были всем и ни в одной

Не повторились пляске, ветке
И у солёного ручья
Молчали, и молчало лето,
И лишь поток воды, журча,

Напоминал о том, что бренны,
Что не настали холода,
Чтоб льдом сковало постепенно
Тебя, журчащая вода.

Чтоб снегом завалило чащи,
Что листья сгинут в листопад.
Что мы рождаемся не чаще,
Чем этих листьев аромат.

Что ветры солоны и терпки,
Прекрасна светлая вода,
Что мы, не думая о смерти,
К ней приближаемся всегда.

И с каждым мигом смерть всё ближе,
Что друга не было верней.
Она друзей, как чётки, нижет
В сумятице летящих дней.

И вот уже твоя костяшка,
Твоя в прощании рука.
Жить было, может, и не тяжко,
Да ведь не целые ж века.

И вот пришла пора прощаться.
Ты должен, как багряный лист,
От ветки милой оторваться
Под вьюги вой, под ветра свист,

Мелькнуть своим багряным ликом.
И падать, медленно кружа,
И мир, потерей невеликой
Не очень, может, дорожа,

Опять готовится к расцвету,
К весне, к теплу- уже без нас.
И в этом смысле смерти нету.
Есть только увяданья час.
***
Повсюду пролегли дорожки темноты,
Пятнами пульсирует свет,
Грозно рокочет воронка Мироздания,
Но время ещё есть.
***
Для меня идеал- не Джульетта,
Для меня идеал- не Тристан.
Я не делаю, в общем, секрета:
Что мне тонкий и льющийся стан!

Я люблю тебя с костью широкой
И с румяным веселым лицом.
Я пешком бы прошёл издалёка
Чтобы рядом с тобой под венцом

Стать. Но это, увы, невозможно,
Это- область несбыточных грёз.
Я- кандальник, я раб твой, острожник
Задыхаясь до всхлипа, до слёз,

Я люблю, и с моею душою
Я никак совладать не могу.
Но представить, что стала другою
Ты, такого я даже врагу

Не желал бы, всё верно- простая.
Да, крепка и широка в кости.
Но о счастье другом не мечтаю.
Мне другого вовек не снести.
***
Уходящему лету- спасибо.
Уходящему лету- привет.
Как течение Куросио
В океане, — теряется след

Драгоценнейших воспоминаний,
Всех любовей, мечтаний и дружб
Обменяемся адресами,
И в зимы опостылевший гуж

Потихоньку впряжёмся. И диво ль,
Что душа над собой не вольна.
Уходящему лету- спасибо,
Царству ярко-зелёного сна,

Где летящие велосипеды,
Чертят яхты по волнам крылом.
Там, где я о тебе и не ведал,
Где не ведал ни духом, ни сном.
***
Весной линяют девушки и зайцы,
И не решают ничего слова.
Как можно беззаботно так смеяться,
Ведь без того кружится голова?

Весной немного девушки шалеют,
И зайцы тоже этим заняты.
Скамейка, в небе облака, аллея
И девичьи нехитрые мечты.

Ну, право слово, грешно не влюбиться.
Хотя бы и в дурнушку, может быть.
Ведь это в духе пушкинских традиций-
Писать стихи весною и любить.
***
Слабеют звуки год от года,
И всё туманней по стеклу
Твоё дыхание, свобода,
И притороченной к седлу

Уедешь ты в улус татарский,
Чтоб стать наложницей мурзы.
Зачем тебе подарок царский-
Огонь нечаянной слезы.
***
Все бризы были прошлым бризом,
Все игры- прошлая игра.
Всего лишь пустячок, реприза,
Лишь ахинея и мура.

И сказка, что из синих спален
Сбежит в хрустальных башмачках,
Из тех забытых готовален,
Что, помня лунный свой размах,

Очертят малую толику
Из всех несбывшихся чудес,
Что наравне с удачей дикой
Для нас и мерь, и чудь, и весь.
***
Не востребована любовь,
Не востребована душа.
Как в степи, не поднята новь,
Как видение миража.

Отливающая янтарём,
Отливающая бирюзой
Со пророческим- « мы не врём»,
С состраданием- со слезой.

Родниковой была она,
Как весенний негромкий дождь,
Вся насквозь, до самого дна,
Аж по сердцу проходит дрожь.

Аж морозом холод струит
Меж лопаток до самых пят.
И не помнит она обид.
Как в лесу затерянный клад,

Залежалась она в земле,
Вся в рубинах и янтарях.
И не видят огня в угле,
Не за совесть, и не за страх

Не заметил её никто,
Ни один её не поднял.
И не снял по-мужски пальто,
По-мужски её не обнял.

Хоть за плечи, хотя бы так
Не открыл перед нею дверь.
Вся в холодных белых цветах,
Ну да что говорить теперь!

И морщины струят по лицу,
Точно дождь, запоздалый дождь
И никто никогда к венцу.
И красивая броская ложь

Усмехается, говорит:
«Зря ломалась и принца ждала,
зря копила любовь и стыд
Зря такою честной была.

Зря хотела детей иметь,
Зря хотела мужа ласкать.
Надо было не так глядеть,
Надо было не то сказать.

И гульнула б, когда сошло
Половодье девичьих лет.
И кому оно нужно, добро-
Всё равно ведь в итоге смерть.»

Осмотрела её свысока
И ушла, шелками шурша.
Так и было во все века:
Невостребована душа.

Не нужны ни её тепло
И не мягкость и не печаль.
Так и вянет всему назло,
Пропадает она. А жаль.
***
Ты пляшешь, пляшешь, Саломея,
Изгибом груди, живота.
Вся трепеща и вся немея,
Вся- ложь, гордыня, клевета.

Сосцы твоих прекрасных грудей
Мотаются движенью в такт.
Тебя от пляски не убудет.
Твой алый рот пьянит, как мак.

Вся- ожиданье, вся- движенье
А дальше б- навзничь на спине.
Греху сладчайшему служенье
И плоть твоя горит в огне.

Она податлива, призывна,
Гитана- судорогой ног.
Ты так наивна, так бесстыдна,
Что не пустили б на порог

Тебя. Но той же страсти ради
Взошли б с улыбкой на костёр.
Что грех! И что твоя награда!
Во мраке прячась, точно вор,

Пришли б уста найти устами,
Проникнуть плотью жаркой в плоть.
Виновна ты. Но, между нами, —
Ведь я — не ангел, не Господь, —

Не мне судить. Да не судимы
И в первый день и в день седьмой.
Устам отрадно это имя.
Приди и ноги мне омой.

Рассыпав волосы, засмейся
И в лоно жаркое прими.
Пусть солнцем станет ночи месяц,
Пусть снова вспыхнут звезд огни.

И я умру от истощенья,
И я опять воскресну вновь.
Всё будет, как одно мгновенье,
По чьей-то воли мановенью
Затопит сердце мне любовь.
***
Холодная, далёкая, заветная,
Я знаю, что тебе меня не жаль.
Да и зачем такая безответная,
Такая беззаветная печаль.

Зачем тебе мечты мои и песни?
Зачем тебе грехи мои и сны?
Ты канула, как точка, в неизвестность
И до се я не в силах обьяснить
Я до сих пор

Твои поступки- женщина! Загадка!
Мятежная и чистая душа!
И все твои забытые повадки,
И вся ты- до йоты хороша-

Не снишься мне. Да и никто не снится
Не вспомнишься мне даже наяву.
И не в чем мне перед тобой виниться.
И как-нибудь я всё же проживу.
***
Боже, храни не царя, а меня
И подари вороного коня.

И подари мне из сказки дворец.
И подари с жемчугами ларец,

И позови меня в сад из мечты,
Где аметистом белеют цветы.

Гурии райские мне не нужны.
Хватит красивой и верной жены.

В тверди небес, средь земного огня,
Боже, храни не царя, а меня

Мчится рысак, удилами звеня,
Боже, храни не царя, а коня.

Боже, я слишком назойлив- прости.
Старче, прощай- никогда не грусти.

Знай, что молюсь на твою седину.
Только исполни просьбу одну:

Боже, храни не царя, а меня,
Белый палаццо, лихого коня.

Злато и жемчуг, а также жену
Всё остальное- сам я возьму.
***
Опять в цейтноте, времени немного,
И ничего, пожалуй, не успеть
Уже охота знает про берлогу,
Уже слышна охотницкая медь

Рожки трубят, и рослые собаки,
Добычу чуя, рвутся с поводков.
И нет уж сил для песни и для драки,
И нет уже железа для подков.

И нет коня. Не было и не будет,
А всё, что будет- это всё равно.
И булькает вода на дне сосуда.
Её лишь чуть, и это не вино.

Лишь только воздух дармовой, бесплатный.
Пейзаж: в лесу охота на меня.
И эхо повторит тысячекратно
Лишь ржание небывшего коня.
***
По синему небу плывут облака,
Играет на плесах шальная река.

Дороги уводят опять в никуда
Средь неба дневного мерцает звезда.

Дождями прибита белесая пыль,
В деревьев молчанье древесная быль.

В качанье травы позабытый покой.
И жребий мне выпал совсем никакой.

Такой же, как эта средь лета трава,
Как эти в расцвете своём дерева.

Как эти качели, как эти цветы,
Уже облетевшие вовсе мечты.

Как эти холодные злые ветра,
Что душу мне студят почти до утра.
***
В этом месте картошка
Поливная цвела.
Рядом с пышною рожью,
Как картинка была

В небе плавали тучи,
Обещая дожди.
Но на всякий на случай
Мы шептали: «Не жди»,

Заходили в пшеницу
Целовать колоски.
Не дай бог, прояснится-
Ведь помрём от тоски.

Ночью снилась элита,
Снились суперсорта,
А дожди-то, дожди-то!
И дожди, как мечта.

Дома дети взрастали,
К ним мы были нежны.
Ночью стан обнимая
Плодоносной жены,

С ней мечтали, чтоб дети,
Как ячмень на парах,
Чтобы теплое лето
Подарил нам аллах,

Чтоб стеной кукуруза,
Чтоб гречиха цвела,
Чтобы в бывшем Союзе
Самой лучшей была.

Чтобы густо, ветвисто
Колосилася рожь,
Чтоб горох, как монисто,
Чтоб пшеница, как дождь.

Чтоб сам- двадцать, сам- тридцать,
Получать урожай,
Ну а хочешь жениться-
Только к нам приезжай.

Здесь такие девчата,
Видно бог- агроном.
Ночью- ландыш и мята,
И подсолнечник днём.
***
Я забыл этот город и год,
Я забыл это птичее имя,
Что мне не дал господь от щедрот,
Поделив по-библейски с другими.

Я забыл ту волшебную тьму,
Где слова твои, губы и очи.
То, что ты не дала никому-
А ведь сколько их было охочих!

Я забыл звон брусчатки твоей,
Фонарей пузыри в полумраке,
Миллионы вечерних теней
Одиссеев, спешащих в Итаки.

Я забыл тот божественный код,
За которым желанная встреча.
Я забыл сумасшедший тот год-
Всех печалей и бедствий предтечу.

Как ходил за тобою, боясь
Подойти и начать разговоры.
На меня ты сердилась, смеясь,
И упрёки сияли во взорах.

Я летел за тобою вослед,
Как летит по морям каравелла.
Твой плывущий во тьме силуэт
Никогда не увижу. Не верю!

Я не верю, что всё отошло,
Что напрасно всё было, всё втуне.
В каплях звёзд синей ночи крыло,
И луна, словно таз из латуни.

И звенит, точно колокол, он
Возвещая грядущую встречу.
Или вдруг зазвонит телефон,
Иль прорвётся письмо через вечность.

Дай мне знать о себе. Дай мне знать,
Донеси своё слово, Марина
Отучи меня, грешника, лгать,
Отучи целоваться с другими.

И кивать непонятным словам,
Точно все говорят на латыни
Для двоих лишь речей синева,
И совсем они мертвы с другими.

Этот город я в сердце храню,
Эту дружбу и юность, и горечь,
Раз по сто вспоминаю на дню-
Вспоминаю его я и, то есть,

Вспоминаю, конечно, тебя.
Как тебе там живётся с другими?
Напиши мне, хотя б не любя.
Всё равно напиши мне, Марина.

Расскажи обо всём, обо всём
Обо всём расскажи мне, не плача.
Слышишь, сердца несбывшийся звон,
А могло б всё сложиться иначе.

Но умчалась фортуна в края,
Где мужчины живут- не поэты.
Что с тобою- не знаю, а я
Буду помнить былое до смерти.

Видишь: падает с неба звезда.
Это наша звезда, не иначе.
Блещет тёмного неба слюда,
Всё сияньем покрыв негорячим.
***
Ты- Золушка. Колеблется вуаль,
Влекомая и танцем, и дыханьем.
Принц- глуп. И он не угадал, а жаль.
Ах, принц… ах, принц…. Минуточку вниманья

Вы узнаёте в сказочной красе
Простую замарашку, что встречали
В лесу, когда по утренней росе
Её ножонки бойко топотали.

И пробегала, глазками стрельнув.
Мордашка в саже, грация, кокетство.
Вы морщились небрежно- ну и ну.
К чему ещё опасное соседство?

А жаль. К лицу ли принцу простота.
Тем более, когда она святая.
Примерьте туфельку. Не та… Не та…
А где же та, изящней горностая?

Где та? Где та, в которую влюблён
Почти заочно. С одного лишь взгляда.
Ну что же, принц, в каморочку войдём,
Где ждёт вас высочайшая награда.

Достойна принца, короля… Точней,
Король и принц сей Золушки достоин.
А ты, моя красотка, не робей.
Принц ценит красоту- он муж и воин.

Он ценит верность, сердца чистоту.
А что небрежен- это просто фронда.
И в свадебных огнях уже ротонда.
И взгляды прожигают пустоту.

И пальцы в пальцы вплетены уже,
И в самом сердце холодок щемящий.
Наверно, есть у счастья протеже.
Тем более, коль чувство настояще.

Сюжет банален: счастливый конец.
В любой из сказок правда торжествует
А вот уже выводят под венец
Чету младых. И вот уже ликует

Толпа. И повод ликованью есть:
Незлой король встречается нечасто.
От здравицы шатается дворец,
И счастьем новобрачные лучатся.
***
Ты, мне приснившаяся, с синими, как небо, глазами.
С глазами такой глубокой, неистовой синевы,
Что я, беспечный и глупый, вдруг ахнув: «Ах, мама!» —
Такой громогласный и резкий — стал ниже травы.

Ты с волосами цвета спеющей ржи в июле.
С тонким лицом, носом прямым и ямкой на подбородке,
С тонким и сильным телом- раскинулась вольно на стуле-
Или нет! — волейболистки упругой походкой

Идёшь ко мне или уходишь- это неважно! —
Смеёшься- смешливая- ослепив белозубым ртом,
И сама- сама! — признаешься в любви отважно
Или сразу, но лучше- если потом.

И я тебя беру за руку, после за талию, после…
Или просто руку кладу на твоё плечо.
Упругое, тонкое- кожа да кости-
И потом целую тебя горячо,

Голову грубо твою назад откинув,
Чтобы ты билась пойманной рыбой в моих руках.
И затихала, мягчела- не так, как с другими:
Мне проще считать, что остались они в дураках.

И всё равно, под одежду рукою ныряя,
И всё равно, погружаясь в Марианскую впадину твоих глаз-
Я всё равно о прошлом твоём не узнаю:
Ты мне не расскажешь о нём ни потом, ни сейчас.

И это будет, наверное, за красоту твою плата,
Оскверненную ими и очищенную моих касанием губ,
Потому что мы были вместе- я помню это! — когда — то,
Потому что только один- ты знаешь сама! — тебе люб.
***
Мои рукописи- как вещдоки жизни ненужной,
Потраченной — и это правильно- на себя самого
Этот мир и без них печалью и злом перегружен.
И, в сущности, я не могу ему сказать ничего.

Но они создают иллюзию жизни и света,
Имитируя борьбу за истину и добро,
Выдавая бессовестно осеннюю слякоть за лето,
И мелкий никель за злато и серебро.

В сущности, я понимаю эту абракадабру
И знаю истинную цену другим и себе самому.
И мне не нужны ни натужный мой стих, и ни дутые лавры,
Но я, к сожаленью, и дружбу уже, и любовь не приму.
***
Когда я умру в кабаке,
Зарезан веселой рукою.
И все повторяя в тоске
Твои имена, и такою

Представив, какою была
Уже и не помню когда ты.
Когда и холодная мгла
Была безнадежно крылатой.

Улыбкой светились уста,
Глаза, точно звезды, сияли-
Всё это совсем неспроста,
Но к вечному счастью едва ли.
***
Как дева непорочная, родив
Себе на радость- не на славу- двойню,
Вдруг узнаёт, что есть презерватив,
Спираль для матки, есть контрацептив
Оральный, свечи есть, — она невольно

Задумается вдруг: «Мои сыночки!
Что было б с ними, будь я поумней?»
Вот где для размышления источник!
Для мудрой философии, верней.
***
Из тех, кто любит идеалы,
Из тех, кто не умеют жить,
Не выйдут трус, балбес, бывалый-
Не будут всё равно тужить

Они об этом. В космонавты,
В поэты, в лётчики им путь.
Ясон их взял бы в аргонавты,
И Леонид, поняв их суть,

В ряды трёхсот бессмертных принял
В проходе узком Фермопил.
Всё или «ради» иль «во имя» —
Их полон благородства пыл.

Такие рано погибают,
Но, свой предчувствуя уход,
Другим дорогу пробивают,
Как Амундсен, как Роберт Скотт.

Есть польза и от тех, и этих,
Но эти больше по душе.
Первопроходцы и поэты,
Пилот в смертельном вираже,

Себе прививший вирус гений.
Иль дерзкий, пылкий астроном,
Что вдруг постиг закон движенья
Светил- не с тем же ли огнем,

Который озаряет души
Избранников? — Их ряд так мал!
Но мир без них нелеп и скушен,
Как без веселья карнавал.
***
Любовь- прекраснейшее из явлений.
Ты это давно доказала мне.
Но двое нас в комнате: я и Ленин-
Фотографией на белой стене.

А ты- не в комнате, но ты- в этом мире-
Два равновеликих для меня измерения.
Ты- как драгоценное масло в потире;
Ты- как неугасающее видение:

Плывёшь через годы, и все эти годы-
Срок моего пожизненного заключения.
Смотрит на меня Ленин Володя,
А ты на другого глядишь, к сожалению.

Мне грустно от этого, от этого мне больно,
И это для меня прискорбно зело.
И поэтому со мною вечноживой покойник-
Хорошо, что не Политбюро.
***
Её не трахнул ни один.
Осталась девой до седин.

И лишь потом, уже в конце,
Когда морщины на лице,

Нашёлся добрый инвалид:
Еврей по имени Давид.

Но и тогда не знала ласку,
Лишь инвалидную коляску

Она толкала взад- вперёд
Кто это счастьем назовёт?
***
Не имеет ко мне отношения:
Как она? С кем живёт? Как живёт?
Но не принял бы я приглашения:
Всё, что дальше- меня не … … … ….

Не желаю худого и подлого,
Будь ты счастлива, но без меня.
Хоть не лучшего, может, но гордого-
Проживу, никого не виня.

А к тебе не приехал бы в гости,
Хоть и знаю: тебя допекло.
Но заслуженно буду я черствым
Ни тебе, ни себе уж назло.

Ворошить всё ж не надо былого.
Всё ведь так: уходя- уходи.
Всё сгорает: и чувство, и слово.
Остаётся зола позади.

Может чудною это игрою
Назовёт дурачок и фантаст,
Но, наверное, памяти стоит
Только тот, кто тебя не предаст.

***
Ах ты, степь, ты степь моя,
степь широкая.
Да звезда горит над ней,
одинокая.
Да гуляют в ней ветра,
ветры буйные,
Да ещё течёт река
в ней небурная.

Как я сяду на коня
да буланого,
Как я сабельку возьму
безобманную,
Да уеду с ветром в даль
безымянную,
Где судьба моя совсем
да туманная.

Как я встречу во пути
злого ворога,
Он заплатит за неё
очень дорого.
Да и я паду в ковыль
ароматную-
Пусть плывёт душа в страну
невозвратную.

Пусть рассыплет по степи
ветер косточки,
Пусть оплачут смерть мою
в небе звездочки,
Пусть поёт по мне метель
похоронную.
Эх, за удаль за мою
беззаконную.

Чтоб летал я на коне
в чистом полюшке,
Эх, как сокол в вышине
да на волюшке,
Чтоб мне пилось и спалось,
как боярину,
Чтоб на сечу выходить
с басурманином.

Да не жалко мне себя
бесталанного-
Своего мне жаль коня
да буланого
Только матушку мне жаль
да родимую!
Если я уеду в даль
нелюдимую,

С кем останется она
да сердешная? —
Будет век свой куковать
безутешная.
Да ещё мне жаль сестру
беззащитную:
Если я в бою умру-
не обидели б.

Ну, а больше мне не жаль
никогошеньки,
Не прольёт по мне никто больше
слезоньки
Ах, седлайте мне коня
да горячего,
Опояшьте вы меня
да удачею.

Поклонюсь я до земли
на три стороны,
А в четвёртой стороне
злые вороны,
Да гуляют в ней ветра,
ветры буйные,
Да ещё течёт река
в ней небурная.
***
Тогда даже фотографии были не цветными,
Понятие «модно одетый» включало всего один атрибут.
И таяло на губах, как персика мякоть, имя.
И лишь всеведущий ветер шептал и тогда мне: «Забудь».

Тогда и сорок рублей были большие деньги,
Новая «шестёрка» — недостижимая для студента мечта:
Пик Коммунизма, пик Ленина или Хан- Тенгри,
Но наличность в кармане была тогда не густа.

Тогда после экзамена шли кутить в кафе, в рестораны,
Тогда срывались с лекции на итало-французский фильм.
А вечером, насосавшись какой-то подкрашенной дряни,
Спорили о чём попало, уже готовые в дым.

Тогда запрещалась громкая музыка вечерами,
Требовалась виза коменданта на день рожденья и пр.
В Красном уголке проводилась встреча с героями Афганистана,
Килограмм колбасы со шпротами считался за пир.

Тогда, приглашая на чашечку чая даму,
Покупали бутылку шампанского и шоколад-
Джентльменский набор, говорящий прямо-
Чему имярек будет сегодня рад.

Тогда, презрев миллионы возможностей к счастью,
Я выбрал к несчастью, быть может, единственный путь.
Как юный валет червонной, как золото, масти,
Упавший беспечно пиковой даме на грудь.
***
Как клемма- к языку, вторая- к низу-
Прости, стыдливость наша! — живота.
Чтоб, пробежав по телу, ток бесстыжий,
Свёл с жизнью окончательно счета.

И в свой журнал в отличницы манере
Приборов показанья Люда Вольф
Вписала: «Сила тока- два ампера
И напряженье- десять тысяч вольт».
***
Славно жить на белом свете,
В золотой катить карете
Чтоб корона набекрень.
День угас, родился день.
А карета катит, катит.
А дороги хватит, хватит.
На весь день и на весь век.
Вдруг пастушки звонкий смех
Услыхал монарх и прыг-
Все услышали тут крик.
Бьётся бедная пастушка-
Нет и мысли у простушки
Осчастливить короля.
Тут такие кренделя
Начали творить; потехе
Лишь ответствовало эхо.
Рад король, и дева рада:
Королевская награда-
Бриллиантовая брошь
Успокоит кого хошь.
Вновь царит покой в природе.
И молва идёт в народе:
Как он щедр и как богат-
Наш король- ему виват!
Как он любит свой народ-
Не на смерть, а на живот.
***
Как будто из Корана
Клянусь священными дарами
К престолу сущего всего.
И чалмоносными горами
И светлой белизной снегов,

Клянусь верблюжьим караваном
В пространстве пламенных песков.
И книгой вечною- Кораном,
Дыханьем смерти у висков.

Клянусь рождением ребёнка
И негой хлеба и воды;
Звездой, мерцающей в потёмках
И счастьем видеть свет звезды.

Клянусь зрачком и силой чресел
И мощью праведной меча.
Чтоб в Рамадан- священный месяц-
Благословением луча

Послал отраду в этой жизни
И дал надежду в жизни той
Всё претерпеть без укоризны,
С Его смирившись правотой.
***
Я — Моцарт и я же- Сальери-
В обоих я лицах един.
Хоть временно я не при деле,
Но всё ж никогда не один.

Всегда мой двойник и подельник
Со мною и всё мне — вдвойне.
Порою беспечный бездельник,
Но чаще гораздо на мне,

Такая великая тяжесть,
Что кости в суставах трещат.
И что-то мой Моцарт мне скажет,
Что он бормотнёт невпопад.

Что скажет коварный Сальери,
Изыскан, умён, деловит?
И каждый мне вечер премьера,
Прощение бед и обид.

Душа возопила от гнева:
«Доколе такое со мной?»
О Матерь, пречистая Дева,
Такою жестокой ценой

Даются волшебные звуки
Однажды лет в тыщу иль в сто.
И огненно светит разлука,
И Моцарт уже распростёр

Над миром волшебную гамму
Певучих лирических снов
И яда коснулся губами-
Опять потрясенье основ.

И вечное это боренье,
И вечный судьбы приговор.
Но господу благодаренье
За этот немеркнущий спор.
***
Я — рикша, изгой босоногий,
Под солнцем палящим бегу.
До йоты знакомы дороги.
И я всё бегу и бегу.

Сагибы, сеньоры и леди,
Кого я возил на себе,
Не знать никогда вам, не ведать,
Чем были в моей вы судьбе,

Я — рикша, но я вечерами
Писал о вселенной стихи,
О Шиве великом и Раме,
О том, что не пахнут грехи,

О том, что прекрасная роза
Меж бёдер у женщин цветёт,
О лживости счастья и позы
И что никогда не умрёт

Работа- тяжёлое бремя
Писать о прекрасном стихи
Под солнцем, стреляющим в темя,
Под гнётом дающей руки.

Но честен мой хлеб и тернисты,
Тернисты господни пути.
И вы все склонитесь, склонитесь,
Чтоб солнце таланта почтить.

Но я благодарен и спицы
Сверкают, сливаются в круг.
И песнь в моё сердце стучится-
Высокая песня разлук.
***
Можно ли быть высоким,
В чём-то себе потакая?
Можно ли быть высоким?
Можно ли? Кто его знает.

Можно обманывать, можно
Чьею-то мукой питаться
То, что не делал острожник,
Делать и чистым остаться.

Можно ль, в дерьме утопая,
Стать с исполинами вровень?
Можно ли? Кто его знает.
Только бы алою кровью

Вот как Есенин Серёжа
Кровью последнее слово.
Всё прожитое итожа,
Лягут цветы к изголовью.

И позабудут о многом,
Только ведь души- не тело.
Бей барабанщик тревогу:
Песня в силки залетела!

Песня — она не сдаётся:
Можно в крови, но не в тлене.
Жизнь- это как уж споётся,
Знать бы лишь главному цену.
***
Как много скепсиса в стихах-
Всё: от иронии до боли.
А счастье было в двух шагах,
И сей разлад не оттого ли,

Не оттого ли эта ночь,
Что сердце обручем сковала-
Что не могу ничем помочь,
Как помогал тебе бывало.

И как по свету ты идёшь
Такая хрупкая, как свечка
Чего теперь от жизни ждёшь,
Какая ожидает встреча?

Ах, всё игра: лишь чёт- нечёт.
Чёт- горе, а нечёт- не лучше.
И что тебя теперь влечёт?
Какой подстерегает случай?

Всё- мимоходом, второпях.
Всё- из тумана, издалече.
Всё- в ожидания цепях
Всё — мимо, как и наша встреча.
***
В кругах концентрических света- борьба
С размаха, с разлёта, с навала- гурьба.

Мелькание лиц, мельтешенье теней.
Чем хуже- тем лучше, точней и верней.

Сердоликом вспыхнул ласкающий глаз
И замерло сердце: сейчас вот, сейчас!

Кружатся лучи в золотистых кругах.
Ну что ж- не молчи и всего в двух шагах.

Ведь рядом же, рядом, скорее, скорей.
И сердце и руки мои отогрей!

Пульсирует свет и сужается круг.
Всё сходит на нет и без всякого вдруг

Накатисто, хлёстко, сейчас вот, сейчас
Сердоликом вспыхнул ласкающий глаз

И синий, как сейнер, в мигающей тьме
Он выплыл, он выплыл и сразу ко мне.

Настойчиво- ласков, кудряв и лобаст.
С улыбкой, с хитринкой, красив и глазаст.

И сразу- улыбка и сразу- поклон.
Ошибка, ошибка! Ведь это не он.

И руки не эти, не эта мольба…
Всё к чёрту. Какая же это судьба!
***
Я — полурыцарь полутьмы,
Я- полудемон полвселенной.
Зажав в ладони поллуны,
Вскрываю ночи тёмной вены
***
Если я проживу
Десять лет- хорошо.
Маргариткой во рву-
Это лучше ещё.

И хребтиной и тягой
И крылом ломовым.
Но ни шага, ни шага
Ни в обман и ни в дым.

О, пустот пустота!
О, хребтина хребтин!
О, моя немота!
О, молчанье пустынь!

В уходящем ряду
Молчаливых крестов
Я иду и иду-
Не стрелять из кустов!

Мне и этак хана,
Всё едино пропасть.
Душу тянет со дна
Сквозняковая снасть.

Вся продута до дна,
Вся холодная страсть.
Вся до рёбер видна-
Потому не попасть.
***
Главное- путь, И ночлег-
Это всего лишь приманка.
Стрелок устойчивых бег,
Сути и формы изнанка.
Главное- путь, а ночлег-
Алый и пьяный твой смех,
Огненной мглы колыханье.
Точечка маленькой раны.
С капелькой крови и света,
В мерном движении четок,
И в уголечке кальяна,
В неприхотливом обмане,
И в незатейливой лжи.
В чём же ещё? Подскажи.
***
Вся в жгутиках и мотыльках,
В цветных фазаньих опахалах.
С сирени веткою в руках.
Одно горячее дыханье.

Из красной пасти жемчуга,
Отборных, чистых и белейших.
И вся лучиста, как снега,
Как потемневшая скворешня,

Как талый лёд твоих дорог,
Как грубое коры шуршанье,
Как исполнение тревог
И искупленье ожиданий.

Как веер синих облаков
И первый дождик. Частый, частый.
Как запахи твоих духов,
Как нелюбовь моя отчасти.
***
Какие были времена!
Какие были имена!
Какие девушки любили,
Хотя потом о нас забыли!
Какие утра и закаты,
Ветра какие и раскаты
Громов среди каких дождей,
Каких имели мы вождей,
Какие были магазины,
Где со знакомой тетей Зиной.
В подсобках велся тет-а-тет,
За что у нас авторитет
Имелся пред лицом соседей,
Каких имели мы медведей
В берлогах в сумрачной тайге,
И были на одной ноге
С NN — писателем известным,
С WW- не очень может честным,
Но добродушным человеком.
И мы меж мёдом и меж млеком
Не выбирали молоко.
Ходить не надо далеко:
Два-двадцать стоили колбасы,
Всегда имелись деньги в кассе,
На чай давали мы таксисту,
С TT- знакомым морфинистом
Трепались о модерне- пост,
И даже в стенке глупый гвоздь
Сидел с достоинством огромным.
А мы своим трудом упорным
Давали хлеба на гора,
Ещё озонова дыра
Нас беспокоила ужасно,
И были многие несчастны
От злополучной сей дыры,
И покупали мы шары
За три копейки, пара- шесть,
И торопились мы прочесть
Макулатурного Дюма,
Что было здорово весьма!
Писатель был такой Леонов,
Известный диссидент Аксёнов.
Ругали дружно все «Гулаг»,
Хотя понять за что и как,
Обыкновенья не имели,
Мы мало смелости имели,
Работать вовсе не умели.
И немцы морщились: «Утиль» —
Зато могли купить бутыль
Прекрасной самой бормотухи.
В Париже, Лондоне по слухам
Фуфайки наши были в моде.
И даже сам «отец народов»,
Сказав: «Жить стало веселей»,
Был почитаемым ей-ей
       утеряно

И средь немногих изобилий
Благополучен сытый юг.
И вот пришёл всему каюк.
Сейчас мы нищи и несчастны.
И это всё- таки ужасно.
Тогда …. мы все…. моложе были.
И как бы мы о том забыли.
Ведь наша юность, наш полёт
Всегда, всегда в душе живёт.
Те времена воспоминая,
Слезу натужную роняя,
Конечно, плачем о себе,
О злой насмешнице судьбе.
Мешая ложечкой в стакане,
«Какая грудь была у Ани!» —
Вдруг задыхаемся порой.
И сам я тоже удалой
Конечно был- ведь там- о боже! —
Все были женщины моложе.
***
Броситься бы на шею
— Да некому, к сожаленью! —
Выть, кататься как зверю
По полу, одолженья

Прося — у мечты? У бога?
У тех сквозняков, что душу
Губя, роднее немного,
Чем те, кто твердя: «Не струшу.

Люблю… Люблю…» Но на деле
Любят себя и только.
А нас полюбить не успели.
«А вам отрезать на сколько

Заветных самых желаний?
Самых любимых песен?»
Прощая за опозданья,
За то, что наш мир так тесен,

Что сталкиваемся лбами,
Иль тем, что спины пониже.
И очень редко губами,
Да так, что порою дышим

Из губ да обратно в губы-
«Искусственное дыханье».
Хотя и страстно, но грубо.
А следом идут желанья.

За ними- удов- летворенье
Желаний, а, значит, их гибель.
Какое-то помраченье.
Умов, где путями кривыми

Выходят опять к свободе.
Синонимом- бестелесность,
А, значит, она — не в моде,
А, значит, опять окрестность,

Как-то кусты, беседки,
Полна сокровенных вздохов.
Опять золочёные клетки,
Что тоже в общем неплохо.
***
Был я и паном,
И челядью был.
Был я Иваном,
И Фролом я был.

Был я и богом,
И червем я был.
Кем я не был-
О том позабыл.

Это не вспомню
Во сне, наяву.
Тихий и скромный
Живу и живу.

Синее небо
Копчу и копчу.
Ферязь надену
И епанчу.

Буду я воевода
И смерд.
В слове «свобода»
Тысяча «сметь».

В слове «удача»
Сто тысяч «ура».
К небу подвешены
Прожектора.

Синее пламя
Бьётся в окно.
Неба динамо
Крутить всё равно

Ангелам, грешникам
Или чертям.
Бог из скворешника
Смотрит упрям.

Тихо качает
Седой головой.
Мы забываем-
Нам не впервой

Эти дороги,
Эта луна.
Чем они стали
Теперь для меня?

Чем они станут
Когда-то потом.
Сердце, как знамя,
Забрали в полон.

Песня, как крепость,
Сдалася врагу.
Глупо, нелепо-
Но я не могу.

Чёрные дыры,
Космос, беда!
Бьётся в квартире,
Как птица, звезда.
***
Я весь в ухабах, в колеях,
Во мне ни крошечки асфальта.
Я весь в давно прошедших днях,
В тисках ушедшего азарта.

Я громогласен, суетлив
И весь изнеженность обмана.
И я ж, про всё и всех забыв,
Гляжу через проём стеклянный

Моей души на костерок,
Что замерцал и залукавил.
И мне же, мне же невдомёк,
Что я уже тебя оставил.

И помутнело волокно
Сердечной огненной спирали.
Ведь ты была уже давно,
И не была уже едва ли.

Ни в чём, ни даже в пустоте,
Сквозь призматические стёкла.
И все чужие, все не те,
И сплошь, и рядом, и не окло.

И вся вдали, и под рукой,
И вся оттяжка, и отсрочка.
И, если бог создал такой
Тебя, он вылепил до точки.

С любовью, с истовой душой,
И с упоеньем, и с заботой.
Шептал: «Прекрасно», «Хорошо»,
«Какая тонкая работа!».
***
Повелителем шара земного,
Обладателем неба и туч,
Рассыпается жёлтой половой,
Растекается утренний луч.

И своей не подскажет приязни.
Он усмешлив, конкретен вполне
И росу подвергающий казни,
И скользнувший небрежно по мне

Он рождает земли созерцанье,
Жёлтой спермой стекая на луг.
И копается в серых туманах,
Уловляя предметы на слух.

Преломляется в линзе озёрной,
Достигая забытого дна.
И кидает нескромные взоры,
Розоватую свежесть ценя

Угнездившихся в мелком заливе,
Оголившихся смело девчат.
И соперник его суетливый
Той же самой картиною смят:

Из кустов наблюдает пристрастно
И смакует любую деталь.
Появляясь, как белые астры,
Через дымчатый водный хрусталь,

Засияли и юность, и девство,
Золочёные хрупким лучом.
Только лучше б на них не глядеться-
Не забудешь потом нипочём.

И продетая в ушко жемчужин,
Спица света пылает в росе.
И поэтому чист и воздушен
В первозданно- нелепой красе

Этот синий, туманящий взоры,
И тепло набирающий свет-
Над землею пролитое море
В белых пятнах медуз и комет.
***
Любимая! Как это слово прекрасно.
Любимая, милая! Сказка и жуть.
Ты помнишь, что этот начавшийся праздник
Ещё баснословен. Моление: будь.

Будь солнцем и светом, будь верой и белой
Тоской, что ползёт на ромашковый луг.
Отдай мне, родная, и душу и тело,
И изморозь звёзд и томление вьюг.

Все эти красоты отдай без остатка.
За дней непроглядную серость отдай.
Чтоб сердце моё озарилось догадкой,
Что это- земной, непридуманный рай.
***
Раздвигая густую, как тёмное масло, печаль,
Кто-то кролем плывёт и плывёт в для себя неизвестную даль.

А за ним, и надеждой и розовым светом полна,
Через зыбкие тёмные волны плывёт на буксире луна.

И сияньем и розовым дымом нежнейшим полна,
Отрицая свою невозможность, качается в море она.

Для того, чтоб хоть кто-то светил в темноте; наконец,
Чтоб дорогу обратно нашёл, заблудившись во мраке, пловец.
***
Я ещё подожду, я ещё подожду-
Мне не время ещё торопиться.
За собой заманю, за собой уведу.
Заскользили по солнечным спицам

Голубые огни. В голубую траву
Осыпаются сонные звёзды.
За собой позову, за собой позову,
Совершу для тебя невозможное.

Стану кротким огнём и горящей водой,
Стану алыми летними зорями.
Я тебя уведу, уведу за собой,
И к себе привяжу заговорами.

И живою водой, и дурманной травой,
Привяжу колдовскими настоями.
Я тебя уведу, уведу за собой
Самой нежной и самой покорною.

Я ещё подожду, я ещё подожду-
Мне не время ещё торопиться.
Всё равно я тебя за собой уведу.
Никуда не уйти, не укрыться.

Стану ветром степным-
И тебя догоню.
Стану в небе лучом-
И тебя догоню.
Стану в море волной-
Догоню всё равно,
Чтоб ночами холодными сниться.
Чтоб ты рядом со мной,
Чтоб ты рядом со мной,
Золотая из сказки Жар-птица.
***
Когда квадригами примят
Песок бушующей арены.
И честен пота аромат,
И лавра почести надменны.

И слава обрамит чело
Всех жаждавших и заслуживших.
И лёгкой маленькой пчелой,
В стеклянной выси закружившей,

Пусть будет упоенья миг,
И раздаются славословья.
И мир к стопам его поник,
Сограждане его с любовью,

Сломав тяжёлую стену
Через пролом проносят славу.
И медленно идёт ко дну,
Как всё, что не умеет плавать,

И город и его кумир
Всё в темноту, и в угасанье.
И гаснет день, как гаснет мир,
Который не нашёл призванья.
***
Над морем, над небом, над солнцем,
Над ветром, над песней, под богом,
Над хрупкой цыплячьей мимозой,
Над нежной кровавой гвоздикой,
Над пышной боярскою розой,
Над жёлтым лукавым тюльпаном,
Над трав вылезающей щёткой,
Над глины сырой пластилином,
Над тучей, прижатою к морю,
Над тихим ночным разговором,
Над городом, мирно уснувшим
И видящим прежние сны.
***
Можно было и не возвращаться.
Можно было и не приходить
Продолжать беззаботно смеяться,
Продолжать безутешно любить.

И за тысячной, может, дорогой
Отыскать и тепло, и покой.
У чужих и ненужных порогов
За чужой и ненужной рекой.

Можно было поверить в удачу
И чужую Жар-птицу ловить
Можно было и как-то иначе,
Может быть.
***
Стекают в Лету наши годы,
Совсем как в марте ручейки
Что все элегии и оды
Перед лицом сией реки!

Река забвенья не обманет,
Она прозрачна, как стекло.
Зеркальный блеск её туманит
Харона чёрное весло.

Где все герои и поэты,
Красавицы былых времён?
Не слышно даже об эстетах-
Всё минуло, ушло, как сон.

И отражают наши лики
Все зеркала из всех времён.
Как ни печально, как ни дико-
Никто из живших не спасён.

Все переплыли реку эту
Под плач, стенания родных.
Нет жребия сильнее смерти,
Нет вовсе жребиев иных.
***
Среди ночей сиянья голубого,
Средь медных лун неяркого огня.
Я позабыл все отблески былого-
Они теперь не мучают меня.

Всё кануло в туманы безвозвратно,
Всё кануло во тьму и тишину
И мне теперь воспоминать приятно,
Как чьей-то чуждой были старину.
***
Моя любимая центурия,
Мой позолоченный штандарт.
Моя любимая центурия,
Тебе от цезаря виват.

И в громыхающих доспехах
Мне поступь мерная слышна.
И пусть везде разносит эхо
Как ты могуча и грозна.

Как ты прекрасна! Ветеранов
В боях изрублены тела.
Покрыта славою и ранами,
Полмира ты в боях прошла.

И отступали галл могучий,
И бешеный самнит, и грек.
Как гром, разящий из-за тучи,
Как колесниц военных бег,

Так ты была неудержима,
Так ты безжалостна была.
Моё в боях прославив имя,
Синонимом моим слыла.

Моя любимая центурия,
Мой позолоченный штандарт.
Моя любимая центурия,
Тебе от цезаря виват.
***
На каком-то чудесном подкладе
Моих снов незатейливый драп:
В пенных струях играют наяды,
Не наяды — русалки хотя б.

Там красивые ведьмы летают
Среди сонно мерцающих звёзд.
Там закаты в полнеба пылают,
И рассветы доводят до слёз.

Прямо с неба летят водопады,
Озаряя окрестную тьму.
И сирен голубые рулады
Не грозили бедой никому.

Не грозят. Только лиственным чадом
Изумляют до смерти леса.
И другой красоты мне не надо,
И другие не мне чудеса.

Просыпаться- такое несчастье!
Снов не видеть- такая беда!
Серебром оживлённым лучася,
Греет душу и плоть мне звезда.

На каком-то чудесном подкладе
Бремя ярких загадочных снов,
Где русалки поют серенады,
Будоража ленивую кровь.
***
Я родился в этот мир влюблённым,
Не по дням мужал, а по часам.
Что венцы терновые, что троны,
Что толпы разгорячённой гам!

Что над морем голубым ветрила,
Что над снастью нежная волна,
Что любовь твоя, коль ты любила.
И любила именно меня!

У меня в груди такая сила
— Множится она день ото дня-,
Что все беды, подлости простил я.
Коль виновен- грешника- меня

Не судите. Не об этом речи:
Я принадлежу грядущим дням.
И, сквозь звёзды вглядываясь в вечность,
Я своей удачи не отдам.

Хоть сожгите на костре высоком,
Хоть в застенках мучайте кнутом-
Рукоположён по воле рока
Я в поэты. И поэт во всём.

Это только глупые Исавы
Продают высокую судьбу.
А у нас есть перья, пули, сабли
И одно заветное табу:

Я, навеки в этот мир влюблённый,
Следую заветам и мечтам.
Всё отдам: и славу, и корону.
Только первородства не отдам.
***
Семь громов прогремело над нами,
В семь завес прошумели дожди.
Над землею дожди пробегали,
Над землею шумели дожди.

Затихали и снова стегали
Водной плетью уснувшую твердь.
А грома над землею шагали,
А грома продолжали греметь.

Разноцветная радуги дрожь
В небесах, а казалось догонят
В тёмных тучах копившийся дождь,
В старых дуплах заснувшие громы.
***
Моление о Челябинске

О боже, сей город туманов и труб
До щепки, до камня мне дорог и люб.
О боже, сей город, но всуе слова.
Он будет, как поезд в ночи, наплывать.
И он заполонит, и он вознесёт,
И он околдует, и он же спасёт
О боже, сей город, но к чёрту слова.
А мне б перед ним на колени вставать
О боже, сей город- не голос, а крик-,
Что к склонам уральским по- зверьи приник.
Он — память, он — юность и он же — любовь.
Чарует как прежде, волнует мне кровь.
Весь в копоти, гари и звездной пыли,
Его через юность свою пронесли.
К нему возвращаться, его поминать,
До смертушки самой его почитать.
***
Пусть, пусть, пусть
Будет так, как есть.
Грусть, грусть, грусть
У меня вот здесь

Где душа живёт,
Где горячий ток.
А душа поёт:
«Есть на свете бог».

А душа в крови,
Но нежна печаль.
Так и жить в любви,
Как велела даль.

Как и бог велел,
Приходи во сне
Я тебя жалел-
Вдруг приснишься мне.
***
Ну не нравится мне авангард.
Не по разуму соль авангарда
Ну, а мы, мой продвинутый брат,
В арьегарде?
***
Сжёг стихи свои поэт-
Уходя, гасите свет.

***
Чем-нибудь да заплатим за хамство.
Обязательно. Чем-нибудь.
Мне из странствий да в новое странствие:
То ль земной, то ль небесный мне путь.

Я плачу золотою валютой.
Не скажу, что несметна казна.
Наплевать. Для того ведь и утро,
Чтоб в полнеба горела вина.

Чтоб, оплёванный и недалёкий,
Всё равно ушагал далеко
По каким-то несбывшимся строкам,
Утончённей, чем шифр рококо.
***
Метафорой мир толкаю,
Как будто поэзия- ралли.
Ведь я- не дурак, понимаю:
Развитие идёт по спирали.

Но видим мы только прямую,
Где белая пыль да Эол.
Да девочку глухонемую,
Которую я произвёл

В принцессы, но жесты и знаки
Пора менять на слова.
И сверху все Зодиаки
Мне шепчут: «Ну, ты- голова»

И девочку эту немую
И глухо- за руку повёл.
Я в мире всё зарифмую.
Ты веришь хоть в это Эол?

И всё не пустая затея:
Она цветёт, как пион.
И я оживил Галатею,
Как новый Пигмалион.

Теперь хрустальные своды
Дробит золотая вода.
И ночь разьедает, как сода,
Всё светлое и без следа.

Исчезнут во мраке и кущи
Когда-то зелёных лесов,
И облак по небу бегущий.
Средь всех часовых поясов

Воздам похвалу пространству,
Что льётся потоком миль.
Учёный- физик в прострации,
Но я и его умыл.

И вот, выходя в дорогу
И веря в конец пути,
Я знаю: метафор- много,
Но как мне свою найти?

Ведь миг попирает вечность.
А вечность- не тот же ли миг?
Поэт подпирает млечность.
И этим лишь он и велик.
***
А после смерти слава слаще.
Как поздне яблоко она-
В ней чувств избыточных, горячих
Совсем нам мера не дана.

Она — строга, она — печальна,
Она — возвышенна всегда.
Себе лишь равен стих опальный,
Пробившийся через года,

Как сквозь асфальт травы былинка-
Раздроблен зеленью асфальт.
И в этом мрачном поединке
В последнем соло льётся альт.

И говорим себе мы с грустью:
Здесь нет докучной мишуры.
Осталась чистота искусства,
Осталось таинство игры.
***
А Карфаген не должен пасть.
Не должен милый принц жениться.
Он должен горевать и клясть-
Журавль ведь выше, чем синица.

Вода должна струиться, течь,
А лёд- синоптика оплошность.
Рубить железо должен меч,
Что под железом- тоже можно.

Должна ладья по ветру плыть.
И раздувать свой белый парус.
Красотка ветреною слыть-
Быть ветреной хотя бы малость.

Должно нам пламя руки жечь,
Любовь же- обжигает губы.
Над алебастром нежным плеч
Должны довлеть похода трубы.

Так пусть же славится война-
Ребят невыросших игрушка.
Всегда ведь рядом тишина
И голос промолчавшей пушки.

Зима- затем она зима.
Что за зимою- голос лета.
Рассветной сини терема
Ночными звёздами воспеты.

И не лаская чьих-то рук
Прожить на свете всё же можно.
Есть слово «враг», есть слово «друг»,
Ещё есть слово «невозможно».

Ещё есть слово «никогда» —
Приходят к нам слова какие!
И есть рассветная звезда,
Что тает в солнечной стихии.
***
Колебания небу
И душе вопреки.
Всё, чем был я и не был.
Не чурался руки

Вражьей, друга тем паче
Я всегда находил
И не требовал сдачи:
Хризолит и берилл.

И у аквамарина
Тишины я просил.
И путями любыми
В Поднебесье спешил.

Ошивался у самой
Широчайшей тоски.
И с рекою упрямой
Мановеньем руки

Управлялся. Лишь звёздам
Свой докладывал путь.
И не прятал я слёзы
И на женскую грудь

Упадая, хмелел я
От любви без вина.
Выше синего неба
Мне когда-то одна

Стала- или не стала
Я и сам не пойму.
Лишь молочность опала,
Изумруда волну

Почитая, смелел я
И, смелея, не пел:
И какое мне дело,
Если что не успел.

Останавливал взглядом
Птицу в небе, звезду.
И одну лишь награду
Почитал на роду.

И остались мне вёсны
И осенние дни.
И осталось мне просо,
Маков ярких огни.

И осталось мне лето,
Первоцвет, огнецвет.
И до самой до смерти
Сладу господу нет

И со мною и с силой
Огнецветной моей,
Меня зори вспоили,
Синеоких коней

Мне Россия седлала,
Каждый тополь мне- кмет.
Бирюзы и опала
Чище камушка нет.
***
Любовь- во благо и печаль- во благо,
Тревожной криптограммой- Орион.
И терпит всё безропотно бумага,
Любой дурацкой мысли в унисон.

И радуется вешнему покою
Эрозией обьятая земля.
И есть ли для неё словарь толковый?
Что скажет лепесток календаря?

Печальный вижу сон. Все сны печальны,
По сути. Лишь кусочек бытия,
Задуманный иным первоначально,
И, что-то несвершенное тая,

Ласкает нас неведомою негой.
Мы перед ним безропотны, тихи.
И ни о чём не скажет сонник снега.
И эти- ни о чём, по случаю- стихи.
***
Семена твоих взглядов в благодатную почву ложатся,
Прорастает из них сомнение: почему?
Ну, что ж, во всяком случае рано стреляться,
Но поздно уже оставаться всегда одному.

И твой локон, русый и милый, качается прямо в сердце,
Задевая его каждым своим завитком.
Так зачем сомневаться: во благо ли встреча
И смотреть на тебя, минуя взгляды, тайком.

Прорастает во мне желание встречи
И разная ей подобная чепуха.
И тает, и тает во мне недоверия глетчер,
И мои к твоим стремятся уже облака.

И сердце уже изранено каждым взглядом,
Щупают взгляды небо с тоской: спасения нет.
И, как маленький ребёнок, жмурясь, шепчу я: «Не надо»,
Но сладкая боль пронзает мне сердце в ответ.
***
Над верою моей рождается печаль:
Как втиснуть в узкий день огромность мира?
Скорей, скорее в ночь, беспечный мой, отчаль
И не купись на ангельскую лиру!

Скорей, скорей огонь возьми в свою ладонь,
И оживляй его своим дыханьем.
Забудь, что было днём, забудь, что было днём-
Не выше ли его ночная тайна?

Над городом моим в небесных тростниках
Летит луна, как огненная цапля.
И звёзды, как пунктир ночного дневника-
Средь темноты мерцающие капли

Не нанеси урон дневному рубежу,
Не вспоминай про день, его заботы.
Я никому про ночь, клянусь, не расскажу-
Фантазии немеркнущие соты.
***
Кредо твоих фиаловых губ-
Дорог и люб.
Кредо твоих распахнутых рук-
Счастия круг.
Кредо твоих сияющих глаз-
Только сейчас.
Кредо твоих агатовых ног-
Вот он- мой бог.
Там он таинственно чудный цветок-
Нежен и строг.
Не сожалея! — вся хороша! —
Жаждет душа.
Сердце бушует, как в мае метель-
Милая, верь.
Неба дороги, земные пути-
Вместе летим.
Будет прекрасен этот полёт-
Солнце встаёт.
Солнце огромное плещет в груди-
Милая, жди.
Каждому стуку наших сердец-
Звёздный венец.
И, поверяя счастьем свой путь,
Милая, будь.
***
Мера длины поглощается мерою света,
Центнера три забот висят на моих плечах
Ночь на день налагает своё безупречное вето,
Частично день идёт кое-где, при свечах.

Все мадонны, взрослея, уходят в путаны,
Все путаны, в конечном итоге, вершат повсеместно мораль.
Все декабри, январи, феврали хрустят под ногами,
Но даже этого грешного хруста не жаль.

О господи, в чём виноваты мы все пред тобою?
И какова сентенции этой мораль?
Неужто всё небо в апрелях во всех голубое.
И сердце сжимает в любом из мартов печаль?

Да, вы правы: мы все потихоньку доходим до ручки.
Под тяжестью всех уколов, насмешек, обид.
Между добром и злом не яственна очень разлучка.
Эта тончайшая грань и есть и совесть, и стыд.

Но всё равно потихоньку мужают все вёсны,
Все феврали проползают сквозь щелочки в март.
И не поймёшь: не то рано, ещё, не то уже поздно.
И по ветру летит колода разбитая карт

Не то растаявших дней, сифонящих острой жалью,
Не то несбывшихся, канувших в Лету потерь.
И застит не суета сует- суета обычная- дали,
В которые верить приходится даже теперь.

Потом тем более. Дней позвонки считая,
Вправляя их и слушая радостный хруст.
И не то живя, и не то не живя- обитая,
Помня лишь то, что когда-то тебя наизусть

Заставили помнить: присягу, что должен дневальный
И что не должен дежурный по роте, тем паче начкар1.
И в груде пёстрой событий этих обвальных
Зияют, как вспышка, бемоль, диез и бекар.

1 — начальник караула
***
Августовские любовники лежат, пересыпаны хмелем,
Перевиты цветами,
Полные той тяжестью наслаждения,
Которая даётся лишь зрелой страсти.
Они слышат щебет звёзд,
Крики ветра, паденье яблок,
Их мирозданье полно с краями,
Как чан с бродящей насыщенной брагой.
Они ощущают запахи ветра,
Стрелы, дождей, сырое дыханье туманов.
Августовские любовники лежат,
Уткнувшись плечом в плечо,
Ощущая свою наготу
И наготу юного сильного мира,
Чьей частицей, в общем-то, они и являются
И у них странные желания появляются:
Увидеть Марс, походить по Луне
А как там на дне морском?
И много вопросов о разном другом.
Им можно: они- августовские любовники.
***
Светила сгорали средь мрака,
Сто раз обновлялась земля.
И хрупкие тонкие злаки,
О свете и зное моля,

Тянулись к высокому небу,
К короткоживущей звезде,
Что «солнцем» мы звали издревле.
И славим всегда и везде.

Сменялись эпохи и эры,
И ящер пером обрастал.
На сушу стремилися звери
И тот, кто икринки метал,

Уже из скорлуп вылуплялся,
И даже рождался живьём.
Муфлоны, трубящие басом,
Стелились над первым жнивьём.

Средь этой красы первозданной,
Ища и еду и ночлег
Скитался по джунглям веками
Творенья венец- человек.

«Ещё не написаны Вертер»,
Ромео, Джульетта, Тристан.
Ещё он, спасаясь от смерти,
Не слишком-то верит мечтам.

Ещё он не Рембрандт- рисует
На скалах, в пещерах углём
Ещё он не Гёте- тоскует
О вечности; молний излом-

Он обожествляет и Фидий
Таится в угрюмом зверьке,
И всё, что он слышал и видел,
В своей первобытной тоске

Он запечатлеет и в звуках,
И в охре, и в глины кусках.
И проблеском первой науки-
Осмыслить извечный свой страх

Попытка, из темени — к свету,
Вперёд- к небоскрёбам, к мостам,
В неведомый космос полётам,
К ещё непрожитым векам!

Скитаясь, плутая во мраке-
Средь жизни стеблей стебелёк-
По тайным неведомым знакам
Средь тысяч неверных дорог

Восходит по древу он жизни,
К вершине, к вершине самой.
Когда-то комочек лишь слизи,
Качаемый мутной волной.

Когда-то всего звероящер-
Мелькают девон, мезозой.
И вот уже прямоходящий,
Упёрся он в землю стопой.

И вот уже взял он дубину,
И вот уже лук изобрёл.
Обрёл он сознанье и имя,
Среди городов он и сёл

Торговец, пастух, землепашец,
Творец пирамид и плотин.
Но старше, и старше, и старше,
Сильней и сильней исполин.

Но где же предел его роста-
Быть может, начало конца?
И лишь равнодушные звёзды.
Спокойны к делам храбреца:

Всё это случалось и раньше
На сушах случайных планет.
Восторг созиданья, а дальше
Итог эволюции — смерть.

Так было. Так было и будет:
Средь вихрей, пылающих звёзд
Глядят в Мироздание люди,
Решая извечный вопрос.
***
Позлащённые купола.
Рифма рифму и родила.
Позабытые- всех миров
Ненадёжный вполне покров.
Сомне- ваешься- уезжай,
Оставляя себя на чай,
На улыбку, на горький смех,
На мыслишку: «Один из тех».
Не из тех, кого я не встретил.
По- иному: один из этих.
Эта горняя высота.
На обычности дух- клевета
Нет ведь низкого без высот.
Верно также наоборот.
И песчинка родной земли-
Незабвенные корабли,
Что уносят в далёкий край.
Тот на память простую пай,
Что даётся любому из-
Окончанье его- карниз,
Мостовая; лягушкой тел
Кто с карниза того не летел.
Встречь- протест души- мостовой,
Торжествуя пока живой.
Вот и встреча, чужая земля,
Этой временем муки не для.
И вломившись не в этот свет
И- найдя ли? — себе ответ
На морокою из морок
Всех вопросом измучивший бог:
Существует ли? — если нет
Для чего тот и этот свет.
И летят на помин души
Небоскрёбов чужих этажи,
Усмехается Бруклинский мост,
Проплывая по курсу «ост».
Усмехаются корабли
И на кромке самой зари
Ангел белый, чище чем снег
Принимает смирение век
Понимает смирение рта
Слаще миро- была б клевета.
Слаще правды- любой навет.
После смерти- смирения нет.
Тот же колокол, тот же бунт,
Та же правда и тот же шут.
Злоязыкого правда рта
Не постыдная ль клевета.
Для других? — для себя же нет.
Что изменит банальная смерть?
Даже в смерти банален слог.
Пожинай свою истину бог.
Тот же в жизни, и тот же в смерть
Поубавившая на треть
Спеси, смеха- трепещет душа.
Или чем-то другим глуша
Вопль отчаяния, уход-
Никогда уже не соврёт.
Скажем проще: изменит суть
Ну а где же громовое: будь.
Ну а где же творящее- стань.
Или смерти обычная дань
Изменение сути, слов,
Всей фонетики, вся любовь
Разменялась на новый слог.
Дай ответ, если можно- бог.
Все ответы на той стороне
Эхо ночи ответствует мне
Все ответы получишь потом.
Отвечает мне эхо ртом
Скал, ущелий, оврагов, рвов
После смерти и вся любовь
Весь веками накопленный пыл-
Понимает тот, кто любил
А не понявший- не поймёт.
В поцелуе сгорающий рот.
Мукой неба, отрадой земли
Через ночь плывут корабли.
А на них не один Харон.
Тьма Харонов- поёт Эон
Аонид излюбленный край-
Остановка последняя: рай.
Предпоследняя верно: ад
Каждый будет знакомству рад.
С чуждой сутью, чужим огнём.
Ну а дальше: шуми Эон.
Дальше, дальше, иному встречь.
Где совсем по-иному речь.
Обозначит иную суть
Не для всех предначертанный путь.
И желанный не всем; не для всех,
Как купи; на горящий грех.
Или правильней — купина;.
Весь синтаксис — не для меня.
Вся фонетика, высший смысл
Для души непонятных числ.
Звезд, созвездий, иных миров,
Не разгаданных мною снов,
Яви, понятой мной не так,
Умирающей на устах
Правдой- правда- не та же ли ложь?
А иного- не предположь.
Всё иное- иному; иной
Не моею совсем виной.
А иная- иная и есть
Недоступная сердцу взвесь.
Слово чуждое мне, фантом,
Не моим изречённое ртом.
***
Золотая джонка

По простору жёлтого Меконга,
Где рыбёшку ловит ребятня,
Джонка, джонка, золотая джонка
Вся из пены синего огня.

И вьетнамка с чёрными глазами
И пушистой чёрною косой.
Смотрит, смотрит на тебя часами,
Просто смотрит, смотрит- вот и всё.

Пусть не знает: чья же это джонка.
Да и ждёт, наверно, не меня.
По простору жёлтого Меконга,
Мешковинным парусом звеня,

Проплывает чудо расписное,
Приподняв высокую корму.
Над Меконга желтою волною
Поплыву в родную сторону.

Там- то встретит девушка другая.
Да такая: лучше и нельзя.
Для меня её коса тугая
И её красивые глаза

И раскинет руки для свиданья,
Забредёт в высокую волну.
Поскорее девушку отдай мне,
А не то от горя утону

Потому и парус мешковинный,
Потому и быстрая волна,
Чтобы встретить поскорей дивчину,
Чтобы не забыла про меня

По простору жёлтого Меконга,
Где рыбёшку ловит ребятня,
Джонка, джонка, золотая джонка
Вся из пены синего огня.
***
Путём генной мутации
Мы получим летающие акации.
Путём генной инженерии
Мы получим человека- машинерию.
***
Вся рассыпаяся на брызги,
И камешки и тишину.
Вся рассыпаяся на искры,
На радуги, волна волну

Пронзает в блеске изумрудов,
В сияньи пенно- голубом.
Как будто с синевой сосуды
Вдруг опрокинулись вверх дном.
***
Приснись в каком-нибудь апреле.
Ты, не приснившаяся в мае.
Уже листва поднаторела
Плескаться в стекла птичьей стаей.

Уже расправили бутоны
Подснежники с фольгой хрустящей.
Уже закат свои неоны
Не дарит девочке грустящей.

Уже и птиц с небес сдувает
Какой-то выходкой фривольной.
И только мысль: «Так не бывает»
Под сердцем делает вдруг больно.
***
Ибо то, что казалось землею,
Оказалось совсем не землей.
Ибо двое не больше чем трое,
Даже если один удалой.

Ибо вечность сияет как темя,
Догоревшего в темени дня.
Ибо время- конечно же, время!
Остается еще для меня.

Ибо синие неба суглинки,
То закат, то рассвет подожжет.
Ибо вечность рисует картинку,
На которой ничто не течет.

Все застыло: сияет как сахар
Улетевшего неба гряда.
И не ведают отроки страха,
Не течет ледяная вода.
***
Возле божьего храма
Хорошо подают.
И толпою упрямой
Бедолаги встают.

Просят денег на пищу,
На табак, на вино.
Если голый и нищий,
То тебе все равно.

Если ты в этой жизни
Сирота сиротой,
Не поможет всевышний —
Это номер пустой.

Может в новом рожденье
Будешь счастлив, богат
На успех, озаренье
И на радости, брат.

Время лечит все раны —
Так у нас говорят.
Всяких бед ветераны
Возле храма стоят.

То снежочек на плечи
То дождинки, то зной.
Время раны не лечит —
У судьбы выходной.

Надо жить в этой жизни,
Пить отраву, вино.
Пусть простит нас всевышний —
Мы простили давно.

Чет или нечет иль славу
И сует суету
В этой жизни корявой
Встретим мы как мечту.

В догорающих свечах
Догорает судьба.
Пусть окутает вечность
И меня, и тебя.
***
Сентябрь окрашен красками победы:
Багрянец, золото, вскипающая медь.
Как хорошо уйти, совсем не ведать
Что рядом милосерднейшая смерть.

Природа гаснет, замирают звуки,
Мир наполняет звоном тишина.
Как хороша печаль перед разлукой,
И как сладка небывшая вина.
***
Он был Высоцким. Этим сказано
Пожалуй все. О, никогда
Поэту песня не обязана
Тьме не обязана звезда.

Он был Высоцким. Полночь, вьюга,
В стаканах красное вино.
О, возлюби за это друга,
За все, что было так давно.

Он был живой. Планета пела
И слушала магнитофон.
За все, что напрочь улетело,
За все, чем был когда-то он.

За все, чем будет. Время вечно
Прискорбно тленна тишина.
Идет Володя в бесконечность,
Поет гитарная струна.
***
У бога нет черновиков —
Все набело, как гений пишет
Плывут стихи из тьмы веков,
Но их почти никто не слышит.

И нет забвения веков,
И ничего не пропадает
И в небе дышится легко,
Но кто из нас об этом знает?

А сор-невелика потеря! —
Добычей станет графоманов.
Но есть стихи во тьме неверья,
Среди корысти и обмана.

Мы после говорим: Есенин,
Тарковский, Тютчев, Заболоцкий.
А это — в лучшие мгновенья
Бог вещный, явственный и плотский.
***
Уснул в сентябре
проснулся в апреле.
Всюду ручьи, капель
Красота!
Но все ж человек,
не медведь.
***
Уж сотый номер вышел «Берегов».
Жизнь не стоит, а все куда-то катится
Дай бог нам славы, и дай бог стихов.
И что-то может быть еще останется.

И это тоже очень хорошо.
Хоть в тоне может несколько приподнятом
И бог стихов на цыпочках прошел,
Свечу задул и стало тихо в комнате.

Эрот, стрелу пуская на «авось»,
Пронзит вам грудь. Услуга за услугу! —
Мы будем сочинять и вкривь и вкось,
И посвящать подруге или другу.

И, может быть, какою-то строкой
Случайною, зацепимся за вечность.
Хотя нам вечность, гаерам, на кой?
Зачем нам, голодранцам, бесконечность?
***
Я бога не прошу о смерти,
О счастье тоже не прошу.
И в суп, сварганенный по смете
Я хлеб свой горестно крошу.
***
Ретроспективный взгляд на 1920 год
Красная конница мчится,
Белую конницу рубит.
Ленин в Кремле матерится,
Арманд Инессу голубит.

Голод, повсюду испанка,
Губит тифозная вошь.
На стенах панского замка
Лозунг: «Варшаву даешь!»

Видишь, прогнулась эпоха
Перед бесчинством ЧК
Быть спекулянтом — неплохо,
Честным — свалять дурака.

Это и наши ведь судьбы
В давнем решались году.
И присудили нам судьи
Красные флаг и звезду.

***
Когда–нибудь будем довольны.
Трудами, пройденным путем,
В печали пробитою штольней,
Куда-нибудь дальше пойдем.

Пойдем мы все дальше и дальше,
Пока не седа голова
Покамест ложатся без фальши
И строго, и точно слова.
***
Пять–шесть отроковиц, два-три седых как луни
Стихи и проза- сердцу оберег.
И в тишине отчалил в полнолунье
В неведомое плаванье «Ковчег».

Семь чистых пар, и семь же пар нечистых
У всех в задумках гнутая строка,
То ль ангелы они, то ль аферисты
То ль жить собрались целые века.

Неясно мне, тревожно мне; мычанье
Скота и воркованье голубиц
Они свои надежды и печали
Тебе отдали, белоснежный лист.

Когда-то плот причалит к Арарату!
Курчавый и библейский виноград
Зазеленеет с молодым азартом,
Маслинам спелым каждый будет рад.

Пока ж плывут и путь их нескончаем.
У всех в задумках гнутая строка.
И в бирюзовом небе, не скучая,
Летят белее ваты облака.
***
Приходит пусть все с опозданьем.
Особенно поздно любовь.
Тревоги, печали, желанья,
Тяжелая плещется кровь

В бунтующих жилах. Видали.
Горячая страсть какова!
А что там писал о Натальи
Сергеич, какие слова

Нашел? — Ведь находят же люди!
От века вот так суждено:
Одних никогда не убудет,
Другим ничего не дано.
***
Что каяться в грехах? Приходит поздно
Раскаянье. Всех участь такова:
Высокий небосвод в тяжелых звездах
Меняя на никчемные слова.

Молиться то ль пророку, то ли хаму-
От века это многим суждено.
И рушатся сияющие храмы,
И пенится с отравою вино.
***
Осенние листья летели
Ковром на озябшую твердь.
В поникшем саду иммортели
Еще продолжали гореть.

К походу готовились птицы-
Лететь им еще на юга.
И жизнь продолжала мне сниться,
Блошиные эти бега:

Искать себе пищи и крова,
Искать себе счастья и слез-
Всегда заморочки с любовью,
Всегда это трудный вопрос.

Шугой уж створожились реки,
Подернулись лужи ледком.
Обыденно так все навеки,
И каждый ведь с этим знаком.

За осенью следуют зимы,
Приходят на срок холода.
И стих, бесконечно любимый,
Рождался во мне иногда.

И я благодарен был Богу
За этот немыслимый дар-
Как мало и как это много
Тому, кто от жизни устал!

И я благодарен навеки
Всему, что уйдет без следа,
За то, что закроют мне веки,
За то, что горела звезда.

Моя, пусть не яркая очень,
Но все же горела она.
А то, что был в песнях не точен,
В том каюсь, моя лишь вина.
***
Интересно: как получается:
Жизнь моя кому-то нужна.
Кто-то так же на свете мается
Этот кто-то, точней она.

На кофейной гадает гуще,
На ромашках, эт сетера.
Может счастье и мне отпущено,
И толику его ветра

Занесут и в мою берлогу,
В мой монашеский строгий скит
Мне и надо его немного,
Чтоб в балансе потерь, обид

Положительным стало сальдо,
От улыбки ее шальной
Мне и надо немного, надо.
Но у Бога, видать, выходной.
***
Какое дело до небывших?
Какое дело до непевших?
Бог-знаю точно-наша крыша,
В опале бывших, но не севших.

Поныне власти нас не любят,
И душат не петлей- молчаньем.
Рукой железною голубят,
Пустых насмешкой обещаний.

Ну что ж, мы это заслужили,
Плевки, как ордена мы носим,
И так до самой до могилы.
Взгляни на небо. Дождик. Осень.
***
Уж такая страна Россия:
Не объять в ширину и в длину.
Только нас ни о чем не спросили
Зубы сжавши, идем ко дну.

Одиночество-вот наше знамя,
Обреченных, отчаянных бунт.
А за нами и взрывы, и пламя:
Отступая, родимое жгут,

Чтоб врагу не досталось ни крохи.
Что поделать: страна велика!
Из Америки-символ эпохи-
Факел медный вздымает рука.

Но грозить нам войною напрасно:
Мы привыкли всегда воевать.
Даже Гудвин, великий, ужасный,
Не сумеет уже напугать.

В остальном: прозябаем и крохи
С президентского ловим стола.
То ли нам хорошо, то и плохо.
Вот такие, дружище, дела.

Все равно: хвост держу пистолетом.
Я ль не русский, крепка моя стать.
Похвала прозвучала б наветом,
А навету хвалой не звучать.
***
Я буду калифом на час.
Но мне будет много и это.
Кометой на небе зажглась
Судьба непутевых поэтов,

Бродячих артистов, шутов,
И вдребезги пьяных паяцев.
И спросит вдруг Воланд: «Ты кто?» —
Не надо вопросов бояться.

Тем более искренних, в лоб.
Такими ж должны быть ответы.
Но сам я не знаю: я-кто?
Нескромно назваться поэтом.
***
Обиду врагов перетерпим:
Хорошими всем быть нельзя.
Но что же нам делать, Евтерпа,
Когда недовольны друзья?

И надо бы взять их за руки,
И все им, как есть объяснить,
Но вот понимаешь, в чем штука:
Ведь рвется суждения нить.

И все так легко и несвязно,
Все так неподвластно уму.
С врагом объясняться согласен-
Что другу сказать моему?
***
Как птицы взмыли- наши души
В простор, где ночь и тишина.
И в темноты саду нескушном
Хватало радости сполна.

Сидели мы в мерцанье звездном,
Сияла словно таз луна.
И были наши мысли розны,
И слиты наши имена.
***
Все мы в этом миру одиночки,
Ищем денег, не ищем слова.
Как стреляют неистово почки,
Распускается клейко листва.
***
Должно ли это повториться:
Ночная измороcь, рассвет?
Должно ли это повториться,
За много-много тысяч лет?

Должно ли это повториться,
К щеке прильнувшая щека?
Должно ли это повториться
Через века, через века?

Должно ли это повторится:
Горящий счастьем женский взгляд,
Иль ничему уже не сбыться
Как много-много лет назад?
***
Особенно когда еще начало,
Любовь благоуханна и свежа.
И лодки бьются в темные причалы,
И грани лун острей, чем у ножа.

Пока еще намеки, недомолвки,
Пока еще мечтаниям простор.
И ходишь и счастливый, и неловкий
Несешь какой подумать стыдно вздор.

Хоть это все со временем утихнет,
Войдет в какие надо берега.
Но будет с придыханием, с артиклем
Тех дней навеки память дорога.
***
Когда рождаются мужчины
Расскажут вам и щит, и меч
Когда рождаются мужчины
То знают миги битв и сеч/

Но и тогда они рождаются,
Когда на улице весна.
Со взглядом чутким взгляд встречается
И сердце вдрогнет вдруг: «Она!»
***
Съев котлету де-валяй
Ты сексуальность проявляй
***
Наверное, так было надо:
Зеркальные снились нам сны:
Искрящий поток водопада,
Хрустальное соло весны.

Наверное, так было надо:
Блуждая в потемках, средь тьмы
К печали своей и досаде
Друг друга не встретили мы.

Но сны до сих пор еще снятся,
Смущая сердца и умы.
И благо для нас, может статься,
Иллюзия, полная тьмы.
***
В угоду небесам уходят песни,
Неповторимые умолкли голоса.
А не было их чище и чудесней,
Весомей на божественных весах.

Теперь полна вселенная покоя,
Молчат пустыни, горы и леса.
Принять неговорение легко ли?
Неповторимые умолкли голоса.
***
Надо ставить задачи высокие,
Достижимые только в мечтах.
Пусть как Аргусы млеют стоокие
О возвышенно-вечном грустя.

Пусть мечтой упиваются дальнею,
Пусть плывут в вересковые сны,
Невозможные, злые, опальные,
Неподвластные чарам весны.
***
Четвертый год живу я в городе
Прекрасен город Кустанай
Пускай ушла навеки молодость-
Подарок лучший от Данай.

Но есть еще в запасе старость,
Но есть еще в запасе смерть-
Чтоб не испытывая жалость,
Душой покинуть эту твердь!
***
Мир полон света, полон тьмы,
И вдохновения, и гнева
Вот потому так любим мы
Его прекрасные посевы.

По свету белому идем,
Что ищем -то мы и обрящем
И мир дарит цветным дождем,
И снегом белым, настоящим.
***
Будет ветрено, будет студено,
Будет литься ручьями вода.
И среди бесконечных бессонниц
Бесконечные спят города.

Будут таять ночные снежинки
Фонари будут в полночь лететь
В запотевшие стекла машины
Будешь ты безучастно глядеть.

Но тогда кто такие, откуда,
На какой мы родились звезде?
Есть лишь ты –молчаливое чудо,
Дождь, кипящий на темной воде.
***
Хочется тряхнуть стариной,
Выбить ровно сотню из ста
Чтобы у тебя за спиной
Говорили: «Мастер. Уста»

Хочется влюбляться, влюблять,
Хочется веселья пурги.
Хочется стихами в тетрадь
То, что утаил от других.

И когда вдруг грянет хорал
Настоящей самой весны.
Вдруг родится песни коралл
Потечет в заветные сны.

А покамест будем пить чай
И стихи по кругу читать
Выручай, Пегас, выручай!
То ль себе, то ль богу шептать.
***
«Когда б вы знали, из какого «сюра»,
Растут стихи, не ведая стыда».
***
Голова моя пуста
Точно сети
Тьма за окнами густа
Дождь и ветер.

Тьма за окнами густа
Всюду слякоть
Мне сегодня неспроста
Надо плакать.

Счастье сплыло, точно лед
Где-то в марте
А судьба моя все врет
Брешут карты.

Лишь осталась дама «пик»
Мне на счастье
Лишь одно «Аллах велик»
Хоть отчасти.

Утешает. Все равно
Это-малость.
Ветка бьет в мое окно
Ветра шалость.
***
Когда потечет с небес ледяная вода,
Железные птицы к гранитному небу взовьются.
Пчелиные соты откроют свои города,
Платя и дождям, и ветрам неизбежность своих контрибуций.

И кто-то родится чугунный и грозный на свет,
Младенцев и синь для утробы своей поглощая.
А Муза уходит дорогой комет и планет,
Как Дева Мария младенца от смерти спасая.
***
Хотя был мал он, да удал
Но вынесли ногами в двери.
Минздрав его предупреждал,
Он зря Минздраву не поверил.

Теперь дымит он в небесах
Везувий словно или Этна
Нирвана, гурий голоса,
Горит в руке бычок заветный.
***
Года бегут, года бегут
Почти как стук колес об рельсы.
Тебе капут, тебе капут
Поют — их песне не доверься.

Лишь пустишь все на самотек-
И в самом деле будет амба!
А ведь кому-то невдомек,
Как молодят хореи, ямбы.
***
Как можешь ты касаться сердцем ямба,
Как можешь ты к хорею ревновать!
Прекрасная поэзия упряма,
Она заставит каждого страдать.

И все пройти круги заставит ада
И впасть потом в ничтожество, во тьму
Но просияет искренне досада
И похвала не сердцу, а уму.
***
Набегала волнами
То правда, то ложь
И порой временами
Казалось: ты-вошь.

Но за смутными днями
Дни надежд и тревог
И тогда временами
Казалось: ты — бог.

Что играет на флейте
Средь густого огня
Но два полюса эти
Не вмещали меня.

Был я шире и выше
Был я проще, добрей
Как снежок, что на крыши
Падал средь декабрей.

Непростая ведь штука
Этот свет, эта грязь
И меня на поруки
Брали птицы, смеясь.

И сиянья был полон
Небосвод голубой
И всесильный как Воланд
Был я только собой.

И тобой лишь отчасти
Да и то, не всегда,
Потому что от счастья
Не спасает беда.

Не спасает от света
От сиреневой тьмы,
Налагающей вето
На любые умы.
***
Семь дней составили неделю
Семь дней прожитых наобум
То в ожидании метели,
То в ожиданье свежих дум.

И ночь была, и были грезы
Была беседа и арак.
Но что-то было все похоже,
Но что-то было и не так.

Но все равно конец недели
И долгожданный выходной
И ночь, и сон, и рев метели
Во сне за тоненькой стеной.
***
Зашифрована жизнь. Криптограммы
Золотых среди темени звезд.
Телеграммы летят, телеграммы
Через вест, через норд, через ост.

Что там сказано в этом посланье
Чью нам ночь предсказала судьбу?
Миллионы годов между нами,
Миллионы железных табу!

Но морзянкой в ночи, телеграммой
Океаны мерцающих звезд.
И доносит до сердца посланье
Даже зюйд, даже норд, даже ост.
***
Меж снами и явью закопаны клады стихов,
Меж снами и явью богатейшие ждут нас уловы.
Там бродит одна, неприкаяна бродит любовь
Там ткется парчи золотая, как осень, основа.

И ты улови этот самый коротенький миг,
Сумей записать, не усни, не забудь -ведь не вспомнить.
Стих -тот же меж снами и явью забытый дневник
Такой искрометный, и нежный такой, и нескромный.
***
Лето пришло-прошло
Осень придет-пройдет
Ветер всему назло
Пыль столетий метет.

Шепчет столетним дубам
Вечности имена
Чьим-то подскажет губам,
Что не имеет дна.

Зиять чему сквозь века
Как ран смертельных распах
Плыть чему, как река,
Брызжа водой на швах.

И все равно не успеть
Запомнить все имена
Когда закружится смерть
А ты будешь думать: весна.

Когда налетевший снег
Посеребрит виски
Когда на губах твоих –смех,
А сердце полно тоски.

Когда завоет струна,
Прежде чем замолчать
На ночь, что вечно юна,
Ляжет луны печать.

И это уже конец
Последний сказанный слог
И гасит уже светец
Все знающий в мире Бог.
***
Если ты пуст, пуст.
Если ты стар, вял.
Если ты только куст,
Ягодой поздней ал.

Если ты мох, мох.
Стылой земли лишай.
Как бы ты ни был плох,
Жить другим не мешай.

И поднимайся сам
— Ягель, валежник, куст-
К праздничным летним снам,
К улыбке радостной уст.
***
Зима окончилась. Зима.
Афиша обьявленья лета.
Нас сводит медленно с ума.
По правде, и не только это.

Нас сводит медленно с ума
Мысль: подросли еще девчонки,
Укоротилися юбчонки
И полны света терема.

И год растает. Рафинад
Зимы средь зноя нам не ведом.
А дождь идет и под и над.
И заливает все соседям.

Неведомая высота
Поддерживает в небе тучи.
И запредельная мечта.
На землю падали бы лучше.

Они и падают дождем,
Траву сухую в пыль вминая.
А мы немного подождем:
Авось придет пора иная.

И будем рады холодам,
Как рады невозбранно зною.
Ушедшим канувшим годам.
Не ставим прошлое виною.

Пускай проходят. Отцветут
Как эта красная калина.
Дожди по всей земле идут.
Сейчас. Навеки. И отныне.
***
Еще Одиссею закрыты дороги к Итаке,
Еще Пенелопа гадает на черной воде!
Еще режиссеры не знают о сути спектакля,
Но сам он назвался: никто и добавим: нигде.

И в сей пустоте прорастают к Итаке дороги
И в хаосе этом горит возвращенья звезда.
Но просто молчат ко всему равнодушные боги
И тают, как свечи, как стрелы в полете, года.
***
На улице ветер, на улице дождь.
И тума хурдяпит копытлую дзожь.
***
Сияло небо непорочной
Такой лазурью голубой.
И девствен был души подстрочник.
И пел наивно так гобой.

И время складывалось в годы.
А может правильней: в года.
И были тленны наши оды
Как огнь, как ветер, как вода.
***
Жизнь разложена в ящички стихотворений,
Аккуратно подписаны, крепко сбиты
А на то, что писал их совсем не гений,
Есть ответ и краткий, и русский: «Иди ты!».

Сам попробуй! — ведь нету ни сладу, ни ладу.
Стих сложить из слов — совсем не игрушка.
Но пиши их, пиши, потому что так надо
Потому что не Лермонтов, и не Пушкин.

Я и сам не рад, что за это взялся —
Сколько было удачных стихотворений?
Ошибался, каялся, вновь ошибался.
Как никто, пожалуй, со дня творенья.

Все равно я пишу и, наверно, буду.
Все равно писать — не кому-то назло.
Потому что соседствую с неким чудом,
Чтоб свеча творения не погасла.
***
И в смертный час, и в первый час рожденья.
Мы будем помнить неба синеву.
Хвала богам, судьбе благодаренье,
Что видели все это наяву.
***
То-ли Игорем-князем, отправляясь в набег-
«Вои, будет на степи управа!»
Но не знает грядущей судьбы человек.
И печальная выпадет слава.

Степь плоска, азиата бесстрастно лицо,
И свистит тетива об удаче
Но уже Ярославна поет горячо
Со стены заклинания-плачи.

Знать, удача опять отвернулась от нас.
Степь сильнее дремучего леса.
И не нужный сраженьям забытый Парнас
Зарастает кровавым железом.

Снова рати зовет на горячий набег
Голос князя, но рухнули стяги.
Не расскажет уже умирающий век
Ничего о славянской отваге.
***
Я был поэтом местного разлива.
Меня совсем не знали знатоки
И жил я, неизвестный и счастливый,
У местного значения реки.

Писал стихи, в кого-нибудь влюблялся,
Играл в футбол в команде «Метеор»!
Таким вот я, наверно, и остался —
Меня никто не знает до сих пор.
***
В сорок восемь листов тетрадь.
Для гекзаметров полигон
Сколько в эти игрушки играть? —
Спросит мэтр, но не спро… эпигон.

И какой от анапеста прок —
Знает бог, но не знаем мы.
На просторе гуляет рок,
На границе света и тьмы.

Масть червонная, темная масть.
Сочетанье безумных строф.
Но зато ведь писано всласть.
Значит, все же была любовь.

Значит, искренность здесь жила
Значит, крылья рвали простор
А когда закусил удила,
Только эхо катилось с гор.

Смену ритмов уже не понять,
Точно цоканье кастаньет
За поэтом рождался опять
На замену ушедшим поэт.
***
Весна. И грязь опять на улицах.
И всюду бурные ручьи.
И старый клен от солнца жмурится,
Прохожий песенку мычит.

И всюду бурно фестивалят
Ярила яркие лучи.
В симфонии сердец обвально
Одна мелодия звучит.

И, нарастая, торжествуя
Планетой шествует весна
И все живущее ликует
И все живущим не до сна.
***
Как много раз мы вместе просыпались
Под крики пароходов от реки,
Как много раз друг другу улыбались —
Наивные, смешные дураки.

Но счастья все же мы не удержали —
Ушли, благословенные года
Рукой машу: ушли они — не жаль их!
Хоть плачу втихомолку иногда.

Теперь тебя при встрече не узнаю,
Течет с деревьев желтая река.
Дай бог, чтобы пришла любовь иная
И дружеская, верная рука.

Так много раз с тобой мы ошибались,
Предполагая: это на века
И если в сердце поселилась жалость,
Прости уже за это старика.

Так много раз, так много раз — рефреном
Плывут в холодном небе облака.
Прошли года, как быстрые мгновенья,
Но все ж прими привет издалека.

И все в чем мы когда-то ошибались,
Порукой нашим новым временам
В которых обитает просто жалость,
Что смешана с надеждой пополам.
***
Сотни лет прогибалась земля.
Под ползущей, бушующей магмой
Точно остов стальной корабля,
Переживший смертельное пламя.

И теперь в никуда, никому
И ни в чем никакого отчета,
Уплывая в привычную тьму
В нарастанье слепого полета.

И, как грешник, рыдая в котле
Посреди сумасшедшего жара.
Так и я, так и я на земле
Никакой, ни хороший, ни старый.

Все забывший, познавший лишь тьму,
Отлученный от легкого света,
Поклоняясь всегда одному:
Сумасшедшему фарту поэта.
***
Прими мой стих, мой друг Евгений.
Непозлащенный ржавый стих
Пусть я не ангел, и не гений
Но в сердце памятник воздвиг.

Тебе, себе, всему «Ковчегу»,
Плывущим в вечность «Берегам»
Пускай тебя наполнит нега.
И зависть белая к снегам.
***
Какой-то талантливый бездарь
Стихи за меня написал
В них все: и сиянье, и бездна
Из моря растущий коралл.

В них есть и любовь, и печали,
Томления смертного тьма.
И все, что потом и вначале,
И горе в них есть от ума.

И хоть нерадивый читатель,
Я все-таки рад за него.
Высокого он не предатель,
И лишнего нет ничего.

И рад я: не зря он старался,
И холил не зря звукоряд.
А то, что ни с чем он остался,
Я этому даже и рад.

Но сила имеет пределы:
Мы смертные все ж существа.
Но все, что писал и напел он,
Бессмертные, может, слова.
***
Это надо прожить
И прочувствовать надо
Ариаднина нить —
Не эпоха распада.

И на птичьих правах
В этом веке железном
Чувство. Знает, Аллах,
Что оно бесполезно.

Иль полезно. Живешь,
Все ж надеясь на чудо.
Хоть надежду берешь
Непонятно откуда.
***
Черт те что, мон шер, твои мечтанья
Черт те что, мон шер, твои стихи.
Много в них печали и страданья,
Видны в них нелепые грехи.

Жизнь прожив почти что до предела,
Все равно увидел рано дно.
Точно милость божия задела:
Видишь то, что видеть не дано.
***
Стоит непрочитанный Брэм,
Лежит непрочитан Набоков.
Я, неуч, пожалуй, совсем
Принц Гамлет, но только с Востока.

Вопросы, вопросы кругом.
Предательство ходит кругами.
Смерть бродит в обличьи другом,
И топчет всех нас сапогами.

О, как бы мне выносить честь
Средь грязи, средь пошлости, смрада?
Но песня летит словно весть
И главная в этом отрада.
***
Ночь свершенья, конечно, одна.
Ночь свершенья, предопределенья.
Ну, конечно, не мир, не война —
Здесь иные совсем измеренья.

Жребий наш, точно светоч, погас.
Ночь светла –светят звезды и месяц.
Если конь –то, конечно, Пегас,
Если тьма-как всегда неизвестность.

Обобрали всю душу до тла,
До последнего вздоха, мгновенья.
Но печаль наша все же светла-
Ночь не просто-предопределенья.

Не разжиться бы жребием мне.
Ведь по случаю-это невзрачно.
И сияет луна в тишине
В этом граде, пустом и барачном.
***
Потому что Поэзия впрок
Запасает на случай поэтов,
Их преследует гибельный рок,
И неведом их жребий до смерти.

Но успеть бы свое прокричать,
Промычать, если выпадет жребий.
А порою свое промолчать,
Если это угодно вдруг небу.

Жизнь поэта всегда коротка.
Даже если длиною в столетье.
Лоб подперши, рукою в века,
Уплывают невзрослые дети.

Что им слава! — ведь слава лишь дым
Предрассветный туман над рекою.
Тот, кто жребием этим храним,
Не имеет и в смерти покоя.

Но ведет их куда-то судьба —
Эшафоты, дуэли, сраженья…
Жизнь — груба, но и смерть ведь груба.
Как и прочее все, к сожаленью.
***
Как маленький метехский соловей,
Запела, отражаясь горлом, Белла.
И бог шептал ей страстно: «Не робей».
Аллах велик — она не оробела.

И музыка иных высоких сфер
В ее сияла горле безыскусно.
И ждали все: а что потом? теперь? —
И все вливалось в ожиданий русло.

И ждало небо, и ждала земля,
И облаков воздушные фрегаты.
Качались сосны-мачты корабля
И суша вся уже плыла куда-то.

И полночь навевала свои сны,
И полдень жаром опалял ей веки.
И посреди хрустальной тишины
Молчали вдохновенно человеки.
***
Бесспорно: наша жизнь — одно мгновенье,
Горящая средь темени луна.
И света перебитые колени
В слезах ласкает слепо тишина.

Ломая темень сыром ноздреватым,
Изюмы выковыривая звезд,
Я разлагаю тишину на атом,
Сиятельных чешуек света горсть.

Все совпадает в некотором царстве,
Где слиты параллель и параллель —
Души моей сгорающее барство,
Светильник, отрицающий метель.

Да, все когда-то на брегах сойдутся
Не Леты если, Стикса навсегда.
Пусть папилляры наших чувств сотрутся,
Но в Лете та же темная вода.

Забытость наших детств невероятна,
Как в небе удвоения луна.
И остаются меркнущие пятна —
Забытых чувств и наших чувств война.

Сойдутся параллели, наши детства,
Удвоит их зеркальная страна —
Последнее из этой жизни средство,
Последняя из этих снов вина.
***
Приснилось мне: в эсесовском раю
Среди друзей повешенных стою.
Зачем-то мне был даден автомат
И голос чей-то шепчет: «Так-то, брат.»
Со свастикой повязка на руке
И рейх тысячелетний вдалеке.
И тысяча убитых и живых.
И саданули будто бы под дых:
Ведь это я их вешал в том раю.
«Не надо мне, не надо», — говорю.
Мне тут же отвечают: «Не трепись.
Хай Гитлер. Такова у всех тут жизнь.
И если хочешь выжить-то убей…»
Чирикнул тут внезапно воробей
И перебил нелепый этот сон.
И был я им от гибели спасен
И как же рад, что все-таки живой,
Что неба синий свод над головой,
Что никогда я не служил в эсэс —
Порукой в этом возраст, наконец.
Но как я смог в нелепом этом сне,
Забыть о наступающей весне.
***
Мы падаем в рюмку по сотне причин —
Их много у нас — настоящих мужчин.

Жена изменила, иль я изменил,
Иль в Африке где-то разлившийся Нил.

Крушит берега — настоящий потоп
Мы выпьем за то, прекратился он чтоб.

Мы выпьем за север, мы выпьем за юг,
За белую ярость бушующих вьюг.

Мы выпьем за тех, кто придумал вино,
За то, что уже не встречались давно.

Мы выпьем за прозу, мы выпьем за стих,
За то, что касается только двоих.

За то, чтобы нас не спалила война,
И тайная чтоб не глодала вина.

Быть может не сотня, а тыща причин
Найдется у нас, настоящих мужчин.

За то, чтобы пить золотое вино —
Ведь бросить не можем уже все-равно.
***
Ты моей не будешь никогда,
Никогда не буду я твоим.
В Стиксе, в Лете черная вода
И туман над Стиксом точно дым.

О, как уважаю я тебя,
О, как ты не знаешь обо мне!
Но пишу я это не любя,
В одинокой стылой тишине.

Мчатся вагонетками года,
Точно поезд жизнь моя летит.
То, что ты не знаешь — не беда.-
Я ведь выше множества обид.

Нету встреч, но и разлук ведь нет.
Только пожалеешь иногда,
Что один ты, как в тайге медведь,
И что в Лете черная вода.
***
Дерево однажды умирает,
Умирает легкая трава.
Пусть никто об этом и не знает,
Шепчутся заветные слова.

Тело ветхое умрет однажды
И душа рванется из оков.
Но слова, что не приходят дважды,
Не умрут и в тысячах веков.
***
Что характерно: он менялся,
Как лес, как небо, как вода.
Всем этим жил, всем этим клялся,
Не изменяя никогда.

Он рос, его тянуло в тучи,
И взгляд: всегда за горизонт
Он мог быть хуже, мог быть лучше,
Но презирал вещей резон.

Из этого сложились книги,
Из этого сложилась жизнь.
Отбросив старчества вериги,
Уйдя от плоских укоризн.

Для всех загадкой он остался.
Пример борения с судьбой,
В одном лишь он не ошибался:
Он был всегда самим собой.

И, уходя, тянул он тучи,
Моря и суши, как бурлак.
И стих его всегда певучий,
Как бы доставшийся за так.

Оплачен был трудом огромным
(Смотри его черновики).
Ах, да, он был к тому же скромным.
В пределах жизни и строки.
***
Но даже у великих
Бывает суета.
И гонор самый дикий,
И глупая мечта.

Но в формы отольется
Когда-нибудь она.
Глоточком отзовется
Бесценного вина.

На то он и великий,
Что даже шаг — в версту.
И пляшут листьев лики
На бешеном ветру.
***
Ад — это громкий скандал,
Это битье посуды.
«Будешь, сука? — сказал.
Будешь, сука?» — «Не буду».

Ад — это нож в руке.
Кто-то кого-то пырнул.
Ангел мелькнул вдалеке,
И в небесах утонул.

Ведома нам блажь
Слезы не вытирать.
А кто-то вошедши в раж,
Входит в него опять.

Ад — это грязь, фингал,
Ад — это кухонный нож.
Ну а чего ты ждал,
И на что он похож?
***
И все- равно велик Шекспир.
Хоть в переводах Пастернака.
Роскошество, для духа пир,
Как в линзе выпуклой двояко.

Но прочитай лишь в первый раз.
А во второй уже не надо.
Чтоб свежим оставался глаз,
Чтоб пели средь ветвей дриады.
***
В Одессе ночи капитанят,
А днями царствует разбой.
Возьми хоть след волны на память.
Прозрачный, светлоголубой.

В Одессе царствуют наяды,
В Одессе правит Посейдон.
И для меня уж в том отрада,
Что вижу синь со всех сторон.

Возьми на память это лето,
Возьми на память этот день.
А что еще и брать с поэта,
Как не сияние и тень?

И голос неги так доверчив,
И голос ветра так глубок,
Что будь же здрав, неопрометчив
И будь же счастлив, голубок.

Прими привет от Костаная,
Где тоже к счастью есть вода.
А значит это точно знаю,
В нем музы правят иногда.
***
Не ищу я даже славы,
Черт в трех соснах закрутил.
А ищу простого права
Быть мне с тем, кто сердцу мил.
***
В любой цене прибудут горы,
Равнины, реки и моря
Под нашим загораясь взором,
Как свечи возле алтаря.

Молитвословие творящий
Как инок буду тих, несмел —
Все это вечно, настояще;
Все свыше данный нам удел.
***
Вот были Бродский и Кенжеев
Не были, а точнее есть.
И вечно будут по идее
Пока багряных листьев жесть.

Под ноги падает, ложится
Слоями, обретя покой.
Пока Поэзии не спится
На белоснежные страницы
Пока течет она рекой.
***
Поэтам «Московского времени»

Мне до Вас далеко, далеко
Как до Пушкина Вам. Может ближе.
Помахать бы для встречи рукой
И очнуться внезапно в Париже.

Точно ведьме над Сеной лететь
Зюйдом, вестом, и нордом, и остом.
И обратно домой захотеть —
Как все мне представляется просто!

Стих нелепый, внезапный, тугой
И ручонке моей неподвластный.
Все же править и мыслью благой
Запастись вдруг: «Увы, я несчастный!»

Закричать и тетрадки в огонь
И поллитра в себя из бутылки.
Чур, меня, вдохновенье, не тронь.
Лишь тягучая боль по затылку.

А потом навсегда завязать
И читать с хэппи-эндом романы.
Может, было бы лучше — как знать —
Просто все, да зато без обмана.
***
Достаточно вспомнить о том,
Что будет мгновенье ухода.
И вынуть заветнейший том.
И тайная хлынет свобода.

И станет понятно тогда,
Что в чем-то мы все же бессмертны.
Пусть слабы, глупы и инертны.
Но как мы сильны иногда!

Какая таится в том грусть,
Что будет мгновенье ухода,
Что, зная про все наизусть,
Мы вдруг задохнемся: «О, Русь!»
И тайная хлынет свобода.
***
Уже я стар. Уже мне пятьдесят.
И никогда не буду вдвое старше.
И звезды ничего не говорят
О том, что было и что будет дальше.

Пространство ледяное гасит пыл,
Во мне пространство видит иноверца.
Прости меня за все, что я забыл,
Мое печалью раненное сердце.

В воронку лет текут мои года.
Старею я, глупею и так дале.
О, как чиста прозрачная вода.
Пожалуй, чище мы и не видали.

Но рыскает в волненье дней корвет.
И что-то необычное витает
И воплотится, может быть, в сонет,
В элегию — никто того не знает.

Но как светла, светла моя печаль
Но как темна наука расставанья.
За нею — грусть, все то, чего не жаль
И не имеет что еще названья.
***
Вещий слог, оттого, что он вещий
Преимуществ совсем не дает.
Небо темное звездами плещет,
Месяц в небе как лодка снует.

И мечтается сладко, столь сладко,
Что сбывается даже мечта.
И порою грустишь для порядка —
Духа сплин иль его нищета?

Но врывается ветер столь свежий,
Точно нож, точно свет ледяной.
Звезды те же, пожалуй, мы те же —
Остальное уже все равно.
***
Играет музыка военная,
Вокзалы полнятся печалью.
Основа жизни сокровенная
Совсем не та ведь, что вначале.

Но все еще пока примерка,
Пока еще накладка грима.
А скоро музыка поверки
Вольется в нас неповторимо.

Тогда прощанье. И надолго.
А может статься и навечно.
Солдатским сапогам дорогой
Идти военной бесконечно.
***
Одинакова наша удача:
Зажигать золотые слова
Может, тень Ярославнина плача,
Может, грусти моей острова.

Никогда ни о чем не жалея,
Я в сияние ночи уйду,
Как закат над землею алея,
Навсегда превратившись в звезду,
***
И зачем вспоминать мне какую-то грусть,
Когда знаю давно я уже наизусть:
Неразменное небо над нами.
Пусть рассветная меркнет и меркнет звезда,
Как птенец улетает любовь из гнезда.
Разучился играть я словами.

Но я знаю: стою на последней черте,
Но я знаю: горю в сумасшедшей мечте:
Все когда-нибудь вновь повторится.
И когда эти мысли ложатся на стих,
Понимаю: немногого в мире достиг.
И ничто никому не простится.
***
Так много, и так мало
С тобой нам жизнь дает:
То полная опала
То сумасшедший взлет.

Несут качели эти
Меня под небеса:
То вдохновенья ветер,
То бездны голоса.

Живу я, не печалясь,
Надеясь на авось.
Была б хоть эта малость.
Была б хоть счастья горсть.
***
Как Пушкин ночь перед дуэлью
Провел- писал ли он стихи?
Иль вдохновение-дуэнья-
Ему скостила все грехи.

И он спокойно спал, не клялся,
Не маялся перед концом.
Но пробил час и он остался
Кем был он в жизни — храбрецом.
***
Не хочу сравнивать Светлова с Бродским,
Не хочу сравнивать Есенина с Цветковым,
Не хочу сравнивать Маяковского с Кенжеевым.
Просто я их всех сильно люблю.
Но первых узнал я гораздо раньше.
***
Хочу в Москву. Хоть на неделю.
Хочу в Москву. Хоть на три дня.
Я знаю: там сейчас метели,
Там Рождество — не до меня.

Но я хочу, хотя бы с краю,
Пройти по этой суете.
«Я в эти игры не играю» -,
Вскричать хотел бы в простоте.

Но нет. Играю. Обожаю.
Твои проспекты и дома.
Кого я этим обижаю,
Кого, кого свожу с ума?

Мне надо этой канители,
Мне надо этой суеты.
Метут московские метели,
Гудят московские мосты.
***
Где-то птичка живет невеличка
И свое как умеет поет.
Если было бы мне безразлично,
Правду баит она или врет.

Я бы слушал другое, наверно,
Верил всякой другой ерунде.
Только вот что, дружище мой, скверно:
Нет такой больше в мире нигде.
***
Не пожалуюсь Аллаху.
В том, что прозы вовсе нет.
Не скажу, что дал я маху,
Потому что я-поэт.

Правда, проза не мешает,
Лишь помощница стиху.
Кто ж ее меня лишает?
Тот, что где-то наверху?

Или сам я разумею
Наплыванье только рифм…
Ведь небесный, по идее,
Нам дается алгоритм..
***
Она теперь далеко, далеко.
Она теперь в тридевятом царстве.
И так мне теперь и ей нелегко,
Как было легко когда-то расстаться.

Но я истопчу семь пар башмаков,
Семь посохов я изотру железных.
Но я пройду сквозь темень веков,
Хотя искать ее бесполезно.

Она уже нянчит своих детей,
А муж ее — царь в тридевятом царстве
Но я приду и скажу без затей:
«Ты ждала меня, любимая? Здравствуй!»
***
Когда-нибудь встретимся снова
Но знать бы, когда эта встреча?
И радость сия, как обнова,
Как гость, что пришел издалеча,

Как весточка, с весточкой голубь
На палубе скользкой ковчега,
Как тьма, иорданская прорубь,
Как первая радости нега,

Как ветер, бушующий в поле,
Как тихая грусть снегопада.
Как долго томился в неволе,
Наплакался я до упада.

А надо бы руки на плечи,
И впиться бы в губы губами.
Как долго вынашивал встречу.-
Сказать невозможно словами.
***
В моем саду всегда весна,
В моем саду пылают розы.
И не придет в него зима,
Не будут буйствовать морозы.

Поют в нем вечно соловьи.
И птицы в нем, как поцелуи.
В нем только прихоти твои,
В нем вечно только «Аллилуйя».

И я б хотел в тот сад попасть,
Который некогда придумал.
Сильнее все же жизни власть
И я давно уже не юный.

Но как поют там соловьи,
Какие снятся поцелуи!
Как сладки прихоти твои,
Как вечно божье «Аллилуйя!»

***
Наш город Кустанай — не Петербург.
И не Венеция, и не Париж
Но так сопрет дыхание в зобу,
Когда о нем в разлуке загрустишь,

Что стоит Петербурга и Москвы,
Милей душе, чем вечный город Рим.
И вы, друзья, не так уж не правы.
Когда твердите мне, что он неповторим.
***
Живу я на «колесах» и шприцах,
В искусственном придуманном раю
Не в умниках, но и не в подлецах,
У вечности горящей на краю.

И всматриваюсь в жизненную даль,
В черемухи цветенье и пургу.
Хоть ничего на свете мне не жаль —
Ни от чего отречься не могу.

И вены рук, бегут как вены рек,
И мучает порой меня вина,
Но я рожден — я тоже человек,
И, значит, смерть, по праву, мне дана.

Так отчего страдаю и люблю,
И задыхаюсь в горестях своих?
Так отчего порой себя гублю,
Как я гублю неточной рифмой стих?

Сказать я это точно не могу.
Но все равно я тоже имярек.
И перед всеми я кругом в долгу —
Как всякий в мир пришедший человек.
***
 «В некролог впишут: не прозаик
А будет сказано: поэт.
Хоть сказки сочинял про заек» -,
Изрек литературовед.

Они все знают, люди эти.
И все по полкам раскладут.
А сердце человека-ветер.
А ветру вольно всюду дуть.
***
Как хорошо, что ты была,
Что есть, о чем мне вспоминать.
Пусть все закроет смерти мгла
И повторится все опять.

Опять лицо, глаза твои,
Твои сладчайшие уста.
Пусть прошлой жизни корабли
Мне сниться будут неспроста.

Но даже если все прошло,
Чем жизнь и мучила, и жгла
Скажу опять: как хорошо
Как хорошо, что ты была.
***
И снова юбилей Высоцкого.
И снова песни и стихи.
Его стихи, как будто лоцманы
Среди бушующих стихий.

Я помню хрип магнитофона,
Его надрывную струну.
Давно, еще не время оно,
Но я то время не верну.

Он был живой еще. И песня.
На все звучала времена.
А что потом — неинтересно,
Неинтересно, чья вина.

Он спел свое. Хоть был изгоем.
Идет охота на волков.
Ах, да, еще он был героем
В стране немых и дураков.
***
То вспомнишь о Марине,
То вспомнишь о Елене.
И грусть твоя — рябина —
С тобою тем не мене.

И плачешь, и страдаешь,
Играешь на гармошке,
Но все равно не знаешь,
Кто свет в твоем окошке.

И плачешь, и страдаешь:
«Рябина, ох, рябина…»
И молодость, товарищ,
Уже побило инеем.

И время пролетело
Единою минутой.
И пляшешь тарантеллу,
И пьяный, и разутый.

И хочется чего-то
Чего? — и сам не знаешь.
И посреди полета
Слезу свою глотаешь.
***
Хоть старалися, видит бог,
Русь расцветшей видя в мечтах,
Ничего Деникин не смог,
И не смог ничего Колчак.

Белой гвардии наш виват,
Сотням тысяч ее сынов.
Хоть об этом пока молчат,
Вовсе этот прием не нов.

Но когда в ледяной поход.
Шли сквозь пули и сквозь метель.
Шел шестнадцатый многим год.
Аж не верится в это теперь.

Ах, воздать бы им задним числом
Не терявшим в бедах лица.
Шла Россия тогда на слом,
Дети шли войной на отца.

Хоть старалися, видит бог
Бился с красным российский стяг,
Ничего Деникин не смог,
И не смог ничего Колчак.
***
День проходит в суете и гаме.
Нет и мысли о бессмертном хаме.
Малость подфартило бы с деньгами,
Малость подфартило б со стихами —

То предел, а большего не надо,
Большего уже не разумею.
И смеюсь, не знаю к чьей досаде,
И имею то, что я имею.
***
Признают Христа и мусульмане,
Но идут войной на христиан.
Мир во лжи запутался, обмане
Мир от крови человечьей пьян.

И уже не дружные соседи,
А уже опасные враги.
Как в одной берлоге два медведя,
Слышен крик слабейших: «Помоги!».

Как помочь? Мир заливают кровью
Террористы, прочая шпана.
Не до ласки и не до любови.
И не ясно, чья же тут вина.

Все же уповаю я на разум,
На простые добрые слова
Те, которых не прикончить разом,
И в которых истина жива.
***
 «То коня на скаку остановит,
То в горящую избу войдет»,
Сути дела никто не уловит:
Где ж она эти избы берет?
***
Я видел живого слона в зоопарке
Нить жизни смело режьте, о парки!
Я серое видел вблизи совершенство
И таяло сердце, и плыло в блаженство.
***
Люблю «Кабирию» Феллини.
Его «Дорогу» я люблю.
Рассказ негромкий и недлинный.
Билеты — каждый по рублю.

Мы их смотрели в кинозалах,
И мы ревели, их смотря,
Дороги, улицы, вокзалы
И свет белесый октября.
***
Улыбка метр на метр:
Клише из Голливуда.
А ты, почтенный мэтр,
Поклонник тайный Вуду.

Ты, верящий в богов
Другого пантеона,
Не платящий долгов
Из принципа, влюбленный.

В потусторонний мир —
Недостижимый, тонкий -,
Скажи, себя кумир,
Слезинкою ребенка.

Ты б расплатиться смог
За сотворенье мифа?
И чем отличен бог
От вечного Сизифа?
***
Подлецам живется легче.
Подлецам живется проще.
Не дано лишь им под вечер
Прогуляться по пороше.

Не дано читать стихи им.
И закатом любоваться.
В рай с опущенною выей
Им дано всегда прокрасться.

Но не примет царь небесный
Их в свои святые кущи:
В оболочке их телесной
Яд живет дикорастущий.

Подлецы живут богато.
Подлецы всегда у власти.
Как сказал мудрец когда-то:
Не дано им только счастье.
***
Читая Кенжеева

Какие плотные стихи
Какая прочная фактура,
Какие точные штрихи,
Как обрисована фигура,

Как точно подается мысль,
Хотя порою и инако,
Как строфы воспаряют ввысь —
Резки и выпуклы двояко.

Такого точно не дано
Мне отроду — я рад другому:
Как будто я читал давно
Дневник, изящный и нескромный.

Он вновь попался на глаза.
И те же мысли вызывает.
По строчкам, строфам, взгляд скользя,
Куда-то в вечность уплывает.
***
Счастливых не будет билетов,
Пока есть воды и твердь:
Все реки впадают в Лету
Все жизни впадают в смерть.
***
По берегу семенят пингвины,
Как члены некоего птичьего Ку-клукс-клана.
***
Еще не кончилась поэзия,
Последний весь в огне редут.
А будет что, уйду вдруг если я?
Что будет, если все уйдут.

Ты вспоминай про Михаила, —
Про Александра вспоминай —
Твои скрижали это, милый,
Ведь это, милый, твой Синай.

А если б не было пророков,
Кто свет бы истины донес?
Погряз бы мир тогда в пороках? —
Не риторический вопрос.
***
Благословенная суббота.
И телу, и душе покой.
В аду, наверно, есть работа
А иначе нам рай на кой?

Вранье, что там цветы и пальмы,
Течет шампанское рекой.
Там всюду дактили и ямбы.
А иначе нам ад на кой?
***
Я был когда-то очень лих,
Жизнь набело писал без правок
Вся ставка сделана на стих,
И в жизни нету больше ставок.
***
И мы когда-нибудь посмеем
Сказать: «Стояли как стена»
И гордость сердце нам согреет
И чьи-то вспыхнут имена.

На белом мраморе надежды,
На черном мраморе тоски.
И ветер вольности как прежде
Нам будет ударять в виски.
***
Я говорю вождю:
«Дело идет к дождю»
Мне отвечает вождь:
«Не помешает дождь» —
Знают лучше вожди
Льют для чего дожди.
***
Отраженным светом можно светить
Год иль два, иногда хоть отчасти….
Как же мне тебя разлюбить
Моя радость, мое несчастье.

Голова поседела, седа
Голова моя — слышишь это?
Ты — беда, ты — моя звезда,
Непутевое солнце поэта.
***
О каждом успеет подумать Аллах.
Он-мастер великий, он — дока в делах.

Хоть с виду заброшен бывает иной.
Забвенье — наградой за что-то, виной.

И волос с твоей головой не спадет
Без ведома бога и что кого ждет.

Расписано все уж давно в небесах
И взвешено все на точнейших весах.

И радость находки, и гибельность плах
Все — мастер великий, провидец Аллах.
***
А Лестрейд далеко не глуп.
Возьмем коль разум за основу.
Но против Шерлока он — суп
Балыка против икряного.

Все лишь в сравненьи познается
Кто бог в дедукции, кто — струп.
И нам вздохнуть лишь остается,
Что Лестрейд далеко не глуп.
***
 «Никогда я не был на Босфоре»,
Никогда я не был на Багамах
Никогда я не был на Канарах,
Никогда я не был на Гавайях —
Никогда там, видно, и не буду.
***
Если бы я был стариком
Из пушкинской сказки «о золотой рыбке»
То я бы не стал просить у золотой рыбки
Ни нового корыта
Ни новой избы,
Ни столбового дворянства,
Ни вольного царства
Ни владычества морского —
А попросил бы другую старуху.
***
У человека должен быть отец.
У человека должна быть мать.
У человека должна быть жена.
У человека должен быть ребенок.
У человека должна быть песня.
Или хоть что-нибудь из этого списка.
***
Все было на пользу кретину.
И юность, и смерти огни.
Как будто случилось с другими
В какие-то оные дни.
***
Она говорит: «Я — женщина холостая.
И оттого, что немного меня помнут, я не растаю
Но отчего же меня не мнут,
Словно я ишак азиатский или верблюд?»
***
Я рад, что не погиб Стендаль в России.
Что пулей не сражен Толстой в Крыму.
Хранила их неведомая сила.
Их фарт угоден небу самому.
***
Почему рыба хватает
Червя на крючке?
Или она так глупа?
Или просто ей жаль человека?
***
Над морем летит стрекоза.
Может это
Затерявшийся во времени Экзюпери?
***
И все-таки Россия велика
Не воинами смелыми, а прозой,
Поэзией, в которой все века,
Все озаренья гениев, все грозы.

Питало все бикфордову строку,
И взорван монолит тысячелетий.
Неистовый все начал Аввакум,
Прозаики продолжили, поэты.

И создан миф, прекрасный на века,
Загадочный как сфинкс, двуликий Янус.
Течет времен великая река.
В которой, может быть, и я останусь.

А может нет — хоть парочкою строк,
Дымящей, как на зеркале дыханье!
Я знаю точно-гордость — не порок
Есть в гордости свое очарованье.
***
Как лал Востока имя мне Гюльнара.
И пышет зноем юный, тонкий стан.
Я сам поэт, и я еще не старый.
Как Гамлет, как Ромео, как Тристан.
***
Весной и радость точно плесень
И немочь стойкая в крови.
Но мир по-прежнему чудесен
И полон вымыслов любви.
***
Едим, что попало
Одеваемся, во что попало,
Любим, кого попало,
Живем, как попало.
***
Топорами рубящие ветер,
Свистом, поражающие тьму,
Наши предки, чистые как дети,
Преданные богу одному.

Живы все же в памяти народной,
Вьюги, отражающие щит,
На печаль надевшие намордник,
Сплетшие арапник из обид.

Ростом вы своей длиннее тени,
И с душой, как русская гармонь,
Решетом черпая вдохновенье,
Заливая плясками огонь,

Вы таите доброту под спудом,
Теплое невежество в крови.
И живете умные, покуда
Время есть для песни и любви

А потом на скифских на курганах
Стыть века как каменная рать
Зная: правде — час и час — обману
Время — жить и время — умирать.
***
Поэт мастеровитый Винокуров.
Не гений, не талантище — поэт
С усмешкою непонятною авгура
Знаток деталей тонких и примет.

И стих подробен, деловит и слажен
Скрипит стихотворенья колесо
Но едет, едет — нету эпатажа
Все пригнано, все в тему, вот и все.
***
Он верит в бога, я не верю в бога
Хотя у нас у всех одна дорога.
Что все же ждет нас всех в конце пути?
Господь, мое неверие прости.

Года нас клонят к смерти, а не к прозе.
Но среди всех, уже почивших в бозе
Нас нет еще, еще мы топчем землю,
Пока еще любой конец приемлем.

Я верю в жизнь, цветы, деревья, травы,
Но от соблазна упаси, лукавый.
И мглой безвестности закрыт конец пути.
Господь, мое неверие прости.

Но среди всех, сходящих в эту землю
Лишь я один, казалось мне, объемлю
Весь этот свод небес, весь этот ряд годов
И к расставанью я уже готов.

Что истиннее ждущей нас разлуки?
Годов, событий скину, может, вьюки
И примирюсь с тобой в конце пути
Господь, мое неверие прости.
***
Мужчины созданы для женщин.
Равно как жены для мужчин.
Порядок сей в природе вечен.
На это сотни есть причин.

Но жизни нить передавая
Во тьму, в грядущие века,
Вот эта скрепка родовая
И есть та времени река.
***
О пользе неверчения жопой

Если жопой не вертите
Вы-почти что Нефертити.
***
В футболе — Яшин,
В хоккее — Третьяк
Всех сделали наши
И только так.
***
Я люблю новенькие книжки.
В тисненых златом переплетах.
Быть может, барская отрыжка,
Быть может, царская охота.

Но не люблю я книг увядших,
В разводах, драных переплетах.
Как не люблю я женщин падших
До равнодушья, до зевоты.
***
Никто из умерших не вернулся на этот свет,
Доказательств существования ада и рая нет.
Вот и блуждаем по свету, ропща и греша,
Позабыв, что дана нам за что-то бессмертная наша душа.
***
Был Иосиф. Не тот, не библейский.
Тот Иосиф, которому Нобель…
Да, наживка, понятно, и леска
Но увы — он, к несчастию, помер.

Объявили поэтом поэтов
Куча званий, наград, а несчастен
Кто писал этой жизни либретто,
С тем я в корне — увы! — не согласен.

Надо было как блудному сыну
К Петербургу припасть ему взором.
Ну, а он все по Ниццам, по Римам,
По Венециям. Нет, не укором.

Но должна быть какая-то пристань.
То, что держит, спасая от смерти.
Даже если печаль, даже выстрел.
Только этому в жизни и верьте.

Вот и думаешь: прав ли Иосиф,
Прозябая в холодном Вермонте.
Но теперь ведь его и не спросишь
И в загробном своем Геллеспонте.

Он в венке, с неизменной кифарой,
Выпевает волшебные строки.
И внимают послушные твари,
Но уже неподвластные року.

Так и мы: не живем, а гадаем:
Будет правильно так? Неуместно?
Никого не считая джиддаем.
И себя самого, если честно.
***
Все гениальные стихи похожи
На партитуру дьявольской игры
И вслушайся ты в музыку, прохожий —
Она земная только до поры.

А дальше — волхвованье, чертовщина
Идет разгул неистовых страстей
Кричу тебе: «Поберегись, мужчина!»
Иначе ты не соберешь костей.

Уйди от этой музыки напрасной
К жене неприхотливой и еде.
Ведь счастья много разного, несчастный,
Довольства много разного везде.

И я кричу: «Поберегись, мужчина!»
Тебе ль разгул неистовых страстей?
Зачем же быть несчастным без причины? —
Идет игра без козырных мастей!

Ведь ты не Фауст телом и душою —
Тебя Мефисто дьявольский не ждет
Иди своей дорогою большою,
Которую несчастье обойдет.

И не завидуй тем, кто любит кручи,
Для коих рифма, круче чем жена
Иди к борщу, иди к котлетам лучше
А музыка, поверь, не всем слышна.
***
И те, кто метр пятьдесят,
И те, кто метр девяносто
В пространстве голубом висят
Как вещества живого грозди.

И солнца желтая стрела
Ударит в грудь твою навылет
Но богу все равно хвала
Хотя б за то, что жили-были.

И что не смертный ты — не факт
Не факт, что было все напрасно.
А люди говорят: инфаркт
Еще: отмучился, несчастный.
***
Слышал я: в мире есть говорящий скворец
Златоуст, верхогляд, баснословный делец.
Словокрут, каковых и не встретишь.
Можешь век или два беззаботно прожить,
Будет ветер тебе на листве ворожить
Нагадает тельца или фетиш.

Разминешься с неправдой и встретишь обман
Ты в делах этих сызмала полный профан.
Дубом дуб, как сказала б соседка.
Но она-то соврет — ей недорого взять.
Ей неправда — сестра, заблуждение — зять
И язык — хоть и острый, но едкий.

Но гляди на других, на себя молодцом.
Перемолвись, кол смел, с говорящим скворцом
Нагадай себе скромной удачи
Ну, а если беда постучит в ворота,
Сам себе ты богач, сам себе Калита
И не требуй с целкового сдачи.

Вот и время пройдет, год считая за два,
Поседеет в раздумьях твоя голова
И журавль уже в небе курлычет.
Ничего не забудь, никого не вини,
Пусть как вешние воды уйдут твои дни
Но у смерти короткий обычай.

Дай-то бог тебе жизни по полной длине,
Раньше срока не сгинуть тебе на войне-
Пусть два век намерит цыганка.
Пусть, кто вралем рожден на земле, тот и врет.
Пусть кто славы хотел, получает почет,
Не куражась над жистью-жестянкой.

И в озерах осенних вода холодна
И судьба у тебя и у прочих одна
Бестолковое в общем-то время.
Вот посыплются скоро — уж скоро снега,
А зима, как уж водится, всюду долга
И удачи — с горчичное семя.

Вот и выпало, значит, тебе не тужить,
На холодную зиму и снег ворожить,
Ничего наперед не гадая.
Это ветер усталый спустился с небес,
Это капля обещанных богом чудес.
Это филин средь мрака рыдает.

И стаканы печали налиты вином,
И обиды и бедствия жгутся огнем —
То ли будет еще, дорогая!
И гори синим пламенем жизни венец.
И один у удачи и горя конец
Это сердце мое догорает.
***
Где вы, воинственные девы
С копьем и луком за спиной?
В минуты ярости и гнева
Вы не побрезгуете мной.

И буду я, копьем прошитый,
О чем-то жалком лепетать.
Но что себе возьму защитой,
О чем я буду небу врать?

Во мне вы видите не мужа,
А жертву, прихоти игру.
Мой дар сердца смягчать не нужен
Я им очков вам не вотру.

Стрелу вы шлете за стрелою,
Все в цель, одна другой верней
И кичась славою былою
Вы в путь торопите коней.

О, амазонки, ваша слава
Не меркнет в тысячах веков.
И лирою своей корявой
Вам петь осанну нелегко.

Но все равно ваш род по нраву.
Я дую в ветхую дуду.
Вы знаю, верите по праву
В свою кровавую звезду.
***
Как Мандельштама стих точеный,
Иль как Палладио дворец,
Скрипи и пой скворец ученый
Волнуй всех музыкой сердец.

И расплещись по голой гамме,
Азартом мир весь полони.
И Пушкин к нам приедет днями-
Представь, какие ждут нас дни!
***
Представьте: и камни звучат
И полон мир божий музы; кой.
Не страшен ни черт мне, ни ад,
Ни нечисти жуткие крики.

Мир божий несу я в себе,
Звезде преклоняю колени.
И ангел поет на трубе,
Как в лучшие Армстронг мгновенья.
***
Какая кромешная вьюга
И белая мгла за окном
Не плачь, дорогая подруга
И красным утешься вином.

Я знаю: вино согревает
И нужные мысли дает.
Вы скажете: так не бывает.
Читатель, поэт твой не врет.

А выпейте сто или двести,
Иль триста, конфеткой заев —
Услышите райские вести
И пение райское дев.
***
Я отвечу перед богом
За свои грехи.
Мне и надо–то немного:
Чашку чая и стихи.

Мне и надо–то немного
Среди ночи звездопад
Не мешайте, ради бога,
Даже если невпопад.

За свои грехи отвечу
Перед богом и землей.
За любовь ответить нечем,
Даже памятью былой.
***
Поэт районного масштаба
Пишу корявые стихи.
Не искушать знакомых дабы
Разгулом роковых стихий:

Приложьте ухо к звонкой лире
— И горестный услышав стон,
Возненавидите пол-мира.
И станет вам немилым он.-

Тот стих, которого вы ждали
Как с Саррой Авраам дитя:
И вы рукой махнете «фале»,
Со смертной мукою шутя.
***
Первый снег как первая любовь:
Хочется стихи писать и плакать
А потом все повторится вновь:
Тает снег и под ногами слякоть.
***
Настоящая летопись века
Бухгалтерии скудный реестр.
В ней вся жалкость видна человека,
Всех его устремлений оркестр.

В общем, сальдо подводим и бульдо-
То, что грешен и слаб человек.
Хоть подобие божье и чудо
Даже ты, даже я, имярек.
***
Простишь ли мне гордыню, боже
Тебе сомненья все прощу.
Когда ты млечный путь тревожишь
И крутишь звездную пращу.

Когда полночные светила
Бессмертной славою горят
И все, что будет, все что было
Всего лишь колдовской обряд.
***
Пьешь чай, хрустя затвердевшею сушкой,
Читаешь вслух стихи, особенно когда пьян.
Иногда представляешь себя заряженной пушкой,
Но разве стреляют из пушки по воробьям?

Поэтому закрываешь тетрадь, идешь на прогулку,
Бредешь почти по колено в палой листве.
И в голове твоей рождаются строчки гулкие
И пропадают как облако в синеве.
***
Наверно, рай — санаторий на Черном море
Наверное, ад — старого образца кочегарка.
А все остальное — счастье, печаль и горе —
И там и тут допустимо в виде приварка.

И там и тут слагают стихи, но в аду подпольно.
И черти подпольную имеют свою агентуру.
Сравнить творенья ада и рая было б прикольно,
Но бог не допустит этого даже сдуру.

И было бы интересно узнать, что делает там Мандельштам и
Что делает в месте другом В. В. Маяковский.
Как наказывают за плагиат и за штампы?
Как общаются победитель Пушкин и побежденный Жуковский?

Вопрос о Лермонтове — весьма наболевший на этом свете.
Он как никто другой рано отдал свою лиру.
Ну и просто — какие там зимы, лета
Летом — лафа, а зимою и там ведь сиро.

А все же не хотел бы попасть туда я
(Раньше времени, хоть приличная компания как на том, так на этом свете.
А просто жить, улыбаясь, на фантах и картах гадая:
Какие там горы, какое там море, какой там ветер.
***
Когда-то снилась первая любовь,
Безумье, слезы, жуткая больница.
Когда от страха леденела кровь.
Теперь мне старость, после смерть приснится.
***
Читаю книги, в телевизор
Как лох помешанный гляжу.
А счастья нет. На счастье визу
Нигде себе не нахожу.

Гадаю на кофейной гуще.
На птиц полет, как жрец гляжу.
А счастья не хватает пуще
А тем, что есть, не дорожу
***
Как Бродский не буду писать никогда,
Писать как Есенин не буду я тоже.
И катятся вдаль вагонетки — года,
Прожитое с тем, что не будет, итожа.

Курлыкая к югу летят журавли,
И вьюгою пахнет уже ощутимо.
И сердце мое пропадает вдали,
Забытое дьяволом, богом, любимой.
***
Любое горе — поправимо.
Любое горе — не беда.
Произошло когда с другими,
Тебе не сделавши вреда.
***
Я в жизни раз до чертиков напился.
До глюков, пьяных слез, потери чувств.
И чем бы в жизни я еще гордился
Когда не этим — этим я горжусь.
***
Сколько кровей примешалось к твоей
Крови российской.
Немец, абхазец, грузин и еврей.
Рядом и близко.

Не были тут. Но сгодилося все —
Господу слава!
Так и крутилось судьбы колесо.
Портились нравы.

Иль улучшались. Татарин, мордвин
Воз тот тянули
Стоит чего хоть Иосиф один.
Власти взгрустнули.

И за бугор того соловья —
Пусть погуляет!
Будут внуки, еще, сыновья —
Кто еще знает,

Что уготовили боги тебе,
Музе российской.
Эта нерусскость что значит в судьбе
Ворогу склизко.

Ну, а родному в самый-то раз.
Негр иль татарин —
Ну, так о чем бы ни был рассказ? —
Славно гутарим.
***
Мне дать пора уже орден:
Я прожил свои пятьдесят.
Валгаллу держащий Один
Грозится другие списать.

Что делать: он там положенец.
И держит он мертвых общак.
Но я живой тем не менее
На мне хоть ямба висяк.

Уменье горячие ритмы
Как волны мерные гнать.
Сродни умению Бритни
Любому первому дать.

Спасибо: не держат в прислугах
И мной еще дорожат.
Осинки, березки за друга
Листвою всей желтой дрожат.

Еще на что-нибудь годен —
Хотя б под гармошку плясать.
Мне дать пора уже орден:
Я прожил свои пятьдесят.
***
Что мне будет, Господь, за добро?
Ты какое мне дашь воздаянье? —
Льется речки ночной серебро,
Сыплет золото солнца сиянье.
***
Если девушка беременна,
Положенье это временно.
А потом опять пуста.
Все с нее как дождь с куста.
***
Морозы спали — это плюс.
Завалит снегом — это минус.
Таков зимы слепящий блюз.
И я в него, как в пропасть ринусь.

Уходит медленно январь.
Весна далекая все ближе.
Тепла грядущего как встарь
Я откровенно жду, бесстыже.
***
Дмитрий Донской звонит по сотовому
Воеводе Боброку:
«Теперь пора! Нападай на них с тыла».
На весь мир православленный
Панцердивизион «Русь» ринулся в атаку —
Только во все стороны полетели
Ошметья конского и человеческого мяса.
Так была выиграна Куликовская битва —
Предвестник снятия монголо-татарского ига.
***
Когда играют «Лунную сонату»
В душе моей взрываются гранаты.
И черт на ангела идет на абордаж. —
Все это называется кураж.
И я готов на что угодно сдуру.
В пределах замысла, в пределах партитуры.
***
Ты подарил мне область неба,
Ты область подарил земли.
Нептун треножник твой колеблет,
В морях качает корабли.

И радуга встает над небом,
И дождь из темных туч идет.
Так было на земле издревле.
И будет так за годом год.

Поет сиреневое море,
И небо ласточки стригут.
Душа сияет на просторе
И говорит себе: «Зер гут»
***
И все-таки что-то осталось
От юных иллюзий моих.
А старость — не больше чем старость,
А стих -это только лишь стих.

И время седое уносит
Всю грязь как во все времена.
А правда ведь хлеба не просит,
А истина только одна.

И реет средь туч голубочек
В разорванной сини небес.
А сердце ведь верить не хочет,
Что есть ему мера и вес.

И что красоту обуздали,
И вбили в размеренный шаг.
А счастье найдешь ты едва-ли,
Наивный и старый дурак.

Ну что же: ходи по аллеям,
По рощам осенним броди,
О чем-то прекрасном жалея,
Что, может быть, ждет впереди!
***
Не имей сто друзей,
А имей сто врагов.
***
Персидский царь наказывает море.
Оно смеется пенясь на просторе —
Ничья вина ему не дорога.
Как в доме, где красавица грузинка —
Поди позор теперь сотри резинкой —
Царю царей наставила рога.

И меч коснется трепетного горла.
Паллада свои крылья распростерла,
Любимицу пытаясь защитить.
Но грянул гром. Сильна обида Зевса
И смерть вошла в покои базилевса
И оборвала тоненькую нить.
***
Прости меня Вера, Тамара, Татьяна, Наташа
И ты, Алевтина, и ты, Ангелина, прости.
И коль не умнее с годами становимся — старше
И где-то удачи оркестр затерялся в пути.

И как ни кидаю, ложатся по-глупому карты.
И как ни пытаюсь, не в силах ничто разглядеть.
Вы, девять камен, вы Афина Паллада, Астарта,
Уже в темноту погрузившись почти что на треть,

Что мне вы сулите? Какие нас ждут перемены?
Писать мне стихи или в бизнес удариться вдруг?
Но молча, но молча, но молча уходят камены
И вписан уже в пентаграмму магический круг.
***
Час всего до разлуки, лишь миг.
Миг один всего до разлуки.
И взирает на это двойник
С выражением счастья и муки.

Облажались вы все, господа
И маркграфы, и эрцгерцогини.
И простая, без цвета вода
Превращается в кружево, в иней.

Даже богу меня не достать
В этой нише безглазых рептилий.
И любовь моя мне же под стать —
Нет ее среди сказок и были.

И земля подо мной — динамит,
Бочка с порохом, чья-то проказа
Чей-то голос унесся в зенит,
Впрочем с такта не сбившись ни разу.

И стучат, как колеса, года,
Метят неба просторы колеса.
«Навсегда, навсегда, навсегда…» —
Чей-то голос бесстыжий, без спроса.

Так и будет: зима и весна
А потом уже осень и лето.
Ну, давай же хоть выпьем до дна.
А за что? Ну, за самое это!
***
Если плоскость к объему стремится,
Если жаждут круги квадратуры,
И мелькают случайные лица
И совсем не случайные дуры,

Если время уже на флажочке,
И конец уже близится света —
Это только цветочки, цветочки
Всем, кто верит, не верит кто в это.
***
Зову знакомого мыша
К себе я в гости
А он не петрит ни шиша,
Твердит: «Ах, бросьте»

«Вот хлеб тебе, вот пармезан,
Чуть-чуть колбаски»
А он: «Не верю я глазам:
Здесь все как в сказке.

Мы из голодной стороны.
Хлеб-соль вам, братья —
Хотя понятья не верны,
Скудны объятья.

Но верим в рай из молока,
Брега кисельны
Среди мышей нет дурака
И дур кисейных.

Кормите нас. Мы все придем —
Мы не из гордых.
И каждый дом и наш ведь дом —
Мы знаем твердо».
***
Лодка на озере, парус — на море,
Счастья — на донышке, вдосталь — лишь горя.
Так и ведется во веки веков
Выхода нету из этих оков.
***
Ночь ластилась к рассвета крови,
И к ветра ластилась шагам.
Как будто некогда с любовью
Нарисовал ее Шагал.

Две-три звезды, еще что было?
Кометы узкой полоса
И млечный путь покрытый пылью —
Абракадабры словеса —

Язык, непонятый богами,
Но в чьей-то памяти живой
Как бриг, плывущий на Багамы
Новорожденной синевой.
***
Попрощаться с юностью не поздно,
Если тебе стукнет пятьдесят.
Если звезды золотые грозно
Среди тьмы таинственной висят.

Вот она последняя свобода:
Плюнуть вседержителю в лицо.
Покатилась по асфальту ода
Как былин волшебное кольцо.

И мгновенно распахнулись выси,
Огненным крестом прошита тьма
И теряя ощущенья, мысли
Яхве сходит медленно с ума.
***
Люблю миллиардеров фишку:
Ходить в дешевом затрапезе.
Отсюда, чувствуешь, мальчишка? —
Рукой подать до бездн поэзий.

Со старой мебелью домишко,
С дряной посуды есть салатик.
Пусть перебор, наивно слишком —
Кто песню заказал — тот платит.

А после отказать все бедным,
Фиг показав родному сыну —
Есть в этой поступи победной
Шарм настоящего мужчины.
***
Исторья права не отчасти,
Весь мир округляя к нулю
И девы законное счастье
Не пустит никто по рублю.

И будет туманиться дымка,
И будет подснежник цвести,
Пока на заре невидимка
Походкой пройдет травести.

И муторно станет холуям
За этот невзрачный рассвет,
За то, что живем мы вслепую —
И лучшего жребия нет.
***
Всего синее небо в мае,
Всего свинцовей в ноябре.
Традиций бардов не ломая,
О зле вещаю и добре.

Что угораздило родиться
В жестокий наш двадцатый век
На сломе вер, эпох, традиций —
Ты счастлив этим, человек?
***
Когда-то были Фермопилы,
И Ганнибал стоял у Канн.
Ну а теперь стоит мой милый
Передо мной вина стакан.

Пусть греки персам страх внушали,
И Ганнибал стоял у Канн,
Я вмиг сладчайший предвкушаю
Когда я засажу стакан.
***
Меня не убить и серебряной пулей.
Сильнее воли небес
То, что полно и дыханья, и дури —
Мой личный пожизненный бес.

Меня он толкает во все передряги,
Средь темени, света ведет.
Такой же, как я, пропойца, бродяга,
Но лучше колдует и врет.

И я за ним как за каменной стенкой,
Жирую из года в год.
Как чтут шамана лапландцы, эвенки
Чту беса и дьявольский код.

И звездные стойбища взглядом окинув,
— Что мне парадигма небес! —
Забуду бога и божье имя,
Но знаю: спасет меня бес.
***
Не плачь, Мария, о сыне своем.
Сын у тебя молодец, молоток.
Как прекрасен небес окоем,
Как бел твой, Мария, в слезах платок.

Не зря скорбят две тысячи лет.
Не плачь, Мария, о сыне твоем.
Но были с Иосифом счастливы ведь,
Над колыбелью склоняясь вдвоем.

Вы помните пухлое тельце его:
Ручки в складках и ножки в складках.
Мы славим сына –о, мать -твоего-
Поэтому мир хоть в каком-то порядке.

Не плачь, Мария, ну право, не плачь…
Ну, успокойся, прошу я тебя.
Пусть плачет убийца его и палач.
А сын… ну такая ему судьба.
***
Пою осанну не розе —
Всю шик от ног до бровей
Цветок, что растят средь мороза
В низинах лесов, полей.

Восславьте подснежник белый
На тоненьких стебельках
Когда, улыбаясь несмело
Вы молвите только: «Ах»

И этот миг изумленья
Дороже оранжерей.
Ты, сердце, цени мгновенье.
Ты, сердце, прошу не жирей.

Живи, как пасынок этот
Среди лесов и полей.
Пусть нет у него клевретов,
А ты относись мудрей.

Домой принесешь букетик,
Поставишь в банку его.
Пусть розу славят поэту —
Ты тоже на вид ничего.
***
Чего улыбаться, когда и погоды — то нет.
Рассвет еле-еле встающий над городом зыбок.
В штриховку дождя одевается град как в сонет.
И повода нет для двусмысленных, в общем, улыбок.

Когда накатила, как пьяного бред, тишина,
Когда раскатились по всем направленьям дороги
И солнца лучи пробивают сердца, как струна,
Как строчка неведомой даже и богу эклоги.

Но все ж хорошо нам под этим холодным дождем,
Но все ж не обидно ходить, обивая пороги.
Тем паче, когда ты один или даже вдвоем.
В наследственной той до беспамятства милой берлоге.
***
«Мама, а правда, что в море вода соленая?»
— «Зеленая»
«Мама, а правда: в небе есть звезда синяя?»
— «Из инея»
«Мама, а правда в джунглях слоны, баобабы?»
— «И темные бабы»
***
Зной выжег все до ярда
Кругом жара, жара
И Господа бастарды
Кричат: «Алла, алла»

Сквозь драные халаты
Немытые тела
Когда б ума палата
А то: «Алла-алла»

Их ждет в раю Иосиф
К ним ласков Магомет
А значит, нет вопросов
Когда маячит смерть.

В раю еды навалом
И вечная весна
А шурави в опале
И им не жаль меня.

Такие эти люди:
Хоть кол на голове
Что будет, то и будет
Жизнь делится на две

Неравных половины
Здесь смерть, а там весна
И верят ведь, скотины,
И им не жаль меня.

И вечному джихаду,
Себя он посвятил
И бог сказал: «Так надо»
И он на все забил.

Зной выжег все до ярда
Кругом жара, жара
И Господа бастарды
Кричат: «Алла, алла»
***
Твоя трава мои связала руки,
Твой небосвод ломает темный взгляд.
Не говори мне этого: «Разлука»
В душе моей кипит забвенья яд.

Ложится стих на сердце как попало.
Не сразу и поймешь: тут ямб, хорей?
Но чья-то нежность навсегда в опале,
Блуждает среди трав, среди зверей.

И чья -то верность близости взыскует,
Свою потусторонность не тая,
Я жду признанья слово, но какую
Из сердца вырву тайну бытия?

Здесь все обычно: стол, паркет, квартира
Здесь все привычно: небо, облака
И все, что не делилось на четыре
На два еще не делится пока.
***
Прости меня: тебя какого черта,
Носило по пространствам восемь лет
Вот ягода, инжир, вот плод апорта
Вот небосвода темный силуэт.

Теперь иди. Стою женою Лотта,
От пят до головы окаменев.
Что понял ты? Не понял ты ни черта
Что слышишь ты? Мелодии распев.

Что ждешь ты? Ничего, уже, пожалуй
И клонится в поклоне голова.
О, милый мой, забвением пожалуй
И все забудь безумные слова.

Когда-нибудь, пройдя по краю лета,
Мелодию услышав соловья,
Не скажешь ты: «Я слышал это где-то»
Но скажут, может, чьи-то сыновья.
***
Лав стори
А Костю она любила,
А Витю она любила,
А Петю она любила,
А Славу она любила,
И Джона она любила,
И Стива она любила,
А Саша был, ваще, ее первая любовь.
***
Как часто душа моя плачет,
Когда вспоминает тебя
Что значил тебе я, что значу,
Когда ты ушла, не любя.

И скрылась за белою вьюгой,
Ушла в листопадные дни
Прощай, дорогая подруга,
За верность меня извини.

И знай, что не будет нам встречи
И близкая смерть за плечом
Ни в чем я судьбе не перечу,
Уже не прошу ни о чем.
***
Преображенная волнами света,
Из ничего в ничто уходит ночь.
Июнь, летает пух, вершина лета
В душе печаль — любви ушедшей дочь.

Лишь ты один с проблемой мировою:
О, как постичь движение светил!
И ты стоишь с улыбкой роковою,
И ты зачем-то мир сей посетил.

Но все-таки не плачь, душа, утешься —
О скорбная, высокая, не плачь
И солнца луч, из лука тьмы сошедший,
Тебе равно и жертва, и палач.

Но налиты уже озер тарелки.
Какая в небе полная луна!
Гармония — поймешь ли? — не безделка.
Зачем-то все же дарится она.

Люби листву. Люби живую птицу
И на цветке качанье мотылька-
Все это никогда не повторится,
Все это жизни лучшие страницы
Дано все это нам не на века.
***
Незнакомка, постой, оглянись!
Посмотри на меня незнакомка.
Но уносит ее, точно лист,
В листопадное золото скомкав.

Но уносит ее как снежок
Средь февральской безжалостной вьюги
Ну, прощай, до невстречи, дружок
Не моя ты как видно подруга.

Как бы мы подружились с тобой,
Чтоб шампанское пить в брудершафте.
И смотрели в простор голубой
В ненаставшее общее завтра.

Я срывал бы с газона цветы,
Чтобы бросить к ногам ворохами,
А за это смеялась бы ты
И со мной говорила стихами.

Я бы радугу в небе зажег.
И зажег в твоем сердце сиянье.
Ну, прощай, не печалься, дружок
До невстречи и до несвиданья.
***
Подвела судьба Марко Поло:
Посадили его в темницу
И в руке его ни обола
Где богатства, каких присниться.

Простаку не может, бывали-
Он все это потом опишет
И забудут его едва ли,
В этом мире покуда дышит

Грудь вселенной, опять слонами
Птица Рух птенцов накормила
В Ханбалыке гулянье днями:
Снова власти ушло кормило

К новым ханам от Хубилая.
Снова скачки, борьба, охота
Даже солнечный диск пылает
Вновь наложенной позолотой.

Марко Поло скачи в Европу,
Опиши все как есть до точки.
Как конину с кумысом лопал
Как ты к смерти был близок очень.

Как татары князей травили
Наливая с зельем кумыса
Как рабынь светлокожих любили,
Как ногами топтали бисер.

Позабудутся эти были
Если, Марко, их не опишешь.
Лишь емшан горьковатый с пылью
Этих дней жестокостью дышит.

А возможно весь мир согнули б
Точно лук колесом татары.
Кем тогда бы Европа очнулась?
Пел бы Данте степные дастаны?

И катилась бы конская лава
В землях франков и в землях ляхов.
И пылало б пайцзой кровавой
Солнце в небе, не зная страха.
***
Где мы с тобою не ходили
Растет забвения трава.
Где мы друг друга не любили
Признаний носятся слова.

Где ты теперь, мой друг Марина —
Не знаю, знать я не хочу
Горит на небе звездном имя,
Которое во сне шепчу.
***
В переводе на русский язык
Слишком много стихи теряют,
Лай собаки, сорочий крик
Рассужденье мое предваряют.

И они, на своем языке —
Перевод забирает проценты
Дремлет муза на толстой руке
Эрудита, слависта-доцента.

Он-то вникнет в любой перевод,
Он нам тонкости перетолмачит.
Но ведь есть в поэзии код,
Только так, что звучит- не иначе.

Понимаю: велик Пастернак.
Гнедич — бог в толкованье Гомера
Буйный, дикий поэзии злак
Колосится и нет ему меры.
***
Что время мне, что расстоянья!
На родине милой живу.
И вижу предутренней ранью
Как катятся звезды в траву.

И русскою речью дышу я,
И русскою речью живу.
Везде — одесную, ошую —
Березы шумят наяву.
***
Чего еще надо от жизни,
Чего от нее еще жду
Не смерти, конечно, не тризны,
Хоть будет она на роду.

Но капельку честного счастья,
Свободный и выдох, и вдох.
Чтоб бог, проявляя участье,
Хоть чем-то, хоть в чем-то помог.
***
Живем и дышим полной грудью,
В мечте живем о невозможном.
Но как наш труд жесток и труден,
Как ошибаемся безбожно!

Каких страстей каким накалом
Как просто жить: полушка, лепта.
Птиц восхищаемся вокалом
Как восхищался ими некто.

Ладонь судьба посеребрила,
Позолотила наши души.
Заносит серебристым илом
Наш прошлый путь, наш путь грядущий

Поэт-кандальник и острожник,
В иные дни нагим идущий.
Как ошибается безбожно,
Тот мизер, что судьбой отпущен,

Как расточаем, неуклюжи,
В делах, где тыщи тороваты.
И как, купаясь в звездных лужах,
Поэзии верны крылатой.

За то, что грудь в родимых пятнах,
За то, что клад неисчерпаем.
Зато, что мы умрем когда-то,
Хотя об этом забываем.

За то, что помысл пахнет серой,
За то, что на ногах копыта.
Зато, что мы, не зная меры,
Стучимся в двери, что открыты.

За то, что путь наш в звездных гетто,
Что мы горды небесным паем.
За то, что наконец поэты
Грехи людей всех искупаем.
***
Дождь, шелестящий о крыши жесть-
Тайной загадкою бытия.
Быть может, бог есть,
Быть может, есть я.
***
По ночам, вечерами, утрами, —
Все же чаще всего по ночам —
Мышки молятся мышьему Раме,
Слезы лья по лицу, по плечам.

Их возносит какая-то сила
В невысокие их небеса
Им покажется норка их милой,
И травинки, как людям леса.

Сыра корка для маленьких пиром,
Сытной трапезой хлеба кусок.
Что им дорого, серым задирам,
Среди крашеных пола досок?

То же, впрочем, что нам — великанам.
Те же слезы и те же труды.
И среди мирового обмана
То же чаянье светлой звезды.
***
В телевизоре — лажа и в жизни —
Баснословная ерунда.
Словно луч, пролетая по призме,
Станет радугою навсегда.

Словно скажет вдруг кто-то: «Ты знаешь,
Этот мир из сословий и каст»
Словно верный и добрый товарищ
Вдруг тебя на закланье отдаст.

А потом к иерархии света
Припадет иерархия тьмы
И окажется правда вдруг в нетях
И фантомом окажемся мы.
***
Сольфеджио ночных теней,
Мерцанье тонких лунных веток
Прицела не было точней,
И выстрел был на редкость меток.

Ты плакал день, ты плакал ночь,
Сдаваясь господу на милость.
И кто бы смог тебе помочь:
Судьба у книги не сложилась.
***
Попытка рекламы
Чтобы вас боялся ворог,
Ешьте ряженку и творог.
***
Под окном жужжала муха.
Аперкотом дал ей в ухо.

***
Жизнь разбилась, как бьется бокал
Не на счастье, увы, а к несчастью.
Хорошо, хоть вино долакал,
И что ты опьянел хоть отчасти.

Но не выпивкой жизнь хороша,
Не битьем, между делом, посуды
А поет что и плачет душа
Над каким-то неведомым чудом.
***
Выпив литр вина «Фетяска»
Потерпел я вдруг фиаско.
Ног не чую, рук не чую
Середь улицы ночую.
***
Тебе не в пример, и мне не в пример
Поэт из поэтов, великий Гомер.
***
Когда б решались все задачи,
Когда б склонялись все склоненья,
Я был бы так или иначе
Поэт вне всякого сомненья.

Ну было б все чуть–чуть иначе,
Иные дали и паренья.
Ах, только б чуточку удачи,
Чуть-чуть небес благоволенья.
***
Прокуроры Чечни, Дагестана —
Героический, смелый народ.
В них стреляют, взрывают: устами
Этих витязей правда речет.

В самом деле, ведь трус не потянет,
Если звонят, пугают семью.
Прокурорам Чечни, Дагестана
Я осанну сегодня пою.

Кто-то смелый выходит под пули.
За тебя, за меня, за народ.
Может вовсе невзрачный, сутулый
Может язва желудка гнетет.

Но стоят прокуроры стеною
Защищая народ и закон.
И идут на неправду войною,
На себя вызывая огонь.
***
Как странно, как глупо живем,
Как будто в запасе столетья.
Курится дымок над жнивьем,
Играют в песочнице дети.

О чем-то щебечут щеглы.
И прочие мелкие птахи.
И тысячи в землю легли.
И рви на груди хоть рубаху.

Все будут в той черной земле.
И нет никому исключенья
Огня ведь не помнят в золе,
В любови — былые сомненья.

Как просто бы жить мы могли,
Даря комплименты и розы.
Но голы всегда короли,
Морозом побиты мимозы.

И войско разбито твое,
Весна среди осени пышной.
И песни печали поет
Устами синицы всевышний.
***
Холодец ты, холодец
Моей талии крантец.
***
Любят римляне и греки
Беляши и чебуреки.
Что ни римлянин, ни грек
Обожает чебурек.
***
Как две бездны, приникнув друг к другу,
Мы с тобою глядим в темноту,
Пусть заносит вас звездная вьюга,
Пусть кометы хвостами метут.

Но вселенная вся — только атом,
Но мильоны столетий — лишь миг,
Лишь со стрелами мальчик крылатый,
Прячет свой торжествующий лик.

Никогда не собьется с прицела
Сорванец, этот маленький плут.
Пусть заносит нас звездной метелью
Пусть кометы хвостами метут.
***
Не ждите от жизни с яблоками пирогов
Иногда родные хуже заклятых врагов.
***
И в Дании, и в Италии
У каждого есть гениталии.
***
Вот был Египет и была
Эллада — родина элли; нов.
Как будто по волнам плыла.
В той стае белой лебединой.

Все было впрямь и в первый раз:
Скульптуры, песни, ахи-охи.
И пели, не смыкая глаз,
Предтечи будущей эпохи.

Как в коконе в ней жил Шекспир,
Таился Дант в обломке вазы.
Кто это вывел под копир,
Пронзенный солнцем и экстазом?

Мы говорим: «Живи, душа»,
Мы говорим: «Цвети, Эллада»,
Всегда нарядна, хороша —
О смерти говорить не надо.

И под Эгидой — каково
Словечко сочное: эгида! —
Богов — средь вод и островов
Мы будем вечны не для вида.

А что-то впрямь такое есть
От вечности у ней — Эллады,
Козлиную исполни песнь,
Не спрашивай: «Зачем? — так надо»
***
Что кинет в лапу бог,
Заранее не знаю.
Стою среди дорог,
Пойду я той, что с краю

Авось и повезет,
И вывезет кривая.
А что на этот счет
Подумать — я не знаю.

Живу я наобум,
Травинкой в диком поле
О жизни — ни бум-бум,
О смерти же — тем боле.
***
Прощай, рванул мой паровоз,
Сорвавшись с рельс в простор небесный
Плыви, гуди, чумазый гость,
Толкая синь стопой железной.

Уже и Африка во тьме,
Атлантика ревет в шесть баллов,
Ведь это надо: так суметь:
Уйти от ржд амбалов.

В костюмах форменных, в руках
Гудит взволнованный компостер.
А если не Христос, Аллах
Поставит в имени апостроф.

Наш паровоз, вперед лети,
В Нью-Йорке остановка.
Ты весь как девка-травести:
Хотя послушный, но неловкий.

А там оркестр лабает джаз,
Хлеб-соль несет уже Абама
Какой придумал папуас
Бомбить Техас иль Алабаму?

Нет, нам со Штатами дружить,
Дуря Ислам с Китаем ловко.
Хоть дружбой надо дорожить,
В руках у нас винтовка.

И я, профессор кислых щей,
Раскрою Армстронгу объятья,
С улыбкой широй до ушей,
Вскричав, что негр и русский — братья.

***
Какие они разные поэты…
Но все в дорогу, коль зовет труба.
Она играет марш — не менуэты,
А значит, такова у них судьба.

Высокие и полные трагизма,
В печали утонувшие, в быту.
Пусть говорят аорты аневризма,
Не выдержало сердце — предпочту

Я говорить: рукав пальто пощупай —
Как ткань его ворсиста и груба
Но знают все: отказываться глупо,
Когда зовет на подвиги труба.
***
У старости есть свои преимущества,
Если ты нажил кучу имущества.
***
Чем поможет Песталоцци,
Если нет воды в колодце?
***
В Коктебеле, пропитанном ямбом,
Сумасшедшие дуют ветра.
Здесь Волошин читает упрямо
Стих чеканный с утра до утра.

Здесь Цветаева камешки ищет:
Халцедон, сердолик и агат.
Здесь и дождик ритмически брызжет
Здесь и грозы грохочут впопад.

Мандельштам, озирая пугливо
«Дом поэтов» навстречу волне
Подставляет ладошки счастливо
И бормочет стихи в тишине.

Ах, какие здесь были поэты!
Как пылала над морем заря!
Здесь все сказано, здесь все воспето,
Ничего не пропало здесь зря.

Даже галька любая на пляже
Сердолик, халцедон и агат.
Сердцу русскому много расскажет,
Слову русскому каждый здесь рад.

Потому и нельзя эту землю
Никакому наречью отдать.
Только русский мотив здесь приемлем
Русской песни уместна здесь стать.
***
Фортинбрас — конькобежец норвежский,
Гамлет — лыжник, но датских кровей
Кто из них величав, кто невежа,
Кто в сиянье одет до бровей?

Оба два хороши как два брата
Все же дальше пойдет Фортинбрас —
Вождь могучей и яростной рати,
Громыхающей сталью кирас.
***
Как пазлы собирать стихотворенья,
Как кубик Рубика, крутить — вертеть судьбу
Не в этом ли удел любого поколенья
Все те же радости, печали и табу.

И на каком-нибудь неведомом излете
Ворваться в чью-то радость как шрапнель.
Где мило все, знакомо все до йоты —
Ознобом бьющая апрельская капель.
***
Когда распускает гранит
Лиловые темные тени,
Что это душе говорит
Чем дышит непризнанный гений.

Концов, середин и начал,
Всех устьев, а значит, истоков?
Пусть бьется волна о причал —
Ей будет не так одиноко.

Пускай в светоносных лучах
Таится короткая нежность.
Пусть люди и птицы молчат
Мотивы прощания те же.

Но все же хоть что-то пойми:
Не зря мы уходим до срока,
То солнца лучом, то людьми
Всей тьме поверяя уроки.

Как ластится к тучам луна!
Как звезды средь мрака сгорают!
Мне нужно одно: тишина
Но этого люди не знают.

И носят свою суету,
Как листьев сгорающих ворох,
Не чувствуя даже вину,
Растратив печаль свою в ссорах.
***
Мы мнили: мы-боги, поэты
И нам ли удача раба?
Но вот на «Титаник» билеты
Тебе презентует судьба.

Мы мнили, что конные рати
Нарушат Европы покой
Но что, кроме слез и проклятий,
Имеем сейчас под рукой?

Опять обманула удача
Опять обманула судьба.
Пусть эта позорная кляча
Другого везет, не тебя.

Но все-таки годы и годы,
Постылые черные дни
На донышке самом комода
Подруги портрет сохрани.

Патрон в револьвере оставив,
Крутни на авось барабан,
Не помня о чести, о славе,
Что все в этом мире -обман.

Одно только это запомнив,
Судьбу как дитя теребя
Но помни: лишь только сегодня
«Титаник» плывет для тебя.

Пусть в этом роскошном круизе
Забудешь обиды свои.
Но кто тебе вышлет авизо?
По-новому время крои.

Как хочет идет королева
У пешек надежда на взлет.
На что–то ж надеется дева,
Когда свои песни поет?

Мы тоже питаем надежды,
И каждый по-своему прав
Мы все гордецы и невежды,
У каждого собственный нрав.

Но все в этом мире иначе,
Но все в этом мире обман
Крутни барабан на удачу,
Молю я: «Крутни, барабан».
***
С лицом библейского пророка,
Как быть должно: и сир, и наг,
В десятилетьях одинокий
И всем ненужный Пастернак.

И лишь потом вину отпустят,
И лишь потом превознесут.
И он вздохнул: как это грустно,
Потомков запоздавший суд.

И никого не обвинял он,
И все прекрасно понимал.
На торжище людском меняла-
На звезды он стихи менял.

Но время жизни пролетело,
Как луч зеленый на заре.
«Какое -,он спросил несмело, —
Тысячелетье на дворе?»

И в этом весь он, в этом весь он —
Ребенок грустный и седой
Посмертный кипеж неуместен.
Живой и мертвою водой.

Была поэзия и будет.
Особенно, когда пророк
Огонь из посоха добудет,
И людям даст его в свой срок.
***
Речитатив ночного ветра,
Рассветных бликов тишина
Знакомы ль вам аэды, мэтры?
У цитр натянута ль струна?

Каким вином вас причащают,
Какой вам курят фимиам,
Когда напевы улетают
Навстречу будущим векам?

И взоры дев, клинков острее,
Дырявят души вам до дна.
И флаги корчатся на реях.
И ближе, ближе все война.

Везде которой слышен запах,
И мерные когорт шаги,
Как идолы на львиных лапах,
Отдать торопятся долги.
***
Рвут гармошку
Два амбала
Ах, Сережка!
Ах, Тамара!
***
В задрипанном нашем вертепе
Стоят Бальтазар и Гаспар.
И ветром колеблются цепи,
Коровы вкушают нектар.

Амброзью вдыхают осляти
У всех и во всем торжество.
Хотя он родился некстати,
Но людям-то что до того?

Звезда рождества голубая
Сквозь страшную зрит высоту
Младенец о том забывает
Что будет прибит он к кресту.

Лежит и сучит он ногами,
Лежит и сосет кулачок.
О том, что случится с годами
С ним в Ершалаиме — молчок

Вздыхают животные сонно,
У женщины слезы в глазах.
И смотрит она ослепленно,
Забыв на минуту свой страх.
***
Как глупо счастье проворонил я:
От струн цевницы до дохи.
Скажу одно: был в обороне я
Ну, где уж там писать стихи!

Кладу заплатку за заплаткою,
На свой истрепанный жилет.
Вздыхая горько, что не сладко мне,
Уже давно цукатов нет

В моем меню. Не унываю
Пишу затертые стихи.
И между делом забываю,
Что срок замаливать грехи.

Не верю в бога, но пророки
Все ж есть в отечестве моем.
И Демидовича уроки
Мы — мастер классом признаем.

Хотя не пишет он — но это —
Есть главный от него урок
Хоть не хочу ругать поэта,
Хоть стих мой вовсе не упрек.
***
В кометах, звездах затерялся,
В прошедшем времени Ваш след.
Как я ценил Вас, как я клялся:
Дороже клада в мире нет.

Но вот живу, не умираю
И лишь вздыхаю иногда,
Когда звезда в ночи сгорает:
Ах, то не Ваша ли звезда?
***
Перед кем расшаркиваюсь, о боже!
Умоляю кого: за какие грехи?
Ветра с дождиком влажная кожа
Льнет к лицу. И такой чепухи.

Набираются за день горы,
Непролазные как Эверест.
Звезды в небо выходят дозором.
Курсом-зюйд, курсом-ост, курсом–вест.
***
Время капает по капле
В тишину и благодать,
Длинношеее как цапля,
Душегубное, как тать.

Только все же справедливо,
Что уводит нас с собой
Каковы его мотивы
Да и сам ты кто такой.

Никому не объяснимо.
Полдень, вечность, благодать.
Счастье-мимо, горе-мимо.
Надо верить и страдать.
***
Из всех животных мне милее ёж
Ежей в день судный, бог, не уничтожь.

Так безобиден, мил и так колюч
Ежей в день судный, грозный бог, не мучь.

Когда погонишь гадов всех взашей.
Подумай, будет кто ловить мышей.
***
Я ем с огромным удовольствием,
Страна богата продовольствием.
А если будут перебои,
Перила буду грызть, обои.
***
Гусару нынче двести лет
Как спится — сладко ль? — Вам поручик
Витой златится эполет
А сон и жизнь — всего лишь случай.

Но как я рад поручик Вам
Я ставлю Вас всего превыше
Но грусть скользнула по устам
А голос внятный тише, тише…

Быть может, снится Вам Кавказ,
Машук и утро той дуэли.
Мне грезится — в который раз! —
Мартынов грохнул мимо цели.

И вот живительной струей
Стихи, что меда, неги слаще
Вот так мне грезится порой
И разум сердцу не указчик.

И вот Вам нынче двести лет,
Вы тот же юноша прекрасный —
Веков теченье, дней полет
Таким титанам не опасны.
***
Поколение дворников спилось,
Улетело в Нью-Йорк и Париж
Что-то сбылось, а что–то не сбылось.
Все при деле, а ты говоришь.

Где вы нынче, Сережи, Володи,
Где ты нынче Никита, Андрей?
И при самой ненастной погоде
Не жалей ты о них, не жалей.

Состоялись не всем хоть кагалом,
Но печатает их «Континент»
Или «Грани», попали в анналы,
Попивают текилу, абсент.

Значит, время охоты на тигра,
Саблезубого зверя стихов.
Не играли хоть в эти мы игры,
Как гусары не платим долгов.

Не завидуя чьей-то удаче,
Рады: кто-то из них на коне
И по следу охоты горячей
Точно гончей тянуться и мне.

Но плутая в глухом буреломе,
Находя и теряя следы,
Собираем мы рифмы как гномы —
Бриллианты чистейшей воды.
***
В этой жизни, где ходим след в след,
В кружевах вологодских сюжета.
Может смысла особого нет,
Но ведь главное даже не это.

И хотя мы живем на авось
С бесконечной надеждой на бога.
Все же лучшего нам не нашлось
Чем бессрочная эта дорога,

Этот жидкий и блеклый лесок
И поля золотистой пшеницы
Да кукушки еще голосок —
То, чему и за смертью нам сниться.
***
Как мир проживет без меня?
Представьте, как он загорюет!
Ведь я — Прометей и огня
Никто им теперь не дарует.

Но я буду жив и орла
Дождусь на гранитной теснине.
Да, жизнь моя нужной была
Огонь — и подавно святыня.

Обветрены губы мои,
Расклевана до; смерти печень.
Но в каждом домишке огни —
И этого крыть уже нечем.

Живите, росточки огня
Храните; бессмертные боги
Распяли на скалах меня,
Но счастливы люди в итоге.
***
Вот сосна и еще сосна.
Шишкин, твой корабельный бор.
И стою я со сна, со сна
И зеваю на весь простор.

Вот береза, а вот ольха,
Ива выпрямила свой стан.
И стрижи шебуршат в верхах —
Это твой пейзаж, Левитан.
***
Я Библию читал на раз.
О вещая, о простота святая!
И в трудный час, в томленья духа час
Когда-нибудь еще перечитаю.
***
Дороже всего свобода
Всегда, во все времена.
Что петь ей хвалебные оды? —
Повысится что ли цена?

Но выдох равняется вдоху,
У всех поголовно экстаз.
Мы жили в плохую эпоху
В такую живем и сейчас.
***
Расcветает, а кажется
За окошком закат
Темень сажею мажется,
Каждый камень-агат.

Каждый камешек светится
На ладони земли
По светящейся лестнице
Сходит месяц вдали.
***
Все снится, все снится, все снится:
Потоп да и Ноев ковчег.
Воркует, кружит голубица,
На счастье целуй оберег.

И где там снега Арарата,
Резной, кружевной виноград?
Глядят, как глядели когда-то
Библейские очи ягнят.
***
И белая гвардия снова
Уходит в поход ледяной
И доблести каждой основа:
Вопрос: будет что со страной.

И красные сыпят шрапнелью,
Идут постоянно в штыки
Победа опять неужели
Корнилова бросит полки?

Ну что ты, поручик Голицын?
Ну что — Оболенский корнет?
«Все снится. И смерть тоже снится
И вовсе бессмертия нет».
***
Природа — эллинистка, эллин — бог.
И тишина чиста и первозданна.
Родится все в положенный свой срок.
И боги пропоют ему «осанну».

О, радость встречи, узнаваний, мук,
Сияющие радостью ладони
Я помню каждый шорох, каждый звук,
Но поцелуя первого не помню.
***
Простимся, Александр, на всякий случай
И ты, Людмила, нежная прости.
Лишь снега долетел огонь колючий,
Лишь только ветер комкаю в горсти.

Поземки струи — белые питоны —
Через дорогу медленно ползут
«Ты помнишь?» — спросит друг. Скажу «Не помню»
Беспамятство — ну чем не абсолют?
***
Всю жизнь идти неторенной дорогой
По слабому дыханию беды.
Всю жизнь быть равнодушным и нестрогим
К тому, что затеряются следы.

Что время властно над любой бедою,
Что в небе вечна всякая звезда
И станет Леты черною водою
Любой реки холодная вода.
***
В зале Одина гром пиров,
Славу храбрым поющие скальды.
Среди бычьих, лосиных голов
Так тасуются лица как карты.

И случайно попал Иванов
В стаю храбрых, гремящих железом.
Не в себе наш герой, нездоров.
И сидит среди пьяных тверезый.

Гомерический хохот, уста
Повествуют о громких сраженьях
Иванов наш меняет места,
Претерпел он в толпе униженья.

Кто-то хлопнул его по башке,
Запустил обглоданной костью.
В каждом жесте и в каждом шажке
Он смиренье мешает со злостью.

«Не на месте своем Иванов!» -,
Сокрушенные скажем мы прямо.
Он бледнее стены, нездоров.
«Ах, зачем родила меня, мама!» -,

Шепчет он, вытирая слезу,
И плевки вытирая устало.
Ну зачем ему Одина суд?
И зачем Иванову Валгалла?
***
О женщинах
Они флиртуют, раздвигают ноги.
И мы еще виновные в итоге.
***
Что ты плачешь, мой добрый Евгений?
Что смеешься, мой светлый Владимир.
Мир затих, как дитя в полудреме,
Он как племя уламрово вымер.

Деградируем мы понемногу,
Убываем, как солнечный свет
Бесконечна лишь только дорога,
А душа, к сожалению, нет.

Лишь подобье шагреневой кожи
С каждой песней короче она
Ерго, нам все дороже, дороже
Непонятная сердцу вина.

Свои годы в миру проживая,
Пробегая на красный лишь свет,
И почти обо всем забывая,
Чей-то в сердце храня силуэт,

Все мы знаем, что кончится плохо:
Грянут комья о твердость доски.
Так всем нам подгадала Солоха
В неразумные миги тоски.

Потому что я вовсе не гений,
И забудут мое скоро имя.
Что ты плачешь, мой добрый Евгений?
Что смеешься, мой светлый Владимир?
***
Письмо из Санкт-Петербурга в провинцию к матери в 18…году

Шикарный писатель Толстой,
Шикарнее лишь Достоевский.
А я хожу холостой.
Проспект под названием «Невский»

Течет предо мной. Ну дома!
Сказать точнее домищи
А ты догадайся сама
Какие выслать мне тыщи.

Прожился. И карточный долг
Теперь что осталось: стреляться?
Голодный хожу точно волк.
Ну вышли хотя бы тыщ двадцать.
***
Золотая не поймана рыбка.
На просторе резвится морском.
И старик с погрустневшей улыбкой
Лишь слезу вытирает тайком.

А старуха сидит над корытом
Пилит, пилит она старика:
«К морю синему, дурень, поди ты» —
А зачем и не знает пока.
***
В доме Отца моего сияют месяц и звезды,
В доме Отца моего блещут, как лалы, снега,
Тут говорят стихами, а также прозой.
Но все же больше склоняясь к идее стиха.

В доме Отца моего потчуют хлебом, квасом.
В доме Отца моего бьют за поклоном поклон
Так получилось: живет здесь белая раса.
И зимняя ночь длинна как последний сон.

Но все равно и к этому привыкают.
Душе и глазу такой безбрежный простор.
И люди верны друг другу как Герда Каю,
Хотя откровенья излишек Создатель стер.

Но все равно живут здесь добрые люди,
Хотя дерутся порою и пьют постоянно вино.
И сердце твое не будет знать никогда остуды
Если в ромашковый луг, в березовый лес влюблено.
***
Хризантемы везде, хризантемы
Чести, славе вселенский урон.
У микадо — хоть это не в тему —
Был всегда хризантемовый трон.

Ах, восточная к роскоши тяга,
Как прививка к родному «авось».
И платочек, роняющий Яго,
И Отелло железная злость.
***
Не потворствуй душевному мраку,
Лишней крохи себе не бери.
Ты — не волк, ты — не рысь, не — собака,
У которой все черно внутри.

Раздавай, раздавай, собирая
Все, что есть и ни есть, раздари.
В двух шажочках всего лишь от рая,
Где сияют богов алтари.
***
Пища людей и пища богов
Многоразличны.
Вата из сахара, вата снегов
Аутентичны.

Мясо есть мясо и соль это соль
Горького вкуса
И закипает в кастрюльке фасоль —
Бусинки, бусы.

Все же есть общее: им насыщать
Пищею чрево.
Чем же богов, людишек прельщать
Отроки, где вы?

Ну-ка накройте живо столы,
Ставьте посуду.
Живо, аэды, богу хвалы.
Зримому чуду.

Все в этом мире есть чудеса
Пир и попойка.
Многоразличны птиц голоса
И неустойка.

Где жаворо; нок, где соловей?
Голос кукушки.
Ну-ка, веселье унылое взвей!
Ну же, старушка!

Так насыщают боги людей.
Люди-всесильных.
В мире материи, ткани идей
Зело обильны.

Все перемешано: зеркало, звук,
Отсвет и пляска.
Но шебаршенье в голосе, стук —
То неувязка.

Ну-ка гармонию живо наладь.
Пляску мне живо.
Пляшет убийца, пляшет и тать —
Вера в наивы.

Крутится, крутится всё колесо
Искренней верой.
Красный сияет, синий еще,
Желтый и серый.

Так, обнимая колени богов
Искренне чадо.
Все же чужих не платим долгов.
Надо ль-не надо ль.

Этим лишь жизнь для нас хороша
Тем, что довольно.
И для царевича, и для мыша
В затхлом подполье.

Все же кончаю эту я речь —
Лишнего много.
Надо бы автора плетью посечь.
Надо б, ей богу.
***
Какая-то пьянь навалилась
В автобусе мне на плечо.
И длилось мгновение, длилось
И длилось, и длилось еще.

Пылали закатные окна,
Хоть капал назойливый дождь.
И сердце печалью намокло
И била холодная дрожь.

Катарсисом это не пахло
А пахло банальной тоской.
И горькой улыбкою чахлой
Лицо озарилось такой.

И думал: все брошу, уеду
Куда–нибудь я в Сыктывкар
Забыть, никогда бы не ведать
Про этот закатный пожар.

Про эти минуты печали
Что старят тебя на века,
Что лодка грустит у причала
И в небе плывут облака.

И верить, что все повторится.
И дождь, и езда в никуда.
Все снится, и дождь этот снится
И черная эта беда.
***
Не понять никогда, как убить человека —
Все равно, что убить голубую звезду
Не лакать никогда это звездное млеко
И на счастье свое не накинуть узду.

И гулять и гулять по цветущим аллеям,
Целовать облака и цветы целовать.
Ни о чем не грустить, никого не жалея,
Помнить все, а потом обо всем забывать.
***
Неразумные жалкие твари
Мы идем, но куда и зачем?
В пятнах крови, густой киновари,
Попирая свой жалкий Эдем.

И глядим в пустоту, и в сиянье
Навсегда обманувшего дня
Может, все же простит за страданье
Милосердный тебя и меня.

И опять все поставим на карту.
— Пресловутое манит зеро —
Без печали, без слов, без азарта
С фатоватой улыбкой Пьеро.
***
Когда сиянье озаряет
Мою несчастную страну,
Она о прошлом забывает
Хотя идет еще ко дну.

Что есть? Картофель и ракеты
Растим хлеба среди ракет
Ах да: прекрасные поэты
Я сам немножечко поэт.
***
Какая мука: вера в счастье
И ожидание беды
Когда идут «свиньей» напасти
И заметаются следы

Тех радостей — увы! — немногих —
Душа которыми горда.
Дорога мечт твоя дорога,
Дорога плача и стыда.
***
Не жаль того, что мы умрем
И станем горсткой праха, пыли
А жаль, что больше не споем
А жаль, что толком и не жили.
***
Звенит струна, поет гитара.
Мелодий сладких льется мёд.
Наивный ход, к тому же старый
Но как он за сердце берёт!
***
Я брошен судьбе на творило,
Гончарный влечет меня круг.
А счастье совсем не светило.
Пустая надежда «а вдруг»

Уже на плаву-то не держит
Тону, дорогие, тону…
Как нужен в душе твоей стержень:
Мне б песню, хотя бы одну.
***
Земля дрожит, и почва пучится,
Летят в провалы города.
У бога что-нибудь получится,
У человека-никогда.

Напрасны все его усилия
— Увы! — Бездарно пропадут.
А мы потом гадаем: «Были ли?
И что когда-то было тут?»

Мы на развалинах Помпеи,
Мы Трою ищем где бог весть.
А нам бы помнить по идее,
Что мы в гостях, лишь гости здесь.
***
Накрылся медным тазом репортаж,
О чем-то не о том поют сирены.
Поэт не перешел на эпатаж.
Остался навсегда внутри системы.

Поет о партии, о Сулико,
Поет березки и хлеба ржаные,
Что море сине, небо глубоко,
Уже созрели хлопья овсяные.

Мы говорим ему: да будет так.
Так много их, глаголящих младенцев.
Но бог, его не выдержав атак,
Уже на ринг швыряет полотенце.
***
В неведомых просторах Костаная
Пасется нестреноженный Пегас.
Я ничего о лошади не знаю, —
Не знает также лошадь и про нас.

Но я его однажды оседлаю,
Когда грядет тому урочный час.
Так поскачу, что пыль столбом взлетая,
Закроет между прочим и Парнас.

И я скажу ему: «Скачи лошадка.
Скачи везде, скачи куда хотишь»
Пусть нам придется иногда не сладко
Но разве знаешь ты, куда летишь?

Мы побываем в Африке, в Китае,
Возможно, побываем на Луне.
И влага Ипокрены пресвятая
Омочит очи и тебе, и мне.
***
А если бог и есть, то не еврейский
Не мусульманский он, не христианский
Но не могу же навести я резкость.
И не могу писать, не веря, стансы.

Я сильно сомневаюсь в этом боге,
Но точно знаю: он — не рукотворный.
Не знаю я куда ведет дорога,
Но я иду — а делать что? — покорно.
***
Попытка частушки

Ой ты, Ирка Хакамада,
Мне твоей любви не надо.
Вспомню я любовь былую,
А с тобой не забалую.
***
Одиссею мерещится вечно Итака.
Виноцветное море, шумят паруса
Акт последний последнего в мире спектакля
И на нем обрываются все чудеса.

Но родимого дома наконец-то достигнет
Многомудрый, изведавший все Одиссей.
Все как точки над «и», как в немецком артикле
И как белка, кружащаяся в колесе.

Это время ему, женихи все убиты,
Зло наказано, к сердцу прижат Телемак.
Только бог усмехнется, кружась по орбите,
Улыбнется в усы: «Ну какой же дурак!»
***
Умри — не придумаешь лучше,
Впади в ненаставший рассвет.
Все — случай, и жизнь — это случай,
Написанный кровью сонет.

И где-то уж тают в тумане
Случайные люди, друзья
И этой не выведать тайны,
Понять это вовсе нельзя.

И ты растекаешься каплей
Как капля дождя по стеклу
И неба дрожащего штапель
Весь в лужах уже на полу.

И эта минутная слабость
Как всякая слабость пройдет
И жизни печальна корявость
Сейчас, через миг, через год.
***
Мир меня не понял и не принял,
Изблевал меня как скверну, мир.
Но хранил я в сердце божье имя.
И любви своей хранил кумир.

И шептал разбитыми губами:
«Все приму, за все благодарю»
Пел я небывалыми словами
Мира сумасшедшую зарю.

Видел рост травы, дыханье гадов,
И качанье хрупкого цветка.
И принять сердечко было радо,
Жизни бесконечные века.

И когда бескрайнею пустыней
Стало мое сердце на века
Я молился солнцу в благостыне,
И крестил на небе облака.

Целовал подошвы трав растущих,
И гляделся в зеркала озер.
И свой век, что богом мне отпущен,
Я прожил на радость и позор.

И когда малиновка мне пела,
И когда мне ветер обдувал
Легкое и радостное тело,
Я невзгоды жизни забывал.

И шагал стотысячной тропою,
Слушая пернатых голоса,
Радуясь, что небо голубое
Нам сулит простые чудеса.
***
Поэт, поэт провинциальный
Горит на лбу моем клеймо.
Смешной, пред музами опальный
Вглядись, вглядись, вглядись в трюмо.

И золотая неудача
Горит, как прокаженных знак.
И не бывает здесь иначе.
Здесь каждый сир, здесь каждый наг.
***
Сохраняется где-то
В закромах тишины
Подлость, сплетни, наветы
И легшайшие сны

И смешные поступки-
Прошлым ставшая новь,
— Время смолото в ступке-
И, конечно любовь.

Сохраняется где-то
Ожидание встреч
Налагается вето
На твое: не сберечь.

Сберегается песня
И мотив тишины
И порхание вестниц
Наступившей весны.

Этих ласточек милых
Надо мною пролет
И шипенье винила-
Магомаев поет.

Пусть поет-ну и ладно,
Он певец неплохой.
Даже вечер прохладный,
Ночи светлый покой.

Сохраняются где-то
В закромах тишины.
Мои клятвы, обеты,
Губы, руки и сны.

И отчаянность встречи-
Никого не сберечь.
Было б, может быть, легче,
Если б русская речь

Замолчала навеки.
И не жгла как осот.
Но раскручены реки
И уходят на взлет.

Облака как шпионы
Исчезают во мгле
И во времени оном
Были мы на земле.

И когда возродимся
До единого дня!
В этом жутком зверинце
Будет много меня.

Да и вас- ведь у бога
Сохраняется все.
Млечный путь как дорога-
Золотое серсо

И дыхание серы
Изрыгает гранит
Мое сердце и вера
Все как есть сохранит.

Это лучшим залогом
Уходящего дня
Верьте мне, ради бога,
Верьте дальше меня.
***
Мне обещали мир загробный.
Не важно, что там: рай иль ад.
Я видеть все хочу подробно-
Тоску посмертных Илиад.

Стеная, грудь мне разрывают
И печень мне клюют орлы.
Но тут же сердце забывает
Все то, что светится вдали.

Все то, что став посмертной мукой-
На свет гармонии намек,
И падает перо со стуком.
И зло в лицо смеется рок.

За гробом ничего не страшно,
Ухмылочки: хи-хи, ха-ха
И голос-мощный и протяжный-
Развоплощение стиха.
***
Взволнован: «А где же удача?»
Струей серебро в закрома.
Шатаешься после поддачи
И сходишь блаженно с ума.

Но что-то скребет за душою,
Какой-то неясный сюрприз.
Живет там за речкой большою,
Твой самый желанный каприз.

Она из росы и тумана
И сводит любого с ума
Быть жертвой такого обмана
Заманчиво было б весьма.

И резаться, вешаться, шею
Подставить под жуть топора
Ты что-нибудь в этом ферштеен?
Пора, дорогуша, пора

Уже улетают синицы,
Стремятся на юг журавли.
Хорошее в мире лишь снится
И грузят в порту корабли

Фантазий сиреневых хлопок,
Счастливых мечтаний батат.
А что говорит тебе опыт?
Наверно… быть может… навряд…

Так плачь, дорогая синица,
Несбыточный плачь журавель.
Все снится, все в мире лишь снится.
И март, и февраль, и апрель.

Задуто метелями лоно
Мечты твоей самой родной.
Когда-то во времени оном
Была ты, быть может, со мной.

Но треснул хрусталь этой сини,
Расплавлены эти снега
Тебя проклинаю отныне
И душу свою на торга.

Безбожный дурак-выставляю-
Гори она синим огнем!
Я сам, как геенна, пылаю
И темною ночью, и днем.

Былому ищу оправданья
И знаю: его не найти.
По глупости все, по незнанью.
Прости, если сможешь, прости!
***
Нетленны наши души, и быть может,
Нетленны где-то в вечности тела.
А что стихи? Лишь рябь на водной коже,
Лишь ангел, закусивший удила.

Концы он перепутал и начала,
И с детскими обидами порок
И легкий бриз у вечности причалов
Тела качает полые пирог.

Закончен 20 июня2015 года
***
Колонны дорический ордер,
Разрушенный встарь Парфенон
Горит как языческий орден,
Всего человечества сон.

Мы жили тогда под эгидой
Хоть гневных, но добрых богов.
Терпели от них мы обиды
Не терпят каких от врагов.

И эти роскошные были
Запомним на все времена
Ведь горстка аттический пыли
На всю Ойкумену одна.
***
Вся жизнь в суете пролетела,
Работа, стихи –суета.
И Музы безгласное тело
Несут уже ради Христа.

К могиле несут безымянной,
Стенания, вопли-вотще
Мы жертвою стали обмана
Все в мире –обман вообще.
***
Настоящий! Ведь я-настоящий!
И достоинства все и грехи,
И сыграю когда-нибудь в ящик,
А стихи?
***
Во впадинах ключиц лежали тени,
Как фонари горевшие глаза,
Тускнели и тускнели постепенно,
И падали во тьму прохожие, скользя

И мир одной взволнованной шарадой
Лежал передо мной, на плоскости равнин,
И солнце, наигравшись до упада,
Уже гасило шалые огни

И был тот час, когда смеется нечисть,
Над миром торжествует сатана.
И, подставляя злу покорно плечи,
Я горечь мира, молча, пил до дна.

И знал, что мысли лучшие в разгоне,
Что едко усмехнется дама пик.
И смысла нет от всех моих ироний,
Уснул уже уставший материк.

И только кружит полуночный ветер,
На Брокен ведьмы в тишине летят.
Любви и счастья нет в бесовской смете,
Все пропитавший разложенья яд

Проник в меня и дрогнуло сердечко,
В знаменье крестном замерла рука.
И как сквозняк, что тушит в церкви свечки,
Тушила нежить в небе облака.
***
Мне в сущности надо немного
Лишь чай и с капустой пирог.
Ну, сон, и конечно, дорога.
Точнее, десятки дорог.

Я странник, а странник-призванье.
И это уже навсегда.
И то, без стыда и названья,
Что блещет, как в небе звезда.

И что обжигает дыханье,
Как ветер пустынь, как любовь,
Хотя и дается случайно,
Хотя и волнует нам кровь.

Имею ввиду не стихи я
Хоть входят в него и стихи
Волшебная, злая стихия,
Без коей мы слепы, глухи.
***
Ничто не ново под луною-
Как эта истина стара!
В столицы лезть любой ценою-
Сия уловка не мудра.

Иль уезжать в Тюмень куда-то.
Хотя нам на фига Тюмень?
Там Пушкин в ссылке жил когда-то,
Там рыба вкусная таймень.

И в мемуарах непременно
Ты Кустанай упомяни.
Там шведам перебил колена
Стратег великий в оны дни.

С тех пор на берегах Тобола
Идет великая гульба
Хоть денег нету ни обола,
И там, быть может, нет тебя.

Но помни: шведов покорили
И может римлян-вам видней.
Но дев прекрасных изобилье
Остались в нем до наших дней.

Но знай: все это канет в Лету,
А может, в Тибр, а может –в Стикс.
Как можно выжить там поэту?
Ответ на диво прост: привык-с.

Когда-то в школе изучали
Великих с ними рандеву
Меня доводит до печали,
А я весельчаком слыву.

Еще там был проездом Ленин
А также был проездом Маркс.
Хотя злодей, но все же гений
И написал премного врак-с.

Томов пятнадцать или двадцать,
А может, даже пятьдесят-
Мне не зазорно ошибаться,
Зазорно было б их читать.

Но не читал, читать не буду-
Для этих целей есть Толстой.
А город наш почти что чудо
Уж десять лет как на постой.

Я стал, живу в обычной двушке
Есть туалет и ванна есть.
А это вовсе не игрушка,
Его я смею предпочесть.

Парижу, Лондону, Нью-Йорку,
Венеции, самой Москве.
Признанье это мне не горько,
Хоть нет волос на голове,

Но есть на ней зато бейсболка
И с логотипом Кустанай
Простите: я хоть балаболка,
Но на земле нашел свой рай.

Пускай целинный, черноземный,
И пусть в домах корявых весь.
Но я живу в нем, мне не стрёмно.
Я говорю вам все, как есть.
***
Пусть зло разрывает на части.
Того, что уходит, не жаль.
Залогом грядущего счастья
Моя золотая печаль.

Пусть Вий «Подымите мне веки»
Во тьме сладострастно кряхтит.
Но льются ведь синие реки,
И луч небеса золотит.

Пусть все в этом мире случайно,
И сущему верить нельзя.
Но все и прекрасно, и тайна,
В неверия бездну скользя.
***
Быть бедным-призванье поэта,
В опале у власти любой
Зато ощущенье полета,
Зато небосвод голубой.

Поэту доверена тайна
И вязь непонятная слов.
Как все в этом мире случайно,
Как все повторяется вновь!
***
Читая антологию поэтов,
Нарвался: выдрали Есенина стихи.
Признанье высшее! Мечтай об этом!
Не портят книгу ради чепухи.
***
Дороги уводят куда угодно-
Немеряно верст меж адом и раем.
Но мы говорим и вчера, и сегодня:
«Дороги, которые мы выбираем».

Поэтому нету альтернативы,
Любая дорога не наша и наша
Гремят митральезы, грохочут мортиры
Везде из мозгов и туловищ каша.

И мы по колено бредем в этой каше,
Ворча: «Судьба злодейка и сводня».
Все лажа вокруг и не больше, чем лажа
Завтра, вчера и, конечно, сегодня.
***
Ненавязчивы наши печали-
Непривязчива к сердцу печаль.
Толстый ангел толкает плечами.
Ничего для тебя, мол, не жаль.

Так плати же свою десятину.
Барский пай, что с чужого плеча.
Жги злорадно и страстно, скотина,
Чтоб скорей догорела свеча.

Чтоб некоим светом влекома,
Как бакены плыла по реке,
И шептали деревья «Велькомме»
И горел перстенек на руке,

Чтобы вправду крестилась природа,
Опускаясь в крутую волну.
И пастух на свирели пел оду,
Распуская как прядь тишину.
***
Он содрогнулся: «Неужели
Вся жизнь пошла коту под хвост?»
Но ангелы в созвездьях пели
По курсу «норд», по курсу «ост».

Они базлали: «Нет, Владимир,
Был в жизни сей и смысл, и толк.
И только я ходил как прима,
Несчастный как тамбовский волк.

И верил не словам, не звездам,
Но жизни серной кислоте.
Но тем же нордом плыл и остом
И убеждался в правоте

Друзей: все было не напрасно,
Оправдан в жизни каждый шаг.
В одно мы верили, но разно,
И каждый был себе лишь враг.
***
Всего достойней быть на этом свете
Простым ростком, ромашкой полевой.
Иль перекати-поле, чтобы ветер
Тебя толкал в пространстве головой.

И ты в степи катился, ты катился,
Не думая, наверно, ни о чем.
Или в сухом гербарии пылился,
Позолоченный огненным лучом.

Да, быть ростоком. Лишь стебель, две тычинки,
Сухие шелестят лишь лепестки.
А что там Цезарь, что там майя, инки-
Об этом -ни бум бум и не с руки

Все это знать. Все месиво столетий,
Кружится мимо: гоплиты, война
И только ветер, шелестящий ветер.
И голубая всюду тишина.
***
Кордоны звезд в пространство голубое
Просыпаны, аттическая соль
Сверкает и согласна на любое
Из продолжений, заклиная боль,

Кружатся золотые метеоры.
И сеют всюду сполохи огня.
И тучек в небе серебрятся шторы
И кончена столетняя война.

И розы алой с белой распря тоже
Закончена, лишь праздничный салют
Румянит небо, делает пригожей.
И боги по заслугам воздают.

Всем Цезарям и всем Октавианам.
И Клеопатра мучает змею,
Чтоб яд добыть, но поздно или рано
Всем по заслугам боги воздают.

И ты в толпе царей простой лишь странник,
Средь дервишей, пророков-просто маг.
Всего глухонемая обезьяна
С папирусом иль свитами бумаг.

Но медное пространство рассекая
Событий гордых огненным мечом,
Ты истины простые изрекаешь,
Толкая время голубым плечом.

Бокал наполни каплями цикуты
И вновь его Сократу поднеси,
Кровавя гладь священной Брахмапутры,
Плывут костры в рассветные часы.

Натянут безупречно неба парус,
Пленяет глаз тугою синевой.
Не знаем мы: жить сколько нам сталось,
Но каждый рад, что все –таки живой.
***
Джек-пот сорвать не сразу удается,
Не каждому дано сорвать Джек-пот.
Но как вода чиста в глухих колодцах,
Но как беда внятнее в дебрях вод,

Так мне моя мечта поймать жар-птицу,
Сияньем озарившем небосвод.
Доволен буду, если хоть приснится,
Опричь моих печалей и забот.

И я тогда с улыбкой поканаю
В тот дальний край, где вечна тишина.
Хотя могла мне быть судьба иная.
И где-то, может, верили в меня.
***
От яма до яма-гоньба,
Хрипят запаленные тройки.
Фельдегерь грозней чем судьба
И мчатся, летят они бойко.

Россия, твои ямщики,
Несут запоздавшие вести.
Просторы твои велики,
Стенанья совсем не уместны.

И надо надежду хранить,
На то, что авось, обойдется.
И некого в этом винить
И тройка за тройкой несется.

А что там, какая война-
Россия со всеми воюет
Такая уж это страна
И, славу растратив былую,

Она никого не винит.
Дороги — хужей не бывает.
Но бог ее видно хранит
И божия матерь святая.

Авось обойдется, авось
Хорошими станут дороги.
И гонит веселая злость
Ее сыновей от порога.

Родного –Куда, дураки!
Чем лучше чужая землица?
Но эта им речь не с руки,
Летят мировые столицы,

Америки, Индии. Прах
Родимой земли сотрясая,
Чтоб вдруг в изумленьи и враг,
И пляшет, и плачет босая

Святая и грешная Русь
— И танки у нас и ракеты-
Но главное спорить берусь! —
Все ж лучшие в мире поэты
***
Уйди в эмиграцию смерти,
За Стикса волну, Ахерон,
Где Гамлет прощает Лаэрта,
И жизни божественный сон

Все длится, и длится и длится
Барокко смешной завиток.
А все, что любил ты, с чем свыкся
Отныне –поверишь ли? — йок.

Посадит нас смерть на измену,
Другие нам даст имена.
Но дружбе ведь знали мы цену,
И родина только одна.

И чье-то забытое имя
Горит, как березовый лист
Рукой небрезгливою снимет
Непрошенный евангелист.

Его, и корявая память
Забудет былое навек.
Но что-то останется с нами-
Ты жил на земле человек!
***
Когда-то мой предок скакал,
Доверясь чутью аргамака.
И волчий свирепый оскал
Он чувствовал всех зодиаков:

Грозящий бедой козерог,
Погибель несущие раки.
Он воин, он делал, что мог,
Охочь до гульбы и до драки.

А все же он верил в судьбу,
В высокие чистые звезды.
А трусость и подлость-табу.
Так мыслил он верно и просто.
***
На крик совы, на зов коростеля,
На пение бездумное синицы
Все думаешь: мол, кружится земля,
Планеты, солнца или это снится?

Все сон и отражается во сне,
Как зеркала двоящей мир сей яви.
Но в этом всем не разобраться мне,
Магнитно искажают облик травы.

Как розово затрепетал рассвет,
И голуба как неба парусина!
Но смерти нет, и жизни, значит, нет-
Не в этом, значит, вымысла причина.

Все вымысел: зеленая трава,
Натруженный накат волны на берег.
Но значат, что тогда мои слова,
Хотя полны значенья, без истерик,

Без вопля, может богу: почему,
Зачем ты создал эту панораму,
В которой пусто сердцу моему,
Которого оно ждало упрямо!

От вечности дорога недолга
До вечности в которой много боли.
Вот родина моя, ее снега,
Ее простор навылет распороли

Ветра, какие злые все ж ветра,
В просторах древних, точно слог дастана.
И я сижу, любуюсь до утра
Сей ночью и влюбленными глазами.

Гляжу в ее сияющий простор:
Луна какая, а какие звезды!
А все иное в своем сердце стер,
Как некогда привидевшийся остров.
***
Тождественно ль разуму время,
Когда в избавителях смерть,
Когда в тишине-полудреме
Положено веку сгореть,

Когда одинокое счастье
Бросается встречным на грудь?
Несладки вино и причастье
И голос гортанный: «Забудь,

Стань камнем, лиловой камеей,
Стать бронзою, стань чугуном» —
Не хочется быть по идее,
Отверженным всеми, лгуном.

Ну что ж, шепелявое счастье,
Дорогу к рассвету тори.
Ты право, хотя бы отчасти.
Заклания ждут алтари.

И это последние сроки-
Отсрочек не будет, не жди.
И путь свой пройдя без упрека,
Не верь ничему впереди.
***
Это пошло, наверно, скорбеть о том, что умрем,
Что покроются жизни события патиной пыли.
Что в итоге: стакан вот, в него наливаем мы ром.
И скорбим, веселея: «Ну что, по глотку и поплыли?»

То ли плыть на Цитеру, то ль дальше куда,
Может в царство Аида, презрев погребальную тризну,
Хорошо мы сидим, что заметить спешу, господа.
Разве плохо бывает, пока мы в любимой отчизне.
***
О ты, разрушительница наслаждений,
О ты, разлучительница собраний,
Нет смысла вставать пред тобой на колени,
Нет смысла задаривать теми дарами,

Цена которых всегда несметна,
Но жизни цена, конечно же, выше.
О как мрачна ты, о как неприветна!
Никто не увидит, никто не услышит,

Как входишь и гасишь светильник жизни,
Ложится на очи тьма гробовая,
Но выскажет кто свои укоризны?
А в новой жизни про все забывают.

И пишут заново новые строчки
На лист белоснежный, как зимы Сибири,
Никто не дойдет до последней точки,
Хоть в битве сражаясь, хоть сидя в квартире.

Поэтому я к тебе обращаюсь,
О ты, разлучительница собраний,
Пока живу — ни с кем не прощаюсь,
Когда умру — не почувствую раны.

И в этом вихре кружиться до смерти —
Прости, что я назвал твое имя.
В начало — не верьте, концу — не верьте.
И так же она поступает с другими.

И это честно, всегда справедливо
Началом беременна тьма гробовая.
Что наши слезы, что наши порывы
Тому, на кого мы все уповаем?
***
Как странно: родиться поэтом,
Готовым на счастье, на смерть.
Но речь ведь сейчас не об этом.
И жизни осталась лишь треть.

И надо на что-то решиться,
Дела мои очень плохи:
Вне правил стихи и традиций,
Никчёмные, в общем, стихи.
***
Пустота, пустота, пустота…
Ах, какой недотрога, скажите!
Но кругом пустота, пустота…
Точно спутник один на орбите.

Где-то канули в вечность друзья,
Где-то канули в вечность подруги.
И поплакаться даже нельзя
Под рыданье родимое вьюги.

С каждым днём все острее черты,
Голос твой и надрывней и суше.
Где великие планы, мечты
Средь великой безжалостной стужи?

Все бравада, мол, мы проживём,
Все бравада: куда-то прорвемся.
Где ж небес голубой окоем? —
Над собою же горько смеемся.

Молодые — тебе не чета.
И стихи у них ярче и лучше.
Это — духа уже нищета,
Это — старость — ты чуешь, поручик?

Так порви пополам эполет —
Раз погибнуть не смог на дуэли.
Запоздалых не надо вендетт.
Как и выстрелов вверх, мимо цели.
***
Всё можно бы сделать и тоньше
Я сразу скажу без обид.
Но любит детишек ведь Онча,
Своим языком говорит.

И дети его понимают,
И слышен заливистый смех.
А то, что потом забывают —
Для милого люда не грех.

У них ведь свое пониманье,
Сегодня — не то, что вчера.
Для них новогодняя тайна —
Златых мандарин кожура.

И все мы хоть родом из детства,
Оно в нас до смерти сидит.
Отдать ребятне свое сердце —
Вам это не ставлю на вид —

Не каждый из взрослых сумеет,
А Онча для них — дед Мороз.
Приветит стихом и согреет,
Порой рассмешит их до слез.

Хоть может порой он наивен,
И стих без великих идей.
Но всё же большое спасибо.
Поэту от малых людей
***
«Горька судьба российского поэта» —
Как кто-то из поэтов же сказал.
Ввиду имея смерть, имея вето
На жизнь враздрызг, на пьянку, на скандал.

О, сколько их спивалось, погибало, —
Кончая жизни выстрелом, в петле.
Но никогда они не ошибались
И не кончали жизнь свою во зле.

Платя за строчки малостью: судьбою,
За каждый стих, судьбу благодаря.
И радуясь, что Муза на постое —
Есть что нести к подножью алтаря

И все же это счастье: быть поэтом
На этой нищей, горестной земле.
И, вызнав жизни многие секреты,
Растаять вновь в сгущающейся мгле.

И ничего тогда уже не важно,
Когда написан самый главный стих.
И голос меди, резкий и протяжный,
Как водится не вовремя настиг.

Он весь в мечтах, надеждах, озареньях,
Он в мыслях весь шагнуть за горизонт.
Но подвела, наверно, резкость зренья
И на удачу кончился сезон.

Но все равно уже подбиты бабки,
Костяшкой щелкнул в небе счетовод.
И он идёт, как смерть застала, в тапках,
Покорный року в небеса идёт.

Язык творится в этом карнавале,
Смешенье лиц, слепые чудеса.
Бьюсь об заклад: расслышите едва ли
Теперь вы их простые голоса.

Они ушли теперь — и слава богу! —
С добычей может самой дорогой.
Но чувствую печенкою: в дорогу
На смену им идёт уже другой.

И всё опять как прежде повторится:
Идёт, в трубу картонную трубя.
В зачёт судьбы, в зачёт былых традиций
И умирает, может, за тебя.
***
Ну ладно, птичка улетай.
Ищи себе другую ветку.
Теперь ладонь моя пуста,
Печаль моя густа и едка.

Ну, что ж, спасибо и адью,
Всего хорошего, родная.
В неволе птицы не поют —
Как хорошо я это знаю!

Я сам молчал за годом год,
В простор неведомый мне рвался.
Но я не знаю счастья код.
Я сам частенько ошибался.

Поэтому могу понять —
Сказать точнее, понимаю.
Но не могу тебя обнять,
Других как смело обнимаю.

Ну что ж, дорога такова,
Что надо с кем-нибудь прощаться.
Но все слова, слова, слова —
Ведь должен кто-то ошибаться.

Поэтому скажу: лети
Ищи себе другую ветку.
А если что не так — прости,
Как я других прощал нередко.
***
Коварство и любовь — две ипостаси
Одной беды — коварство и любовь.
О как любил я милую Настасью,
О как она мне волновала кровь!

Обобран, брошен — в нищете в итоге –,
Как флот непобедимый я разбит.
За что меня вы покарали боги,
За что, за что морально я убит?

Теперь никто мне светочем не будет,
Я больше не поверю ни одной.
Но как я верил, как был счастлив, люди,
Какой прозрел я горькою ценой.

Теперь печаль — души моей эмблема,
Для песни запечатаны уста.
К чему элегии, к чему поэмы,
Когда душа скорбящая пуста?
***
Сегодня рано встал,
Сегодня поздно лягу.
Стих влажный, как коралл
Ложится на бумагу.

Сияя как атолл,
Мерцая хмурым утром,
Он как меня нашел?
Я ж поступил немудро:

Его не записал,
Он, тая, как Мальдивы
Из памяти ушел,
Пылающее диво.

К кому? Вот в чем вопрос,
Соперник кто счастливый?
Средь дыма папирос
И грустного наива

Сижу, сижу, его
Сижу припоминая.
Но нет мне ничего,
Но нет былого рая.

Совет мой: запиши
Стих сразу на бумагу.
А в тайниках души
Будь ты хоть трижды магом

Растает, как луна
На бледном небосклоне.
Душа чиста до дна,
Как мир во время оно.

И где-то в глубине
Сияет стих кораллом.
Он дорог мне вдвойне
И голубым, и алым.

Сияет цветом он,
Как радуга играет.
Таких стихов мильон
На дне души пылает.
***
Голубушка — ночь, не кончайся
И тьмой несусветной продлись.
Лишь ты над душою начальство,
Лишь ты — сокровенная жизнь.

Как радуг сияющих плети,
Как молний ветвистый разлом.
Так то, что осталося в нетях
Осталось навеки в былом.

Живёшь и печальный, и старый,
Вино пьешь и чай с молоком.
И, слушая плачи гитары,
Тоскуешь порой ни о ком.

Точней, ни о чем, и неверны
Догадки глазастых друзей.
И грусть, выжигающа скверну,
Нас делает выше князей.

Высокого места достойны
И доблести, чести полны.
Чего же мы так беспокойны,
Зачем же тревожны так дни?

Зачем мы так сорим стихами,
Старинные песни поем?
И звёздами блещет над нами
Зачем так ночной окоём?
***
Быть может, в Бога я поверю —
Кровей нерусских соловей.
В сиянье распахнутся двери,
Кивнет мне ангел: «Не робей!»

И овен подойдёт и львица.
Обоих буду я ласкать.
А может всё мне только снится.
Но как же сладко так вот спать!
***
И мне когда-то слышались шаги,
Бесценная, твои во сне. Создатель
Не виноват, но все же мы — враги,
Что вряд ли б напророчил предсказатель.

На лаковом паркете при луне
Кружились заведённые две тени.
Как никогда всё ясно было мне.
И нас с тобой отринул бог евгеник.

Навеки наши губы разлучил,
И разлучил навеки наши гены.
Тогда я вальс прощанья разучил,
Надеясь, что забуду постепенно.

И вымывают в памяти года
Промоины несбывшихся событий.
И я хоть вспоминаю иногда,
Но что-то в сердце навсегда убито.
***
Мне ль просить у нищего хлеба
Иль воды в пустыне глоток?
Надо мной милосердное небо,
И добра, и печали исток.

Одиночество — плата за гордость,
За бездумно летящие дни.
Всех кочевников дикие орды
Над травою моей протяни.

Пусть истопчут ее, ископытят,
Замутя; т зеркала пусть озёр.
Я ценю в этой жизни безбытность
И бездомного бога призор.

Понимаю, что мало мне надо.
Надо мной, подо мной пустота.
И не жжёт моё сердце досада,
И не бьёт наповал клевета.
***
За что мы пьем? — Не знаем сами.
Боль в тело жёсткое репьем.
Свет белый полон чудесами.
И мы всегда за что-то пьем

Пьем из стаканов, пьем из кружек,
И пьем порою из горла;.
И день кончается недужный,
Ему взамен ночная мгла.

О сколько звёзд! Луна какая!
Мы пьем настойку тишины.
Точнее, как коты лакаем.
И снятся нам кошачьи сны.

Погони, шашни, кошки-мышки,
И вся иная лабуда.
Довольно этого! И с лишком.
Мы не проснёмся никогда

Так кажется, но мы проснулись.
И жизнь вошла в свои права.
А мы на сны не оглянулись,
Как будто это трын-трава.

Как будто детская досада
Во взрослость входит, ворожа.
Но мы довольны: так и надо —
Мы снам чужим не сторожа.
***
Приснилось мне: я памятником стал.
Моё лицо стянул тугой металл.

Отлиты из металла сапоги,
Друзья меня боятся и враги.

Лишь голуби воркуют в тишине
И оставляют метки на спине.

Я величавым, дальнозорким стал —
Вот так преобразил меня металл.

Таким я не был а жизни никогда
Поэта путеводная звезда

Сквозь вёсен аромат меня вела,
Январской стужей мои щеки жгла,

Ласкала тело летняя вода,
Зачем мне эта грозная беда?

Сказал я богу: «Ты развоплоти,
Чтоб сердце билось смертное в груди

Чтоб жажда строк жила в моей душе,
Я жил как смертный — этого уже

На все года хватило бы с лихвой…»
И стал обычным. Небом и травой,

Как все живое, на земле дышал
И против тлена я не возражал:

В свой срок пускай меня настигнет смерть,
Захватит пусть земная круговерть,

Пусть все ко мне придёт в свои срока.
А если хоть единая строка

Меня — её творца — переживёт,
То это — высший для меня почёт.
***
Истребители взмыли, крылья,
Точно руки держа на весу.
И не понял я, то ли МИГи,
Толи сушки, иначе СУ.

А потом разобрал, конечно:
Ястребок ПВОшный — СУ.
Всё казалось мне, целую вечность
Белый след в синеве несут.

Я-то знаю, грозная птица
И надёжней, наверное, нет.
Белый след в небесах пушится,
Реактивный инверсный след.
***
Владимир Леонидыч ждёт
От нас подарка.
А что осталося — не в счёт
Свечи огарки.

А что осталося — не в счёт
То, что осталось.
Стрелял по синей птицы влёт,
Промазал малость.

Я промахнулся, но мечта
Плывёт по небу.
Ах, Леонидыч, всё ничтяк
Глухие дебри

Душа поэта и куда
Теперь нам деться?
А ведь была моя мечта
И билось сердце.

И где-то верили в меня —
Доныне верят.
Но нет уже в душе огня
Все краской серой.

Но знаю, Леонидыч ждёт
От нас подарка.
А то, что ты устал — не в счёт.
И без помарки

Ложится на страницу стих —
Лети жар-птицей.
А, может, это — сердца крик,
Душа истицей.

А, может, все в последний раз,
Но спел ведь паря.
Душа плыла не в стиле «брасс»,
Свое гутаря.

Дай бог нам музыку, слова
И хриплый голос.
А если песни не жива —
То смерти колос.
***
Родись я в двенадцатом веке,
Я был бы стрелою убит
Татарской и плавили б реки
Тягучий тугой антрацит.

То бишь потемневшие льдины
С навоза, соломы мазком.
Зато я не знал бы Марины,
И не был бы с Таней знаком.

Есть плюсы и минусы тоже,
Но в веке каком не родись,
Спаси от предательства, боже,
И дай нам спокойную жизнь.
***
Не водила молодость
В сабельный поход,
Не бросала молодость
На Кронштадтский лёд.

Выпала эпоха
Им без дураков.
Ну, а нам неплохо
В череде веков.

Только все же нету
В жизни нам огня.
В очи ворон смерти
Не клевал меня.

Все спокойно, чинно,
Катятся года.
Стала вдруг личиной
Красная звезда.

Я и сам не знаю
Плохо ль, хорошо ль,
Что страна иная,
И иная боль.

Р.В.С. и знамя,
Пули и Гаврош.
Правды — между нами —
В мире не найдёшь.

Жаль, что не водила
Молодость в поход.
Жаль, что не бросала
На Кронштадтский лёд
***
Перед богами преклонив колени,
Лицо завесив пёстренькой чадрой,
Алкаем мы несбыточных мгновений
И, заигравшись, падаем порой.

И думаем тогда: «Как больно! Как ненужно!
Зачем цветёт такая красота?»
И циркуль судеб, завершив окружность,
Не изменяет в жизни ни черта.

Пылают также пышные закаты,
И женщины нам губы отдают.
Всё это, вспомни, видели когда-то.
Об этом больше песен не поют.

Всё это нам сулит дичайший ужас,
И боги шлют последнюю зарю.
Среди предательств подлых, среди дружеств
Я перед кем угодно повторю.

Весь этот вздор, насыщенное чванство,
Горячее дыханье фонарей
Разнообразит темноты убранство
И прикипело к сумраку аллей.
***
Не бойся ничего, и не проси:
Все принесут тебе, дадут все сами.
Но правды никогда не было на Руси.
Какими мне смотреть на прошлое глазами?

Какой искус, войдя в самообман,
Другого наставлять на путь, пророчить
А впереди — туман, туман, туман.
А сзади — полуправда одиночеств.

Земной свой путь пройдя до полови…
И дальше всё, не будет переноса
И в мутных водах рыбку не ловить,
Не задавать ненужные вопросы.

А впереди — лишь только пустота.
И ты шагни вперёд, задравши ногу.
Ну вот мечты надгробная плита,
И мы кладём сонет или эклогу.

И пятясь, мы уходим от неё
И крестимся обеими руками.
А ветер пусть в печной трубе поет,
Как пел до нас и после нас веками.
***
Вослед Есенину воскликну:
«Я лишь прохожий в море сём»
Я, как и все, конечно гикнусь
Мне, как и всем, придёт облом.

Но розы лепесток тончайший,
В июль текущая вода.
Запахнут горечью дичайшей,
Словцом нелепым «никогда».

Но все равно я буду прима
Среди других таких же прим.
Ведь жизнь всегда неповторима,
В ней каждый миг неповторим.
***
За круг магический от свечи
Твое лицо уплывёт.
Хоть пой, хоть плачь, а хоть и молчи,
Я знаю все наперёд.

Пройдут немеряные года,
И ангел нам встречу даст.
Но радость это или беда,
Зеро, козырная ль масть?

Никто не скажет и, молча, мы
Уйдём в покой, в горизонт.
Мы — ангелы света, исчадия тьмы?
Гадать о том не резон.

А просто встреча напрасной была
И сердца напрасен труд.
А чёрный конь закусил удила,
Пространство белые рвут.

Ну, что ж, прощай и теперь навсегда.
В краю бесконечной тьмы.
Не светит нам удачи звезда
И, значит, не свидимся мы.
***
Была бы ладанка, я меньше бы боялся,
Нахальнее смотрел бы в синеву.
Но нет её, я при своих остался
И вижу сон постылый наяву:

Идут, идут согбенные фигуры
И пропадают: дальше поворот.
Всё это сам я напортачил сдуру,
Поставив на режим: автопилот.

И ледяная синева смеётся,
И айсберги уносит океан.
Но также холодна вода в колодцах,
И ангел в небе весел, то есть пьян.

Ну что ж, добро. И с этим мы смиримся
С потусторонней силой заодно.
А чтобы доказать, что не боимся,
Мы пьем из одуванчиков вино.

И выплеснув на шар земной опивки,
На сёла мы глядим и города.
Как фильмы целлулоидной отрывки,
Где вперемешку радость и беда.

Полночный гонг и в сумасшедшем ралли
Несётся метеор или звезда.
Но мы толику радости украли
На день, на миг, на долгие года.

И, осененный триколором, вечер
И в тигле тьмы кипящая звезда.
И тяжко днём, во тьме ночной не легче,
И нет уже родимого гнезда.

А где-то колокольчик однозвучный,
И гнать ямщик не надо лошадей.
Не по себе нам стало, то есть скучно.
Из свежих нет на новый день идей.

Есть старые и есть вино в баклажке,
И плугом туч развалена гряда
Седых небес. Поплачь ещё, бедняжка.
Полезно, знаешь, плакать иногда.

Пора кончать пустые эти речи.
Такие речи — оторви и брось.
Век — волкодав кидается на плечи
И вся надежда только на «авось».
***
Когда-нибудь, когда меня не будет,
И будет гнуться неокрепший лед,
Винишко из пластмассовой посуды
Ровесник постаревший мой хлебнёт.

За здравие бы выпил — нету здравья.
А, значит, выпьет на помин души.
А мне уже ни счастья, и ни славы,
И все уже исходы хороши.

В проем небес я это видеть буду
И волноваться за друзей своих.
И видеть жизнь — единственное чудо,
Поскольку все же нет для нас других.
***
Короткое стихотворение
Хочу много денег
Хочу очень много денег
Хочу очень-очень много денег.
***
Щемящая сердце отрава —
Вино для запойных — печаль.
Но сколько мне в водах тех плавать?
Всевышнему, может быть, жаль

Отдать, мне толику удачи:
Мой бог! — я опять на коне.
Лишь вьюги надрывные плачи
Я слышу, как будто во сне.

Как будто вся жизнь пролетела
В один осязаемый миг.
И нет ни души, и ни тела,
Ни мной обожаемых книг.

Лишь вечности грозные лики,
Раскаты громов в тишине.
А замысел был ведь великий
И мною заслужен вполне.
***
Порублено счастье мечами,
Когда за началом конец.
Мы встретились с вами случайно,
Средь козлищ найдя и овец.

Друг друга. Мы не разминулись,
Совпали в пространстве года.
Как пуля вбивается в пулю,
Как в воду втекает вода.

Ах, пани, мы встретимся всё же,
Но гонор шляхетский уйми.
Нам сразу прощаться негоже,
Не принято так меж людьми.

И песня летит удалая,
То скачет на тройке беда.
Цыгана везёт Будулая
И в воду втекает вода.
***
На губах твоих теперь немота —
Отпечаток того, говорящего рая.
Где мелодия слышится всё не та,
Где ломают нечто, в ничто играя.

И какая ковыльная степь пред тобой,
И какое небо разверзлось над нами!
Белый, матовый, серый и голубой
Цвет склоняется медленно точно знамя.

Адвокатом птиц придёт соловей
И защелкает он, зацокает в чаще
И его придыханье, ты соло пей
И дивись пред его полнотой звучащей.

И когда уходишь ты одинок,
И закат тебе воспалённой раной,
Вспомни, может, когда-то и ты был бог
И молиться учил ты всех по Корану.
***
Переехал в город из деревни
Соловей залётный, божий альт.
Хоть душе моей дремучей, древней
Не по сердцу камень и асфальт.

Там вода текучая, живая,
Чёрная и вольная земля.
Там души моей не убывает
Посреди соснового кремля,

Посреди березовой твердыни,
Где слышны мне птичьи голоса,
Где текучий и блескучий иней
Мне посеребривший волоса.
***
Устал Владимир Леонидыч
И воду горькую запил
Устал на полпути к Аиду
И в двух шагах от Фермопил.

И утром пьет, и пьет он на ночь,
И так он пьет, что нету сил.
В пустых сосудах и стеклянных
Когда-то джин весёлый жил.

Но выпустил его Володя
Бродить по свету босиком.
Не пишутся теперь ни оды,
Ни дифирамбы. В горле ком.

Что делать? Как загнать обратно?
Каков души его прогноз?
Есть и на солнце, знаем, пятна.
Ах водка — это не всерьёз.

Всерьёз журнала редактура,
Но абы как плывёт «Ковчег»
И тычутся по кругу сдуру
Стихи и не найдут ночлег.

Кричат: «Володя, ах Володя,
На лист журнальный нас пусти».
Как не пил ни Рембо, ни Оден,
Есенин только так грустил.

Так пил Рубцов. Поэтов русских
Горька и сладостна стезя.
Знакомо это, как и грустно,
Как это изменить нельзя!

Из века в век одно и то же:
Запой, поэзия, кабак.
Я ангел в небесах пригожий
С мольбою: «Завяжи чудак».
***
Свеча и трепетна, и властна.
Гудят свирепые ветра.
Ты покаянна и безгласна
По ремеслу моя сестра.

Ты рвешься в голубые выси,
Сгорая, как свеча, дотла.
А я лимит обид превысил,
Сижу над книгой до утра.

Листает ветер занавески
И книгу старшего Дюма.
Там ищет Д'Артаньян подвески
И сходят медленно с ума

Король, гвардейцы, королева,
Но дружба выручит всегда.
Ещё любовь прекрасной девы
Но это — мокрая вода.

То бишь слеза, точнее, слёзы
И в ярость впавший кардинал,
Меняя фаворитов позы,
Твердит одно: «Я так сказал!»

И баста. Выше нет приказа.
Зато четыре шпаги есть.
Есть дружба и любовь — зараза.
И что ещё? Конечно, честь!

На этом мир стоял и будет
Тысячелетия стоять.
Но мушкетерские причуды
И в этот век пошли на ять.

Хотя он полон прагматизма,
Воспринимает все всерьёз,
Но вставить кардиналу клизму
Готовы Арамис, Портос.

Ещё Атос и безупречный
И верный в дружбе Д’Артаньян.
И этой книге скоро вечность
И кто отыщет в ней изъян?
***
Что-то снится тебе глазастая,
Золотая моя звезда?
Темень пачкает чёрной пастою,
Где на сердце найдётся узда?

Двадцать лет о тебе я думаю.
Нас с тобой развели пути.
Ты была прекрасной и юною.
А какая теперь? — прости.

Мне ль считать твое счастье и годы,
Задыхаясь в глухой темноте?
Я ведь старый уже, немодный
И надежды уже не те.

Ворожить бы — да кто поверит
Это в наши-то дни ворожбе?
Чёрт гадает, и меря мерит
Мне, другим, и, конечно, тебе.
***

Раскрыт простор на все четыре стороны,
Вода шальная кружит жернова.
И где-то над землей летают вороны,
И кружится полночная сова.

Что вороны накаркают, что совы
Нам напророчат? Божью благодать?
Железно — молибденовым здоровьем
Придётся нам аж до смерти страдать?

Иль выиграю замок в лотерею,
Иль на принцессе сказочной женюсь?
Всего скорей, везде погонят в шею
И это явно вызывает грусть.

Удел наш низмен, ничего дурного
Пока ещё не совершили мы.
«Вот здесь вам расписаться надо кровью» —
Нашептывает в уши ангел тьмы.

И я согласен, распишусь, пожалуй.
Ведь все равно два века не дано.
А то, что дорого, чего так мало,
Признаться надо, потерял давно.
***
Одна в меня влюбилась, но не очень.
Другая полюбила навсегда.
А в сердце метроном спокоен, точен
И заведён на долгие года.

Чего переживать? Что было — сплыло.
Уносит нежность шалая вода.
С холодной пеною и бурым илом,
И веточкой сирени иногда.

И я опять гадаю на ромашках,
Кофейной гуще, тающей свече.
И мне смешно порой, порой мне тяжко.
И я не понимаю вообще

Зачем пришел, зачем я в мир явился.
Лишь чувствует душа сквозь холода,
Какой бездонный мне простор открылся,
Какая светит над судьбой звезда.
***
Как камень аметист мерцает бело
На самом дне души твоей любовь.
А где-то ливни, грозные метели,
А где-то льется человечья кровь.

И ты храни души твоей святыню
От ссор, непониманий и обид.
Как среди знойной выжженной пустыни
Араб оазис родовой хранит.
***
Душа исопа, и полыни,
Все та же грешная душа.
Свет от неё исходит синий.
Нет никакого барыша.

Для молочая, повилики,
Ромашки белой, василька
Но тот же дух исходит дикий,
Все та же Господа рука

И над цветком, и над вселенной
Мильярды миллиардов лет
Она сияет ежеденно
И ничего другого нет.
***
На грани тьмы, на грани света
Пылает заревом рассвет.
Ах, до чего прекрасно лето!
Чего-чего в нём только нет.

Точнее есть: воды мерцанье,
Трава зелёная в росе.
И чаек белых восклицанья
На неба светлой полосе.
***
Кто близок на земле? Родные и поэты,
Где старые друзья? — их близко не видать.
Уж август за окном, кончается уж лето.
Уже ушла жара, такая благодать.

Хожу я босиком, уставший от асфальта.
Ласкает ноги мне родимый чернозём.
А ветер в вышине поющий альтом
А поля желтизна! А неба окоём!

Ищу, ищу слова совсем иных мелодий
Себе, да и другим поэтам не в пример.
А где-то наверху смеются Бродский, Оден
И уж подавно рад насмешливый Гомер
***
Сидит в душе моей заноза:
Не читан мной совсем Спиноза.

Прости меня, прости Барух,
Но изрекая это вслух,

Я в глубине души спокоен,
Христа боец, Аллаха воин.
***
Когортами листья с деревьев,
Иль правильней, листья с дерев.
Обряд карнавальный и древний:
Родиться, сперва умерев.

И жёлтые, красные листья
С деревьев летят и летят.
Всю землю, озябшую выстлав, —
Сгорающей осени плат.
***
Аллегория осени. Вид
Из окна на втором этаже.
Пламень сердца печалью убит
И не снится уже.

И не первая та, ни вторая,
И не третья — не снится никто.
Из ворот каравана — сарая
На осле выезжает кинто.

И рыдает зурна, и обито
Небо шелком таким голубым.
Все довольны. А ты-то, а ты-то
С окончанием согласен любым

Этой старой истории древней,
О любви, о печали, зиме.
И поникли устало деревья,
Шум листвы сохранить не сумев.
***
Знает каждый атташе
С милым рай и в шалаше
***
У Кристины Орбакайте
Спросит Акка Кебникайте:
Где до дома Нильса путь?
И ответит Орбакайте
Мудрой Акке Кебникайте
Мол, придёт когда-нибудь.
***
Закончилась эпоха перестройки.
Я проклинаю всё и всякий изм.
Но только не верните мне — о боги —
Уже ушедший в Лету сталинизм.

Ушедший ли? О нём уже вздыхают
И поднимают Сталина на щит.
А дурни ту же музыку лабают:
«Великий Сталин», а народ молчит.
***
Цыгане мерзнут в нашем климате,
Ведь льдом становится вода.
А вы билет счастливый вынете —
Ведь так бывает иногда?

Но где же целому народу
Найти счастливый тот билет?
Они печальней год от году.
Бедней их в этом мире нет.

Цыгане — наши соплеменники,
Надежды огненной друзья.
И старины забытой пленники
«Ни в чём им доверять нельзя» —

Есть мненье, но они вписались
И в русский быт, и в галльский быт.
И пусть порой мы ошибались.
Никто у бога не забыт.

У каждого своя дорога,
У каждого своя стезя.
Они — романтики — ей — богу! —
И нам без них никак нельзя.
***
Оплыли грустью прошлые года,
Молчит моя уставшая цевница.
«Нет» это «нет» и «да», конечно, «да»,
Слезою набегая на ресницы.

И где-то водят звери хоровод,
Веселых нимф задорно соблазняя.
И замолчал в густой траве удод,
Напористому пенью изменяя.

И я спрошу у тьмы: «Где соловей —
Ночей ненастающих император.
И ты звезда во тьме ночной вдовей
Твои звенят пусть золотые латы.

Какая ночь на божий мир сошла!
Хрустят как очарованные тучи!
И сердце мне царапает игла
Печали давней о любви минувшей.

Ну что ж, с печалью давнею живём,
Ведь ко всему на свете привыкают.
И звезды отразивший водоём
Ночные ветры трогают руками.
***
Сто лет одиночества — много,
А год одиночества — мало.
Клубочком свернулась дорога,
Звезда с небосвода упала.

И просится, просится песня
В простые и щирые души.
И там же проклятая плесень,
И там же — а где ещё? — стужа.

Сто лет одиночества — много,
А год одиночества — мало.
Горнисты играют тревогу,
И всадники к гривам припали.

Пусть пенится чаши с краями,
Опущено к битве забрало.
Ты кто — божество Нараяна,
Иль Гамлет, принц датский, в опале?

Но кто бы ты ни был — оставишь
Себе и дорогу, и песню.
И знай: не о том ты гутаришь
Среди ожиданий и весён.

Гори оно пламенем синим,
Простое и куцее счастье!
Да здравствует мужество Плиния
И ветер, корчующий мачты.

Пусть гнев по губам рукавичкой,
Пусть кровь золотая из раны.
Что будет потом — безразлично.
Всё честно зато, без обмана.
***
Приказ — кульминация битвы.
Назойливо кружит винил.
И огнетушителя бритва —
Им сердце своё раскроил.

И думаешь: не было — было,
Гадаешь: моё — не моё.
А чёрное сердце винила
О давнем и вечном поёт.
***
Пока рождаются Высоцкие,
Живут на свете Окуджавы,
Не властны над Россией сотские,
И меч, палаческий и ржавый.

Прорывы будут в те просветы,
Где облака и синева.
Пока рождаются поэты,
Россия — матушка жива
***
Пожалуй, возвращение к истокам
Опровергает то, что есть исток.
С небес глядит недрёманое око,
Судьба что есть, а по-другому рок.

И мы идём проторенной дорогой
К почти что неизбежному концу.
А на лице печали и тревоги.
Не богу-духу, сыну и отцу

Давать нам указания которой
Идти из непредложенных дорог
А всё, что есть то — прима или втора,
Невыученный грешником урок.
***
Лишь времени обязаны мы счастьем.
Пространство здесь, пожалуй, и при чём.
Но отчего рвут темноту на части
Дожди ночные, льющие ручьём?

Бегут они по водостокам, пенясь
Смывая сны, холодную печаль.
И в эти жизни лучшие мгновенья
Мне ничего и никого не жаль.

Не жаль того, что я умру напрасно,
Поднадоев знакомым и друзьям.
Не жаль мне розы, алой и прекрасной,
Не жаль того, что зауряден сам.

А, впрочем, есть стихов лихих десяток.
Надеюсь, он меня переживёт.
Я друга не нашел и адресата
Среди ровесников, но в свой полёт

Готовятся уже ракетопланы,
Они мою надежду понесут
Другим мирам; надежду и обманы,
Которые, конечно, не спасут

Ничто и никого, но в этом мире
Всего прекрасней истинный роман.
И думаю: как я смешон, наивен.
Обкурен, может, может быть и пьян.

Но все равно когда-нибудь найдётся
Тот человек, что обо мне вздохнёт.
Но дождь ночной во тьме потоком льётся,
А вслушаешься: кажется, поёт.
***
В автобусе еду с тоской на работу,
И еду с восторгом с работы домой.
А где же на счастье высокое квота?
И лета чуть-чуть, и так пахнет зимой?

Как дети бегут от грозы, убегаем
И мы от печалей, обид и невзгод.
Зачем в облаках мы порою витаем
И мним через месяц и мним через год

Изменится всё и мы небо в алмазах
Увидим, как некогда Чехов мечтал.
Ну кто-то всё лучшее, видимо, сглазил,
Заветное самое кто-то украл.

А что же осталось? А то и осталось,
Что в мире не нужно уже никому.
Как детская сказка, ненужная шалость
Тому, заключён кто навеки в тюрьму?
***
Похвала В. В. Капнисту
Был не мелок, не говнист
Василь Васильевич Капнист.
***
Простимся: до встречи в Синае.
О, где он — приснившийся дом?
Я долго гадал и не знаю
Сгорает дотла Илион.

И там-то из горсточки пепла
Родится священный напев.
И юноша, верящий слепо
В прекрасных невиннейших дев.

В волну забредёт по колени,
На воду возложит венок.
И пламенем вспыхнут нетленным
Концы и начала дорог.

И станут вдруг горы покаты,
И горькою станет вода.
Но всё это было когда-то,
И будет опять, господа.

Так что же мы ваньку валяем,
Горбатого лепим зачем?
И всё же: до встречи в Синае
Теперь навсегда, насовсем.
***
Случится же такое на роду
Хоть раз в году, хоть десять раз в году:
В случайную девчоночку влюбился
Такой же неуклюжий, как медведь,
Густым заросший волосом на треть,
Кричу: «Сезам» — и мне Сезам открылся.

Теперь своё пишу коммюнике,
А сердце сумасшедшее в пике.
Любовь — кровоточащая заноза.
А я — философ и себя блюду
Не раз году, не десять раз в году.
И усмехаюсь: чем я — не Спиноза.

Увы! Я старше девы раза в три,
Девчонка уверяет: не смотри
На это. И такая боевая.
К покою клонят годы: я — не рад.
Лишь усмехаюсь: зелен виноград
И сам потом об этом забываю.

И снова в ритме вальса: раз, два, три,
Горят на тусклом небе фонари,
Светила божьи напрочь забивая.
И снова тучи комарья летят.
Уж не моей ли кровушки хотят?
И я их бессердечно убиваю.

Вот так-то, друг. А дева хороша:
Станок — атас плюс добрая душа
С моих стихов каким-то дивидендом
Пришла любовь. Увы! — уже я стар.
И с этого цветка густой нектар
Достанется другому. Резидентом

Бог весть какой разведки я крадусь
И всё, что будет знаю наизусть:
С тобой не по пути нам, дорогая
И в восемьдесят Иоганн любил
Но был смешон поэта поздний был.
А я же откровенно догораю.
***
Невозможно вернуться в прошедшее
Ни на день, ни на час, ни на миг.
Только рвётся душа сумасшедшая
И безудержно плачет старик.

Что ж ты хочешь, печаль незабвенная? —
Реки в рай или в ад утекли.
Я хочу дорогого мгновения,
Что бубенчиком гаснет вдали.

Ничего не вернётся из прошлого,
Все дороги быльём поросли.
И слезою печаль припорошена
И почти что душа не болит.
***
Хороша на диво песня,
Смерть на диво хороша.
Ходит, прячась в неизвестность.
Ходит, смотрит не спеша.

Забирает деток, взрослых,
Прячет их в большой мешок.
И зачем богатства, гро; ши,
Если не; дал доли бог.

Коль душа твоя мяучит,
Как котёнок на полу.
И чему нас бог научит,
Если всё уйдёт в золу.

Если даже песнь нетленна
Умирает, как сурок.
Если огненной геенной
Не пугает больше бог.

Если все умрём однажды,
Потому что родились.
Если огненною жаждой
Мы пророку поклялись.

Говорят, что время — деньги
Ах, не деньги — ерунда.
Потому что гаснет время,
Отливается в года

И в копилку, как червонец
Падает за годом год.
Потому что скачут кони,
Время смерти настает

Ничего не поправимо
Всё на свете — ерунда.
Ибо нет огня без дыма,
Нет удачи без труда.
***
Вездесущие мысли о смерти,
Вездесущие мысли о счастье.
А в удачу пустую не верьте —
В мире всё происходит иначе.

И заплачено честною кровью
За печаль, за высокую песню.
Даже если мы платим любовью,
Справедливость цены неизвестна.

Но смеёмся, поем, или плачем,
В колыбели качаем ребёнка.
Потому что нельзя нам иначе,
Ибо рвется не там лишь, где тонко.
***
Пусть было узнать тебе лестно:
Порою ломается сталь
Молчанье дороже чем песня
И радости выше печаль.

И копит бесценное время
Обиды и горести впрок.
И на произвольную тему
Сюжеты плетёт свои рок.

Но всё же мы властны отчасти
Над тихим течением рек.
Пусть даже ломаются мачты,
Пусть гибнет порой человек.

Но все осиянно закатом:
И клятва, и песнь, и навет.
Как воин, закованный в латы
На солнце горит минарет.

И мы понимаем отчасти
Хоть это в короткий свой век,
Что честь всё же выше, чем счастье
И море вместительней рек.
***
А юность уже пролетела,
От злющей надежды устав.
И клонятся вниз иммортели,
Сухими и ломкими став.

А юность уже помахала
Рукой на прощание мне.
Любить пустослова, бахвала —
Да разве ж такое в цене

Когда-то и где-то бывало?
Ответ: никогда и нигде.
И клонится ива устало
К прозрачной бегущей воде.
***
«Родись счастливым, не родись богатым» -,
Во все твердили люди времена.
А я хотел быть ветреным, поддатым
И путающим чьи-то имена.

А я хотел быть зверем, но с берлогой,
Хотел быть птицей в небе голубом.
Читай всё остальное в некрологе.
Судьбы уже захлопнулся альбом.
***
На скрижали судьбы попадёт не любой,
И кому они нужны скрижали?
Вскрикнет скрипка, заплачет надрывно гобой.
Понимаю и это — прижали.

В горле воздух комком, задохнусь от тоски,
От любви, от обиды, печали.
Ну а ты потираешь ладонью виски
Или жмёшь удивлённо плечами.

Слишком разные видно мы всё же с тобой.
И на разных родились планетах.
Вскрикнет скрипка, заплачет надрывно гобой,
Но не это волнует, не это.

Что-то давнее, видно, забыто в судьбе.
С кем-то, с чем-то былая вендетта.
Ты — маэстро на скрипке, игры на трубе
И не ведаешь в пенье секретов.

Почему же потерянно гнусь над тобой —
Магистрал голубого сонета?
Вскрикнет скрипка, заплачет надрывно гобой
И душа навсегда не согрета.

Видно в мире так мало отныне тепла.
Прибывает везде энтропия.
Много гадов и трусов, иного трепла,
Но поэтов, зато потравили.

Ничего, ничего говорю не умрём.
И живём мы, авось, не впервые.
Расширяется мир и души окоём
По законам всё той ж энтропии.
***
Мы не знаем состава чернил,
Ни Шекспира, ни Данте, ни Гёте.
Но, какой бы козёл ни чернил,
Мы не скажем с усмешкой: «Ах врёте».

Промолчим, промолчим, промолчим,
Ибо знаем: себе же дороже.
Если кто-то сначала чернил,
А потом вдруг тебя же по роже.

Антрацитом сияла нам ночь.
Звезды искрами гасли на сколе.
Ничего никому не пророчь,
Если враг твой сильнее тем боле.

Ах, молчанья ромашковый луг,
Соглашательств пустых серенады.
Только в сердце надежда: «А вдруг?»,
Голос разума сразу: «Не надо!»

Отражаясь в холодном трюмо,
Корча злые и дикие рожи,
Мы не можем, не можем, не мо…
Ах, Наташа, ах Коля, Серёжа.

Почему, почему мы молчим.
Ишь какие нашлись Мандельштамы.
В антрацитово-чёрной ночи
Учим те же предательства гаммы.

Отражает бесстрастно стекло
По-овечьи покорные лица.
Сколько тысяч веков утекло,
Что дороже молчанья синица

Нам не ведом грядущего миг.
И что скажут потомки когда-то.
Но испуганно смотрит двойник
Из стекла — пусть ума не палата,

Но я верю: прорежется крик.
Баснословных агоний, истерик,
И шатнётся беды материк
Наших честных Австралий, Америк.
***
Я уже не пытаюсь писать шедевры.
Я понимаю: время шедевров прошло.
Я смотрю в потолок, что пытается быть под «евро»,
И улыбаюсь: что на него нашло?

Время всему. Время великого часа.
Время всему: время великой любви.
И на домбре играет казах — прекрасно
Всё-таки рад, что мир не стоит на крови.

И одиночество, хлеще всех одиночеств
Вдруг подхватит тебя девятой волной.
И на вопрос в анкете: ты счастлив? конечно прочерк
Хоть и не скажешь, что счастье прошло стороной.

Где-то звенели гитары, и бились стаканы.
Где-то шуршали, стекая к подошвам, шелка.
И не считаешь ты старость злом и обманом —
Все унесёт и уносит жизни река.

Всё-таки жив, и счастливей, может, ушедших.
Будет пусть пухом — не прахом — для них земля.
И никому на земле не даётся вечность.
Даже если дашь по ней кругаля,

Всюду одно и тож: живут и уходят люди.
Всюду: синее небо — белые облака.
И кусочком черняшки накрыта с водкой посуда.
Как и было раньше и будет во все века.
***
Оглянусь на прожитые годы:
Было всё балбесу трын-трава.
И не славят, лапушку, рапсоды —
Не найдут, наверное, слова.

Музыканты не найдут мелодий,
Катится под горочку трамвай.
Нынче грусть у молодых не в моде,
А девиз один: «Давай, давай!»

И дают. Но более капусту.
А сказать по-нашему: хрусты.
Чтоб на том им свете было пусто,
Не спалось чтоб, господи прости!
***
Читай чувак, читай чувиха:
Сюжет весьма закручен лихо.
В нирване, в трансе ты уже.
Ведь автор — Пьер де Бомарше.

И что севильский нам цирюльник —
Ведь умер он давно уже.
Но за других не дам и трюльник,
А тут блестящий Бомарше.

В минуту тяжкую кручины,
Когда погано на душе,
Чтобы забыть беды причину,
Читай творенья Бомарше.

Ведь есть Сервантес, есть и Гёте,
Шекспир — красавчик вообще
Клянусь Парнасом, вы соврёте,
Не помянув де Бомарше.

И он, и он в ряду с Гомером,
И с Данте, с Байроном, с Толстым.
Примите, я прошу, на веру,
Что Бомарше неповторим.

А лучше книжечку возьмите
И сядьте тихим вечерком,
Чтоб разбирать сюжета нити,
Конечно, балуясь чайком.

Прибавьте света, ноги пледом
Укройте, а теперь вперёд
За славным Бомарше — поэтом,
Который если и соврёт,

То не моргнет при этом глазом,
И хохочите до утра:
«Ах, он — разбойник, ах, зараза!
Как пробирает до нутра!»
***
Когда-то навек дорогая —
Печали и нежности атом.
Теперь же лишь только ругаю
И крою по-русски я матом.

Теперь я тебя презираю,
Как хитрости пошлый образчик.
Да нет: я совсем не играю —
Сам бог для меня не указчик.

А просто исполнились сроки.
И кануло прошлое в лету.
Что сердцу былые зароки,
Когда в нём и мизера нету.
***
Не бездари, но также не герои.
На этом белом свете мы живём,
Забыв Элладу и забыв про Трою,
И что сгорает вещий Илион.

И где-то в самом уголке сознания
На вещность обретающий права,
Горит огонь — предвиденье изгнанья,
И где твоя седая голова

Найдёт приют — не ведают и боги,
Сивилла не расскажет в вещем сне
О всех твоих обидах и тревогах
В чужой, ко всем жестокой стороне.
***
И сам не рад совсем пустому дару
На чёткий ритм нанизывать слова.
Уж я — седой и бесконечно старый,
Но кружится от счастья голова,

Когда найду и что-то зарифмую,
Когда упрусь совсем не в пустоту.
Не верю хоть действительность иную,
И этой ничего не предпочту.
***
Не будь занудой говорят.
Не будь занудой.
Гертруда снова выпьет яд —
Не пей, Гертруда.

А Гамлет к мщенью устремлён,
Будь смелым Гамлет.
А в голове рапиры звон —
Она не ранит.

Условность это — как и всё
В миру — условность
Всё пёстрый фараон, серсо,
Театр огромный.

И каждый здесь играет роль.
У всех ведь роли.
Тот шут, а этот — злобный тролль,
Не дрогнув бровью

Вонзает шпагу, палачу
Дают секиру.
А если скажешь: «Не хочу»,
Смешают с пылью.

У каждого на свете роль
И цель благая.
Чтобы донести до сердца боль,
Как попугаи,

Мы репетируем её
С утра до ночи.
«Не пей Гертруда питиё»,
Прошу я очень.

Но, догадавшись обо всём,
Лишь жмёт плечами…
И выпьет — дело вот ведь в чём:
Маша мечами

Картонными, привыкли мы
Что всё — лишь сцена.
Лишь этим заняты умы,
Всенепременно.
***
Рождённому придётся отвечать
За то, что он на этот свет родится.
Но ангел ставит светлую печать
В надежде: суждено благому сбыться,

Что будет среди юношей гайсать
И дев лобзать в пурпурные их губы,
Но демон ставит тёмную печать,
И похоть гасит ангельские трубы.

Меж ангелом и бесом мы живём,
Во что-то веря, что-то прорицая
И светлая печать горит огнём,
И тьмы полна нечистая, другая.
***
Единожды придя на этот свет,
Единожды шагнём за линию покоя.
По истеченьи многих — многих лет
Вдыхая запах мяты и левкоя.

В огне холодном грянувшей беды,
В руках свечи огарочек сжимая.
И забывая прошлые следы
В прошедшем октябре, в прошедшем мае.

И верю: ни единожды душа
Поклонится всевышнему светилу.
Не радуясь, не плача, не ропща,
Забыв свои рожденья и могилы.

И каждый раз по-новому блеснёт
След мураша среди травы увялой
Кто разливает это нам вино? —
Едва ли Бог, и ангелы едва ли.

Ну кто ж тогда? Быть может сатана,
От едкого презренья одичавший.
Ведь нету горше этого вина
Напиток этот — изо всех горчайший.
***
Все упирается в деньги:
Счастье, радость, беда.
Готов продать свою душу.
Купите её, господа!

Фунты, доллары, лиры,
Драхмы, в небе звезда.
Лишь дерьмо золотое в сортире
Доступно — и то не всегда.

Поэтому обращаюсь
К Господу: «Помоги!»
Хоть паинькой быть пытаюсь,
Но портят меня долги.

Поэтому такой желчный,
Поэтому сволочной.
Толкнул бы и путь я Млечный,
И даже тёщу с женой.

Но старые, кто их купит.
И давят долги, долги.
Мне в лом толочь воду в ступе.
О, Господи помоги!
***
Если вы не осьминоги,
Вытирайте чище ноги.
Ну, а если осьминог,
Вытирай все восемь ног.
***
Какие козырные масти
Нам дарит на счастье гроза.
Мы ею довольны отчасти
Она как — не можем сказать.

Но брось свою жалкую лепту
На ночи вороньей алтарь.
Режь мантию ночи на ленты
Мой княже, король, господарь.
***
Мне скоро будет шестьдесят.
И как-то вдруг взгрустнется: осень.
Но те ж созвездия висят,
Что и висели в двадцать восемь.

Ещё крепка моя рука,
Ещё быстра моя походка.
Хоть кажется, прошли века,
Но в шторм моя стремится лодка.

Ах, это время — не унять!
И от печали ускользая,
Мы всё пытаемся понять:
Когда ж настигнет нас косая.

Не с грустью это говорю:
Так будет — знаем изначально.
Пардон, месье! Мадам, адью!
Гоните мыслей рой печальных.

Уносит времени река
Людей, событья — знаем чётко.
И в небе синем облака
Плывут, как в океане лодки.
***
По знаку, по свистку мы поднимаемся,
Чтоб также по свистку в постели лечь.
Мне кажется: мы просто дурью маемся.
Дуреем по чуть-чуть — о том и речь.

Никто не расколдует нас обратно.
Я в коже человечьей манекен.
На сердце, на душе проступят пятна,
И нечисть заберёт навеки в плен.

Но до поры на людях мы красуемся,
Нас дёргает за нитки кукловод.
Беречь мы землю нашу обязуемся,
Геенну также и небесный свод.

Но скоро покидают нас в корзины
И ширму сдёрнет щуплый человек.
Вздохнет: «Устал сегодня я, Марина
И так устал, как будто бы навек».

А что о нас? Картонные паяцы,
Мы может никогда не устаём.
Мы можем вечность плакать и смеяться.
Поём и плачем, плачем и поем.

Но боже! До чего мы одиноки.
И как же надоел нам Кукловод!
Быть может, рвёмся от того до срока,
Что он за нас две вечности живёт.
***
Я в поисках чего-то лучшего
И малому остатку рад.
Как Пущин, посетивший Пушкина,
Верша приятельства обряд.

Стояли ели в белом инее,
Мела угрюмая пурга.
Сливалась с горизонтом линия,
Где вместо чёрного снега

Снега, снега над всей Россиею.
Везде снега, снега, снега…
И Пушкин Александр разинею —
Минута встречи недолга.

Ещё Дантес был за границей,
Натальи Александр не знал.
Она могла ему лишь снится,
Как снится девам первый бал.

Он был горяч, и няня пела,
Как дева за водою шла.
Зима, угрюмые метели,
И в сердце острая игла.

Предчувствием всего, что будет,
Чему и места не нашлось —
Об этом всём пусть Бог рассудит
И наше русское «авось».
***
Кому будет лучше — не знаю.
Откуда ты только взялась
Девчонка шальная, смешная? —
Зачем мне, скажи, эта связь?

Ведь я — как стрела на излёте,
Как пуля, но в самом конце.
Ни духа уже и не плоти,
Ни гордой печали в лице.
***
Живёт счастливый человек,
Людей врачует, пишет песни.
Душой белей, чем первый снег,
Не зная подлости и лести.

И это в горестный наш век
Почти избранничества мета.
Живёт счастливый человек,
Весь полон тишины и света.
***
Где-то там, на краю Ойкумены,
Драгоценная, дорогая,
Куришь план, или режешь вены
С надцатых этажей сигаешь.

В общем, время проводишь не хило,
Потрясая собой округу.
Я пишу единственной, милой,
Восхищаюсь тобой, как другом.

Ну, а то что мы не совпали
Ни во времени, ни в пространстве,
Здесь имеет значенье едва ли.
В постоянном поиске странствий

Я кручу свою Одиссею —
Догадайся, кто Пенелопа? —
А потом, когда облысею,
И сойду с ума от потопов,

От пожаров, землетрясений,
Ну и что там ещё случится?
Я приду к тебе за спасеньем
Точно Ромул и Рэм к волчице.

Грянусь оземь, и принцем стану:
И колени твои лобызая,
Я прощу тебе все обманы,
Ничего себе не прощая.

Потому что в поступках не волен —
Как-то вывезет нас кривая.
В общем, корчась от слез, от боли,
Всё постыдное забывая,

Я скажу тебе: будем вровень,
Встретим вместе, что ни случится.
Потому что ты — рак, я — овен
Тот, который не каждому снится.
***
Он был из тех, вослед идущих —
Он был у лидера дублёр.
Не ждал от бога райских кущей,
Не заикался как суфлёр.

Своя манера и поставлен
Был голос чётко у него,
Он был всегда, но был неявно
Желая может одного:

Идти в потёмках, но потёмки
Вдруг кончились, и он воскрес.
Совсем не думал о потомках
И не богат был, словно Крез.

В своё предназначенье вера,
Но ритм, манера рифмовать.
Так состоялася премьера,
Когда премьерою назвать

Мы можем, вышел он из тени.
Высок, сутул, подслеповат
Да, не титан он, да, не гений,
Но светит в свою сотню ватт.

Что в плане жизненном? Женатый,
Любитель кошек и собак.
Ни перед кем не виноватый.
Мы возвращаемся, итак,

К началу, вышел он из тени —
Не бог, не гений, не апаш.
И в это высшее мгновенье
Был небом взят на карандаш.
***
Самое светлое в этом мире:
Ангел небесный играет на лире.
Самое тёмное в этом мире:
Ударом меча разбитая лира.
***
Мне скоро будет шестьдесят —
Такая для кого-то драма.
Созвездья в темноте висят —
Миров далёких криптограммы.

И кто над пропастью во ржи
Кричит, зовёт родную душу.
Не море ржи, а море лжи
И ночи занавес так скушен.

Но все равно иду по ржи,
Колосья спелые лаская.
«Ты кто? Ты кто? Ответь, скажи…»
Но мне никто не отвечает.

И в общем, этому я рад —
Не жду я на вопрос ответа.
Звезда крупней, чем виноград
Мерцает над боярским летом.
***
Милльоны лет стираешь пот с лица.
Твоё лицо измучено страданьем.
Нет бога-сына, духа и отца.
А нечто есть, что вовсе без названья.

Воскликнешь ты: «О, как я одинок!»
А надо бы: «О как мы одиноки!»
Ну вот судьбы исполнился зарок —
Всегда как исполняются зароки.

И ослепляет свет, не темнота.
Вверх смотрят опустевшие глазницы.
А в памяти не вера, не мечта,
А то, что в бесконечности двоится.

И эта бесконечность — сон дурной.
Не будет никогда ему названья.
И Лот вдруг станет лоттовой женой
То бишь столпом, оставшимся в изгнанье.

«Удачи всем охотникам» — кричу —
«Удачи бесконечной рыболовам»
А кто-то крутит времени пращу,
А вместо камня — сказанное слово.

Не сказанного нету вообще.
И втуне все забытые преданья.
И всё — вотще, и этот сон — вотще
Без спроса, без стыда, без оправданья.
***
Верхотура опасна лишь тем,
Что с неё сковырнуться несложно.
А казалась бы: нега, Эдем,
И комфорт, и уют всевозможный.

Гурий прелести, музыки мёд,
Достиженье почти что нирваны.
Ну, а вникнешь коль в суть: не гребёт
И не тянет, как это ни странно.
***
Я мучился, не знал покоя
В жестокой плавился тоске.
А всё же хоть одной строкою
Останусь в русском языке.
***
Мы шли по свету, ели брашна.
И свет с горчичное зерно
Врывался в очи, и протяжно
Ему молились все равно.

Зане мы знали: свет от бога,
А также всякая еда.
И жуткую вполне дорогу
Сладила полночи звезда.
***
«После туалета мойте руки» —
Помните об этом кобели и суки!
***
Благословен и этот день,
И эта тропка полевая,
И покосившийся плетень.
Заря как рана ножевая.

И вечер будь благословен.
И этой тихой ночи звезды.
«Душа не жаждет перемен» -,
Скажу я и стихом и прозой.

Что это счастье на земле
Бродить, все запахи вдыхая.
Подснежник на тугом стебле
И травка первая тугая.

И всё цветёт как в первый раз
В сырой прохладе первомая.
Всё душу радует и глаз,
Сияньем юным обнимая.

Скажи, кого благодарить
За эти первые цветочки.
За это счастье в мире жить.
Как травы в нём живут, листочки.

За то, что по утрам роса,
За то, что вечером закаты.
И птиц весенних голоса
В просторе негою объятом.
***
Всегда завидовал спортсменам,
Тем, кто садится на шпагат.
А сам я толст, такие гены,
Хоть ем капусту да шпинат.
***
Заря пылала точно знамя
Непобедимого полка.
Ты шла со мною рядом Аня.
Ты рядом шла, в руке рука.

И ветру подставляла плечи
И пламя рыжее волос.
«А было что до нашей встречи?» -,
Себе я задавал вопрос.

И по наитью, озаренью
Я целовал твои уста.
И был лишь первый день творенья,
Земля безвидна и пуста.
***
В одиночестве рад переплюнуть
Всех, кто этому вовсе не рад.
Тёмной кровью набрякшие руны
И звезда в миллионы карат.

Что гадать: ты последний иль первый? —
Становлюсь в этот призрачный ряд,
Где, как струны натянуты нервы,
Рыщет в поисках выхода взгляд.

И молись неизвестному богу,
Ставь друзьям в поминанье свечу.
В этом мире осталось немного
Из того, что хотел и хочу:

Из цветка золотая росинка,
Под подошвою голой стерня.
Ты — монада вселенной, пылинка
И мохнатый комочек огня.

Тёмной ночью, в горячий ли полдень
Ты порхаешь как призрачный свет.
И великие Тор или Один
Шлют с тобою живущим привет.

Пусть стальные изрублены латы,
Кровь из ран убегает, журча.
И живём все под древним проклятьем.
Тёмной властью чужого мяча.
***
Бог — это компьютер с памятью 1 000 000 000 000 000 000 000 000 000 мегабайт.
***
Когда ушел твой друг пригожий,
Когда сгустились смерти мгла,
Я жил на свете, был я тоже,
И ты, сестра моя, была.

С печалью проводила друга,
Предала прах его, огню.
И скоро заметёт всё вьюга,
Сровняв могилки на корню.

Ну, что же, такова природа,
Таков нездешних далей снег.
Не эпитафия, не ода,
А дань тому, чему вовек

Знать, не дано угомониться,
Отдаться грусти не резон.
Ну такова душа традиций —
Тех далей залетейских сон.
***
Как жаль холодных вечеров!
Как жаль пурпурного заката!
Как стынет в жилах тонких кровь!
Так сердце нежно и пернато!

И тянется во тьму душа.
В чуть проступающие звезды,
И молишься, едва дыша,
Уже переходя на прозу.

И знаешь: где-то твой двойник
— Насмешник дерзкий — куролесит
И знаешь: в мире есть тайник,
Где жемчугов и снов — не взвесить,

Там чьих-то откровений суть,
Души усталой волхвованья.
Там то, чему нельзя блеснуть —
Печаль без слов и без названья.
***
Не слишком разнимся мы с небом,
Не слишком мы умны — аминь.
И право то же нам, что лево
И, попиратели святынь,

Мы в одиночестве скучаем.
И счастья ждём — когда и где?
И каждый вечер чрезвычаен,
И каждой молимся звезде.

И знаем мы: когда-то где-то
Нам будет послан некий знак.
О том, что мы с тобой — поэты
И наш расчислен каждый шаг.

Луна — как полночи поэма,
Звезда — как мания небес.
Но стих давно уже не в тему:
Теряет стройность, меру, вес.

И потому я замолкаю,
Мечтаю только об одном.
В чем никогда я не раскаюсь
Ни вечером, ни ясным днём.

А именно: о подорожной
Во все места, во все года.
Где я и вдохновен безбожно
И может счастлив иногда.
***
Брачная ночь — последняя ночь,
Смерти слепой круженье.
Радости — прочь, нежности — прочь!
Чьей это тьмы наущенье?

Ты — уходи, я — ухожу
В тот коридор зеркальный
Где я прошу, страстно прошу
Счастья, поэт опальный.

Но никакой, нет никакой
Чёрной беды приметы.
Радость — на кой, вера — на кой —
Жизнью наложено вето.

В бархатной тьме слышу шаги.
Чьих-то шагов шелестенье.
Мы — не враги, нет, не враги
Мы — только чьи-то тени.

Ты — уходи, я — ухожу.
Арривидерчи, чао
Что я скажу, ну что я скажу?
Что ты мне скажешь, право?
***
Этот ****ский мотив среди ночи
Посреди голубой тишины.
Среди снов, как снега непорочных,
Я услышал зачем, объясни?

Я услышал смешок лишь лукавый:
В это царство не каждый ведь вхож.
Таковы здесь и песни, и нравы.
Да и люди, наверное, тож.
***
Не любо если, и не слушай
К аскезе отыщи предлог.
Везде отрезанные уши,
И всё вокруг сплошной Ван-Гог.
***
Умру и распадусь на атомы.
Уход из жизни есть распад.
Что значу я со всеми матами,
С моей любовью невпопад.

Ведь выбьют из фигуры битою.
Увы! — закончена игра.
На весь тот свет дана мне литера,
Как дальше там? Эт сетера.

Я знаю это, не в обиде я,
Знаком с условьями игры.
И свет горит в моей обители,
Как догадались — до поры.

Уходят лучшие и многие.
И растворяются во мгле.
И лишь одно скажу в итоге я:
Что жил когда-то на земле.
***
Было время: хватало еды:
Расстегаи, блины и котлеты.
А теперь: как до первой звезды:
Чисто всё, ничегошеньки нету.

Хоть бы щей, хоть бы хлеба кусок,
Хоть бы шмат застарелого сала,
Хоть кваску бы. Спаси тебя бог
От питанья какого попало.
***
Всё проходит, как ветер, как дождь,
Как скупое, не яркое лето.
Говорю я себе: ну и что ж.
Слава богу, за то и за это.

И за всё, что когда-то прошло,
И за всё, что не было — не будет.
Пусть кому-то всё это смешно,
За печали нас бог не осудит.
***
Наверно, не там мы родились,
Наверно, не в те времена.
На чьи-то посулы купились,
Приснилась нам чья-то вина.

Под осень дубы облетели,
И сбросила зубы десна.
И вьюги мели оголтело
И знали мы: это — хана.

И чёрного вестника ждали
Конь блед появился вдали
А где же красотка Наталья —
Прощенья прошу, Натали?

Мы верили худшим приметам —
Они наконец-то сбылись.
И малый, блатной и с приветом
В лицо хохотнул: это — жизнь.

Да, жизнь, — мы тебя принимаем,
Приветствуем звоном щита.
Поскольку не будет иная
Ведь маза держалась не та.
***
На пенсию уходят в шестьдесят.
Простые люди, вовсе не поэты.
А те, пока созвездия висят,
Пока не пушки, музы голосят,
За всё, что здесь случается, в ответе.
***
«Родина — мы говорим
С нежностью в голосе — родина»
Сладок отечество дым —
Всё это нами пройдено.

Где купол чужих небес
Затянут линялой синькой,
Я слышал с родины весть:
«Ты где потерялся, сынку?»

Всё бросив к тебе летел —
Не надо ни злата, ни ордена,
Я только к тебе хотел,
Моя дорогая родина.
***
Прошла уже вечность, Марина,
Как нас разлучила судьба.
Но спиртом залита кручина,
И нет уже больше тебя.

А может быть, есть — я не знаю.
Но знаю: не быть рандеву.
Но как же живёшь ты, родная?
И как я на свете живу?
***
В закатной плыли облака крови,
Молчала отрешённо неба твердь.
Зачем ты говоришь мне о любви? —
Помимо жизни есть ещё и смерть.

И надо нам в успеть, не опоздать
На этот всешутейший карнавал.
Я падал и вставал, и так раз пять.
Но богом я клянусь — не опоздал.

И были наши жребии равны,
И были слитны наши голоса.
В небытия клепсидру плыли дни —
Людей напрасна вера в чудеса.

В распахнутых, как зало небесах
Роились пчелы — звёздочки земли.
И мы в тот вечер потеряли страх
И мужество сражаться обрели.
***
Слава богу, есть у нас дом,
Слава богу, ещё мы живы.
Рубль теряя, копейку найдём.
Вот с такой философией вшивой

Мы на ярмарку вышли людей,
Где «на вынос» и лживость, и правда
Но среди миллиона идей
Ни одна нам — увы! — не по нраву.

Помнишь, раньше была тут сосна,
А левее немного — берёзка.
И была тогда жизни весна.
Ну, а если, а если серьезно

Упакуй чемодан барахлом
И оставь ты его на вокзале,
Где когда-то «мы тряпки берём» -,
Живописные пели татары.

А теперь никому не нужны
Ни тряпьё, ни былые татары.
Забываются нежность и сны,
Усыпленные вздохом гитары.
***
Как жаль: не была ты моею,
Моею как жаль не была.
Хотя бы могла, по идее,
Но очень недолго ждала.

Другой тебя сделал женою.
И матерью: ты извини.
Но жизнь хороша не длиною
А тем, как прожиты те дни,

В которые ангелы пели,
«Осанна гремела с небес»
И старые мрачные ели
Вонзалися в неба навес.
***
Скажи притворившись любимой
И любящею, скажи:
«Я долго ждала тебя, Дима,
Встречала опалу в ножи.

И вот уж по берегу Леты,
Забыв о других берегах,
Не думая даже о смерти,
Брожу, от тебя в двух шагах.

На чёрной ромашке гадаю,
На чёрное солнце гляжу.
А кто ты? — я вовсе не знаю,
Кто ты? — никому не скажу.
***
Открылась дверца к топким берегам,
Заросшим зеленью мифического Стикса.
И к едкости привычный эпиграмм,
И с их отсутствием я как-то свыкся.

Пишу стихи, валяю дурака,
Идут вразнос порой душа и тело.
Подруге говорю: «Пока, пока»
И про себя: «Ты этого хотела» -,

Я добавляю. Дальше ничего.
Кругом сплошные точки и пробелы.
И в сердце грусть порой, опричь всего
Того, что мне до смерти надоело.

Но как-то выплываю из неё,
В какие-то придуманные страны.
Но сердце чутко: сразу узнаёт
Уже поднадоевшие обманы.

Я отмахнусь беспечно: ну и пусть,
Но шепчет побелевшими губами
Мне прошлое: «Я знаю наизусть,
Что никогда мы не были шутами».

И это ведомо. Прости — прощай
Все прошлое и здравствуй неизвестность.
Ты заслужила получить «на чай»
Уж коль не за заслуги, то за честность.
***
В суглинках былого копаясь,
Совсем не грущу о былом.
Приз вечный, непойманный заяц
В просторе степей удалом.

Снег белый, белей чем бумага,
На коей сейчас я пишу.
«Нужна ли поэту отвага,
Чтоб чувствовать времени шум?» -,

Спрошу я себя и отвечу:
«Конечно, отвага нужна,
Поскольку пытает нас вечность,
А вовсе не друг, не жена».
***
Весьма талантливо дана головоломка:
«Так был иль не был всё-таки Шекспир?
Цветут сады или метёт позёмка,
Лачуга нищего или в палатах пир.

Иль гром сраженья, яростная схватка —
Всё выверено, точно под копир.
И всё-таки: нам знать бы для порядка:
Так был иль не был всё-таки Шекспир?
***
Я не читал Петрарки и Ронсара,
Камоэнса и Шелли не читал.
И для любви уже я слишком старый,
И в небо вознестись моя мечта.

О, нет, не ангел — я, но я — поэт надменный.
И сопричастник — я — полей зелёных, рощ.
И в некие высокие мгновенья
Я превращаюсь в благодатный дождь,

Во вьюги стон, земля — мои владенья,
И небеса — мне ведомый предел.
Но я уже забыл свои хотенья,
Осилить свои страсти не сумел.

Вызванивает дождь мелодию печали,
Литавры грома ранят тишину.
Но я уже не тот, что был в начале
И лучших своих песен не верну.

Я буду уходить во все свои пределы,
Я буду заполнять пространство тишины.
Я буду спать, оплаканный метелью,
И верить в эти радостные сны.
***
Невелики мои досуги,
Невелики мои заслуги.
Одно сплошное прозябанье,
Когда б не Таня.

Но Таня далеко, далече.
И нам совсем не светит встреча
И юмор есть в самообмане
Ах, эта Таня!
***
Чудеса в решете — да и только.
Чудеса в решете, чудеса.
Где-то чешка в печали и полька,
Чешет гребнем свои волоса.

Россиянка, да как вдруг заплачет,
В безысходной забьётся тоске,
О любви вспоминая горячей,
Перстень гладя златой на руке.

Все мы люди, подвержены стрессам,
И о чём есть поплакать любой,
Вспоминая былое, как песню
Отпуская в простор голубой.
***
Борща до четверга хватило,
А супа с рисом до субботы.
С роднёй мне явно пофартило:
Все обо мне полны заботы.

Несут по-киевски котлеты,
Несут самсу и чебуреки.
А я пущу слезу на это:
Вы — неплохие человеки.

Несите бешбармак и пудинг,
Пирог со сливами, изюмом.
Несите всё, несите, люди.
Поэт возвышенный, угрюмый,

От бога наделённый даром
Писать все то, что не претит вам,
Ах да, ещё, хотя он старый,
Владеет мощным аппетитом.

И пусть всё валится, как в прорву,
Всё катится к чертям, в геенну.
Но он свои напишет строфы,
Он их напишет непременно.

Коль не загнётся от печали.
Читай меж строк: недоеданья.
Чтоб песенки бодрей звучали,
Ему пришлите воз питанья.

Вы тем потешите Амура,
Вы тем потрафите Минерве.
Не будет он писать халтуру.
Трепать своим знакомым нервы.

Но ведь борща — до четверга лишь,
А супа с рисом — до субботы,
О том подумайте, товарищ:
Поэту тоже жрать охота.

И вы свою внесите лепту
В его высокое искусство.
И он, прожорливый, нелепый,
Споёт на польском и на русском.

Споёт, быть может, на английском,
Споёт, быть может, на немецком.
Несите снедь, несите виски.
Простой он, человек советский.

Он — полный нуль в кулинарии,
Но единица средь гурманов.
Поет о Тане и Марине,
Поет о Свете неустанно.

И будет петь почти до смерти,
Нести свое искусство в массы.
Поскольку он — прошу вас верьте! —
С рожденья обручён с Пегасом.

И он кричит: «Где носят черти
Вас всех с жульеном, пирогами? —
Ведь сил уж нет играть на флейте,
Свои разучивая гаммы.

Уж три часа я без ватрушек,
Почти полсуток без пельменей.
А музе стало очень скучно,
Она загнётся непременно.

Подайте бедному поэту,
Что только можете, родные.
Иначе будет муза в нетях.
Причиной этому одни вы.

Несите всё вы как на Пасху,
Авось всё скушает, не треснет.
А вы базлайте громогласно:
«Поэт воистину воскресе».
***
Ничего толкового не скажет
Про любовь несбывшийся поэт.
Потому что всё на свете — лажа,
Ничего здесь стоящего нет.

Будет помнить вечер он туманный,
Ранние в ту осень холода.
И как герл с оленьими глазами
Прошептала гордо: «Никогда».

Вот и всё. А остальное — лажа.
Остального — хоть убейте — нет.
Ничего толкового не скажет
Про любовь несбывшийся поэт.
***
Скучны дела твои, о господи,
И беспросветны, аки мрак.
Но в этом запоздалом ропоте
Тебе не каюсь я — дурак.

В святое верю возвышение
И в то, что на круги своя
Вернётся всё, что по течению
Пустила заповедь твоя.

Но в честности клянуся, верности
Как некий армии солдат.
Что защищал страну от древности
До наших дней. — Вот так-то, брат.
***
А жизнь проходит, точно поезд
Идёт, колёсами стуча.
И никого не надо, то есть:
Ни адвоката, ни врача.

Живу на свете с удивлением,
Адепт весёлой суеты.
Ценю высокие мгновенья,
Неповторимые мечты.
***
А что-то всё же остаётся,
Когда уходит синева.
А если вовсе не поется
Всё ж есть заветные слова.

Которых не достать из глуби
И с тишиной не поверстать.
То есть поэзия — голуба —
Всего на этом свете мать.
***
Ничем я не обязан этой женщине,
Как бог на душу положил живу
Так почему о гадине, изменщице
В который раз я грежу наяву.

В который раз уже осенью и летом
Плывущие слежу я облака,
Невольно повторяя за поэтом:
«Печаль моя светла, печаль моя легка».

И ожиданье не сродни ли счастью,
Которого — увы! — на свете нет.
И мчится тройка белой самой масти
— При звоне шпор, при хрусте эполет.

И юного увижу я корнета,
Который едет к битве, на Кавказ.
В который раз вслед за весною лето,
И осень вслед уже в который раз.

Я — стар. Умру — меня проводят други,
И бешеные вьюги отпоют.
Скрипит возок, подтянуты подпруги,
И солнце в небе свой вершит маршрут.

Всё так знакомо, так всё неизменно,
Как в эти, и как в прошлые века.
Кто — адресат, кому благословенье:
«Печаль моя светла, печаль моя легка».
***
Всех звоном щита приветствуй,
Судьбу свою выбрав на бис.
Хочешь стихов — путешествуй,
Хочешь печали — влюбись.
***
Я — не Эйнштейн, не Бор и не Капица.
Балбес я несусветный и тупица
***
За что, скажите мне, Всевышний
Так любит в шоколаде вишни.
***
Умри — не придумаешь лучше:
Молчанье — есть главная речь.
Но всё упирается в случай,
Всё рубит поспешности меч.

А воды струятся в молчанье,
Молчит предрассветная тьма.
Ты вспомни свои обещанья,
И сыпь в тишины закрома.

А время немногого хочет,
Пространства подавно не жаль.
Возьми мою душу, мой отче,
И в лодке забвенья отчаль.

Чтоб снились забытые годы,
Рождалась чтоб в тигле звезда.
О вечном чтоб пели рапсоды
Хотя бы чуть-чуть, иногда.
***
От Красноярска до Сахалина
Всем не хватает сахарина,
Нуги, мальвазии, тянучек
И женских разной масти сучек.
***
А ведь неплохо жили при Советах.
Работали и бани, и кино.
Но кажется, что кануло всё в Лету,
Но мнится мне: все было так давно.

А ведь неплохо жили при Советах.
Вся жизнь теперь сплошной аттракцион.
На выживаемость. Ты помнишь, Света,
Сердца как наши бились в унисон.

И жизнь тогда было сплошной карузо:
В ларьке был настоящий шоколад,
О партии мы петь могли от пуза,
Хоть в головах уж был сплошной разлад.

И вот всё рухнуло, империя пропала,
А от неё тогда дрожал весь мир.
От островов британских до Непала.
Пардон, я продаю, за что купил.

А вот сейчас бомжей полно, зарплата
Уходит на одежду и еду.
Мы были молоды и счастливы когда-то
В бог весть каком неведомом году.

Кончая стих, зарёванный сижу я.
Что слёзы! — грусть и мокрая вода.
Я думаю: мы жили, как буржуи.
Хотя бы капельку, хотя бы иногда.
***
Жесты висят в оттаявшем мороке тьмы
Но их — космонавты! — совсем не чувствуем мы.

Куда-то в лету с нами плывёт тишина.
Но эта песня забытых времён не страшна.

Висит как оттиск уже ушедшего Пан,
И похоть липнет к гетер афинским телам.

Чему-то смеются Аспазия, Фрина, Сафо…
Из тьмы проявляются груди, глаза и живот.

И уплывают всё в ту же извечную тьму.
Какие сейчас времена? Кто мы? Кто они — не пойму.

И, видимо, этого мне уже не понять никогда.
И жути полная ледяная Леты и Стикса вода.
***
«Все будет тип-топ» - она мне сказала.
И ушла по свежей пороше — топ — топ.
И только гроздья рябины — каплями крови алой
И только снег с деревьев на земле — хлоп — хлоп.

Зима в этом году пришла слишком поздно.
Из кокона осени — бабочкой белой зима.
И наклонялась к земле ночные огромные звезды,
Цепные собаки сходили от злости с ума.
***
Сургучовой печатью луна
В серо-буро-малиновом небе
Воздух теменью выпит до дна,
На котором, к несчастью, я не был.

Снится мне сумасшедший простор,
Голос птицы весьма неказистой.
Яхве длани над миром простёр,
Взором тьму раздвигая лучистым.

И, наверное, это — весна,
Всё, наверное, будет на счастье.
Потому что, есть в мире Она,
Есть и я потому что отчасти.
***
Впритык к двадцатому столетью
Стоят надежды наши, сны.
И будущих времён приметы,
Не пробуй коих объяснить.

Всё время кренится шеренга
Тех позолоченных времён,
Когда Бородино, Маренго
За батальоном батальон.

Шли в вечность: Голос резкий дудки,
Великолепный барабан
Гремели без умолку сутки,
И с музой Клио шёл роман.

Теперь не то, иное время —
Иной кураж, иной обман.
Но бьет без остановки в темя
Всё тот же древний барабан.
***
Любовь — сплошные расходы.
Сплошные расходы — любовь.
От этого пишутся оды,
От этого портится кровь.

А в целом она фифти-фифти,
На минус приходится плюс.
Любовь, скажи, а не миф ты? —
Сплошная морока и грусть.

Родился ль таким невезучим:
Все выстрелы в глаз, а не в бровь.
Любовь, ты, наверное — случай
И все же ты — счастье, любовь.
***
Кто-то любит Россию,
Кто-то Францию любит.
Мы за всё их простили;
Нежат пусть и голубят

То, что любят, Россия
— Облака, синева —
Все грехи нам скостила,
Все в запале слова.

И стоим перед нею
И строги, и чисты.
Где-то есть Пиренеи —
Ты о них не грусти.

Где-то есть Аппалачи,
Калахари, Цейлон.
Знай, Россия, мы плачем
И за них, и за Дон.

Пусть заносят метели
Каракум, Кызылкум.
О тебе мы радели —
Ты и брат нам, и кум.

В целом мире одна ты
И на все времена.
Славлю эти пенаты,
Эти лишь имена.
***
Как будто давит небосвод
На плечи бедного Атланта.
За годом год, за годом год
И боги — вечные педанты

С него не снимут этот груз —
Тогда он этот мир прихлопнет.
За руки взявшись девять муз
Идут, то прыгнув, то притопнув.

Свой вечный водят хоровод
Под небом Аттики счастливой.
Титан лишь держит небосвод
Упорно, гордо, молчаливо.
***
Немножко соли, и немножко перца,
Картофель в закипающей воде.
Как хорошо, как ты устало сердце
Жить вечность на сияющий звезде.

Как темнота процежена сквозь звезды,
Как ранит сердце пятипалый свет.
Любовь — не материк, а просто остров,
Которого на карте жизни нет.

К нетленным обращаюсь я созданьям:
«Почто, о боги, застите мне свет» —
Отсылка к нескончаемым преданьям,
В которых не содержится ответ.
***
Всё понты, всё понты в этом мире,
Во вселенной — а что не понты?
Что не делим на три и четыре,
Без чего нам приходят кранты.

В этом маленьком, крохотном мире
Предваряет печаль тишина.
И звучит непонятно где лира
И кому непонятно верна.
***
Мы соберёмся в воскресенье,
Стихи по кругу чтоб читать.
Пусть это не богоявленье —
Как без стихов, едрёна мать?

Пусть это даже понарошку,
Но всё равно: моё — не трожь.
Мы — небожители немножко
И грешники немножко всё ж.

И стихочтенье вроде мессы,
Камланья вроде, забытья
Сам знаешь, господи, чудесно,
Что это — заповедь твоя.
***
«О бедный Иорик -, я кричу -,
О бедный Иорик»
И ты молчишь, и я молчу.
Какое горе!

Шекспир его предугадал,
Дал персонажу.
Что дальше? — Чемодан, вокзал.
О, сколько фальши!

Какие были времена.
Какие будут.
И чья и в чём была вина —
Потом остуда?

Доколе ворону кружить,
Скажи: доколе?
Жить, жить, о лишь бы только жить
Травинкой в поле!

На все что будут времена
Одно лишь горе.
Была война — ушла война
«О бедный Иорик».
***
Как всё в этом мире не просто!
Какая сейчас тишина!
И всюду: погосты, погосты…
А что же поделать: война.

И под безымянной звездою
Во братских могилах лежат.
Печалиться — дело пустое:
И ты не печалься, солдат.

Не встанешь, расправив ты плечи,
Шагнувши со сна, наугад
До встречи, солдат, до невстречи.
И с миром покойся, солдат.

Ты выиграл это сраженье,
От нечисти Родину спас.
И нет у судьбы продолженья
И пробил последний твой час.

Лежи, не забытый живыми,
Что были тобой спасены.
России, народа во имя
Пусть снятся спокойные сны.
***
Покуда солнце в небе светит,
В реке качается луна,
И облака несущий ветер
Пьет муть озёрную до дна.

До той пары мы будем живы.
И даже дальше той поры.
И луч осенний молчаливо,
Касаясь ивовой коры

Нам будет бить в глаза упрямо,
Одежды наши золотить.
И будет дождь слепой, тираня,
За всё хорошее платить.
***
Стихи написаны, и поздно
Хотя бы что-то в них менять.
Но погляди: какие звезды!
Какая в мире благодать!
***
Всё бренно в этом мире, бренно.
К тому же сшито на авось.
Ты скажешь: «Преклоним колена»,
А я тебе отвечу: «Брось».

Скажу: «Смотри на вещи проще,
Ничто не вечно, на века.
Вот ветр листву берёз полощет,
Плывут по небу облака.

Вот плачет маленький ребёнок:
Приснилось страшное ему.
И ты усни, моя мадонна,
Моя царевна в терему».
***
Воровали и деньги, и вещи,
И свободу — вот так-то товарищ.
В свистопляске лихой и зловещей
До души не добрались.

И она затаилась, как белка —
Чуть жива и почти что не дышит.
Вот в аллаха теперь и поверь-ка.
А за веру кто взыщет?»

Доверяли и тело, и пайку,
И волшбу искромётную клавиш
То людей в лихолетие спайка —
Где найдёшь — где оставишь.

Потому — то, наверно, хранимо
Точно знамя полком в отступленье.
И не надо нам рая с другими —
Ни к чему одолженья.

Знаешь: рядом товарищи, братья.
Знаешь: рядом любимые, сестры.
Проведут сквозь огонь и проклятья
От рождения и до погоста.

А душа вызревает, как песня,
В тишине и покое.
А созреет когда — неизвестно
Знаю точно: ждать стоит.

Я готов заплатить чем угодно
За простое и доброе слово.
Так всегда и так будет сегодня.
И не будет иного.
***
Как попало, на «авось»
Мы живём на этом свете.
Удалось — не удалось
Мы гадаем точно дети.

Горем выжжена строка:
Мы пришли на пепелище.
Вереницей облака,
Взгляд напрасно в небе рыщет.

Серым стала синева,
Затянуло всё ненастье.
Пусть, ты вовсе не права.
Всё равно, родная, здравствуй.
***
Исписался подчистую.
Под пятою пустота.
Я молчу, не протестую:
Прыть давно уже не та.

Значит можно что угодно —
Всё равно не блещет стих.
И судьба, злодейка — сводня
Зазывает на троих.
***
Всё проехали, всё миновало.
Год, столетие, кайнозой.
Пред тобою всегда в опале
С малахитом и бирюзой.

С ветром шалым, с дождём вприсядку,
С опаданием алых роз.
Мне теперь навсегда несладко,
Навсегда по коже мороз.

Как гаданье в ночь на Купалу.
Навсегда малахит, бирюза.
Ты сказала, иль мне сказали —
Всё равно повторить нельзя.
***
Молюсь на Посейдона, на Афину —
На Зевса и Гермеса не молюсь.
Я — мелочь голопузая, дельфин — я,
К скале приросший навсегда моллюск.

И кружевная пена в синих волнах
Пристала к золотому рукаву.
Ты плачешь о былом, но полно, полно,
Оболом лягут на твою траву

Былые о былом воспоминанья,
— Ахилл и хитроумный Одиссей —
Не хватит правды всей, всего обмана,
Всей крови, снов всех, преданности всей.
***
Как ни верилось, всё же случилось:
Протекла между пальцев вода.
То ли жалость небес, то ли милость,
Всё случается здесь иногда.

И я вспомнил зачем-то порошу.
День январский, вовсю холода.
Небеса ветер яркий полощет
И мои ещё малы года.

И рождается музыка света.
Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.
На несчастья наложено вето
И ворон эскадрильи летят.
***
Какое лето всех нас ждёт:
Жара, любовь, коронавирус.
И маски улетают влёт,
И спрос на экстрасенсов вырос.

Они расскажут, что почём,
Они разложат всё по полкам.
И за незримым палачом
— Ведь человек — то не иголка —

Нахлынет миллион других
Микробов, столь же смертоносных.
Бзди атеист, молися мних,
Молитесь все, пока не поздно.

Пока горючая вода
Ещё бывает в магазинах
Горит во тьме Полынь — звезда,
Зловеща и неумолима.
***
Басня а ля Крылов
Черт, думая попасть на святки,
Попал на ****ки
К нему девица подкатилась
И — божья милость! —
К ноге прижалась вдруг ногой
И замурлыкала: «Мой дорогой»
Но от девицы чёрт бежал в испуге:
— О, други! —
Не девицы виновен пыл,
А чёрт наш девственником был.
***
Причудница зима
Опять грозит морозом.
Зелёные весьма
Растения неврозам

Подвержены: метель
В апреле куролесит
Ах, шла бы ты оттель,
Где любят цифру десять.

И делят все на три:
И жидкое и градус
В окошко посмотри,
Прошу я, моя радость.

Ведь всё белым-бело,
Повалены деревья.
Тебе иль мне назло
И древние кочевья

Уже выходят в путь.
Ржут кони и бараны.
Хотя не в этом суть,
Но поздно или рано

И мы свернём шатёр
И тронемся в дорогу.
Хоть коготок остёр,
Но может он немного.

Адью, до темноты.
Как повелось издревле.
Озябшие цветы,
Озябшие деревья.
***
Молодые идут не на пенсию,
Молодые идут на тот свет.
По совсем неизвестной местности,
Где и вешек-то в общем-то нет.

А сплошные озёра, топи,
Лишь нехоженая тайга.
И кому он нужен твой опыт
И чутье на любого врага?

На траве пожелтевшей иней,
Соек крик, да пылание звёзд.
И летим мы, как рой пчелиный
Курсом «норд», курсом «вест», курсом «ост».
***
Стеарин для свечей слишком дорог,
Дорога восковая свеча.
Что ты дразнишь, лукавый мой город?
Что ты шепчешь во сне сгоряча?

Миллионы легли в эту землю,
Миллионы туда же придут.
Но любой из исходов приемлем —
Ничего не поделаешь тут.

Все же верю в фартовую карту —
Даже снится ночами «зеро».
Землекопы готовятся к старту,
И к Харону ушло серебро.

Скольким в этой ты жизни обязан.
Отдавай, не считая, долги.
Не придумают лучше приказа,
Чем короткое кредо: «Не лги».
***

Это лето и эта зима
Подарили смертельный нам вирус.
Клерк египетский сходит с ума,
Покрывает значками папирус.

В год неведомо даже какой
— Кто бы знал о рожденье Христовом! —
Потерял фараон наш покой,
И советник его арестован.

Подходили запасы к концу.
Тощих семь превратилися в восемь
Лет, естественно; должен к венцу
Весть принцессу правитель под осень.

Все подарки свои понесут,
Ни скота не жалея, ни злата.
Все богатство земли — это суть
Власти всякой. С богами расплата

Будет после. То знает лишь жрец
По движенью планет и по звёздам.
Но всему есть начало, конец.
Он наступит иль рано, иль поздно.

Посему я кончаю писать,
И кончается кстати папирус.
Ложь и правду приятно мешать
И меняю стило я на лиру.

Ведь заждались красотки меня
И вино наливают в сосуды.
Раб подводит гнедого коня —
Значит пьян я и радостен буду.
***
Годы твердыню твою не снесли:
Ты высишься, как скала
Тучи плывут, исчезают вдали —
Кто скажет, что ты была?

Русый волос, медовый взгляд,
Улыбка во всё лицо.
Я вершу прощанья обряд:
Бросаю в море кольцо.

Теперь от тебя у меня ничего:
Память моя не в счет.
В самом сердце сидит лезвиё,
В душе моей пламенной лёд.

Простимся, Марина. Прощание, знай,
Честней. чем моё нытье.
На вечное счастье поруганный пай,
Горечи жгучей питьё.

Как кольца сцепились вдали облака.
Их ветер настойчиво рвёт.
Но ты уходишь в туман и века.
Уходишь который год.
***
Который год молюсь не богу
— Единобожье! — не богам.
Я понимаю в том немного
И верю более врагам.

Враги надёжней, откровенней —
Что лучше, чем старинный враг!
А время катит совере; ны
В печали голубой овраг.

И я стою, ломая руки —
Почто меня оставил бог!
Но это для других наука
И для нотации предлог.

Луны серпом вскрывая вены,
Смотрю на хлынувшую кровь.
А в сердце меркнет постепенно
Моя последняя любовь.
***
Всё так невзрачно, так случайно,
Все так нелепо, «на авось».
В яйце — игла, в иголке — тайна —
Моих обид, печалей горсть.

Свою судьбу не проклинаю.
Ни слез не трачу, ни чернил.
Но верю, есть судьба иная.
Кто б мне её ни сочинил.
***
Да, всё уже позади:
И вёдро, и злое ненастье,
И песнь, что рвалась из груди,
И даже небывшее счастье.
***
Александру Сергеичу наше с почтеньем
С пожеланием благ всех физкультурный привет.
Нету больше поэтов таких к сожаленью
И таких жизнелюбцев, к сожалению, нет.
***
Жизнь впустую почти прожита:
Ни стихов, ни жены, ни детей.
В темноте загорится мечта
Фейерверком, фонтаном затей:

То медведицы огненной лапа,
То небесного рака клешня.
Скоро встретимся, мама и папа.
Наконец-то дождались меня.

И туманятся лица у них,
Расплываясь на страшном ветру.
И слезинки дрожат, как огни.
Дай хоть слезы, я, мама, утру.
***
Сентябрь в разгаре бабье лето.
Кого благодарить за это?
***
Гренада, Гренада, Гренада.
О, где ты, Мальчиш — Кибальчиш?
Все реки текут куда надо
И в Волгу впадает Иртыш.
***
Несрочная весна. На тёмных тротуарах
Уже подсохла голубая грязь.
Ты — вечно юн, ты — навсегда нестарый —
Чего же ты не радуешься, князь?

Ты — князь весны, бесшумных ледоходов.
Ты — князь грачей — А где они, грачи?
Весна не выйдет никогда из моды.
О, не молчи! О, только не молчи!

Гляди: на ветках набухают почки,
Темнеет в лужах талая вода.
Так мило сердцу всё, всё так непрочно,
Так вспомнится потом через года.
***
Спасибо тебе за немилость,
За звёзд среди темени мзду.
Но память затянется илом.
А большего я и не жду.

Да что же мы все за слюнтяи!
Какие мы всё ж гордецы,
Что вовсе не ценим печали,
Совсем не хороним концы.

И думаем: в о; ное время.
Воздастся за зло и добро.
Как это смешно и неверно.
И как всё же нам повезло

И с веком, и даже с пространством:
Россия — ну чем не страна?
Но горя верней постоянство
И счастья надёжней вина.
***
Если б время замкнулось в круг,
А любовь лишь в печали кокон.
Среди ста неизбежных разлук
В медальоне б лишь твой был локон

Если б знали, что всё — абсурд,
Всё — лишь тлен, лишь смерть, безусловно.
Ты б свою сохранила суть,
И её повторяли б волны.

Я бы ждал: о когда твой час.
К тьме приникнув сердцем горящим,
Потому что живём лишь раз —
Все однажды сыграем в ящик.

Но и там только ты всегда,
Безусловно всеми хранима.
Шепчет звёздам ночная вода:
«До свиданья, до встречи, Марина»
***
Десяток стихов написал —
И точка. На том успокоился.
Как там? Чемодан и вокзал.
Навек расставанье — для троицы.

За кромкою быть бытия.
Мять снега налипшего хлопья.
Гадать же: твоя — не твоя —
Последнее дело, холопье.

Ушла — потому не твоя.
Душе не осилить вокала
Ветров, снегопада, нытья,
В загуле разбитых бокалов.
***
Родились зачем-то мы на свет.
Белый свет и белая берёза.
Родились для счастья — разве нет?
Но родились и для горя тоже.

Ал закат и зелена вода.
И земля — хоть мажь на бутерброды.
Так черна. Но счастье и беда
Ходят парой при любой погоде.

Потому не верю чудесам.
Ничего на свете мне не ново.
Всё я сам; и песню создал сам,
Каждое рожденное в ней слово

Вот и думай: как на свете жить
И какому богу поклоняться.
Вот и думай: стоит ли тужить,
Если вписан каждый день твой в святцы.

А пока как азбуку учи:
Зелена вода, земля поката.
Прямо в сердце солнца бьют лучи.
Как Адаму били в грудь когда-то.
***
Москва слезам не верит.
Казань слезам не верит.
Назрань слезам не верит.
Норильск слезам не верит.
Уральск слезам не верит.
Бишкек слезам не верит
Ташкент слезам не верит —
Никто слезам не верит!
***
Рукописи не горят.
Рукописи не горят.
Рукописи не горят.
Рукописи не горят —
Чёрт побери, ещё как горят!
***
Какие сны когда-то нам не снились.
Какая в небе не плыла луна.
Как не клялись любить мы до могилы
Как этому не верила она.

И вот прошло лет сто, а может тыщу.
Стою облокотясь на парапет.
И улыбаюсь: за любовь не взыщут.
Вот весь спокойной радости секрет.
***
Годом ранее, годом позже
Я б тебя всё равно разлюбил.
Знать, мы встретились в день непогожий.
И кого бы я в этом винил?

Разбежались пути-дороги.
Разлучила людская молва.
Ах ты, девочка-недотрога.
Я заветные прятал слова

И тебе не сказал их — скажу ли
Я кому-то в неведомый час.
Никого те слова не вернули.
Никому те слова не указ.
***
Забытая навеки и подавно
Не нужная на свете никому.
Как славно ты молчишь, как врёшь ты славно,
В ладоней заключённая тюрьму

Горишь ты спичкой и не прогораешь.
На ледяном безжалостном ветру.
Как ты сильна, как ты слаба, товарищ,
Как ты свою надежду отоваришь
В пустом киоске, рано поутру.
***
Стихов хороших очень мало.
Их не хватает за глаза.
В них мягкость тёплая опала,
Янтарь, рубин и бирюза.

Стихи — души моей услада,
Моя обида и печаль.
И лес в минуту листопада,
В минуту ожиданья — даль.

Но всё равно придут, как дети,
И всё перевернут вверх дном.
Стихи о жизни и о смерти.
А остальные — об ином.
***
Извечная вражда былого с настоящим.
Хорошего с плохим извечная вражда.
Как шумный водопад, на сотни верст гремящий,
И этот водопад не смолкнет никогда.

И, вглядываясь вдаль, гадаю я что будет
И думаю о том я, что произошло.
Ни Богу, ни тебе сей опыт неподсуден.
И благо ли добро, и худо ль было зло?
***
Евгений уехал на дачу,
Владимир ушёл на тот свет.
Кого я стихом озадачу,
Кому передам я привет.

Всё реже и реже собранья
— Парад коньюктурных планет.
Всё слишком навскидку, случайно
И, может быть, главного нет.
***
Лишь руками коснулся страницы,
Вспыхнул яркий огонь наяву.
И запели пернатые птицы,
Заструились дожди в синеву.

Дрожь прошла по усталому телу.
И по небу гуртом облака.
И печаль моё сердце задела.
Та, которой века и века.
***
Русские — это русские,
Казахи — это казахи,
Евреи — это евреи,
Узбеки — это узбеки,
А татары — это татары.
***
Желаете знать правду: я — волшебник.
Ищу везде волшебные слова.
Желаете знать правду: я — кочевник.
Кочую там, где есть разрыв-трава.

Я — вечный странник, одинокий путник.
Я заблудился в облачной стране.
И ничего не надо мне, по сути.
А значит: всё, по сути, надо мне.

Стоит мир на слонах и черепахах.
И космогоний сих не обновить.
Я — труженик, в поту моя рубаха.
И труд подённый — Ариадны нить.
***
Рука золотая, нога золотая. —
Не зря же девчонку за них и хватают.

И впалый, и медный, и плоский живот.
Как будто простёганный страстью шевьот.

Парнишке кричим: « Ну чего ещё надо.
Ведь сохнет красотка. Люби до упада.»

И важно ответил парнишка: « Ну нет.
Люблю не её — дорогую Нинет».

Рука золотая, нога золотая.
А счастья, как видим, на всех не хватает.
***
Разлука — испытание для сердца.
Разлука — испытанье для любви.
И месяц в небе плыл единоверцем.
Хотя ислам поднялся на крови.

Мне снился рот, вишнёвый и горячий,
Мне снился сноп её ржаных волос.
И просыпался я, от слёз незрячий,
И знал: разлука навсегда, всерьёз.
***
Боюсь любви, когда мне шестьдесят —
Что я могу предложить этой дуре?
Я — как спартанец, прячущий лисят.
Как Леонид я — вождь трёхсот, в натуре.

Ну что ж, осталось только умереть,
Но доблестно, умно и безупречно.
А той девчонке не со мной сгореть,
Плывя в нирвану, счастье, бесконечность
***
Весна. Обилье талых вод.
И солнца яркого обилье.
Был так удачно начат год,
Но все удачи те забыли.

Теперь лишь помнят про беду,
Про сглаз, про чёрные начала.
Тех бед я мимо проведу,
Туда, где яхты у причала.

Где ярко-синяя волна
И кружева ажурной пены.
Где если чья-то есть вина,
То искупается мгновенно.
***
Да ведь была любовь — была, а не казалась.
Горячая и чистая любовь.
Осталась от неё в душе лишь только малость —
Средь кучи барахла сияющая новь.

Мне с нею доживать, отлично это знаю.
Живу я кое-как, случайно, на авось.
А как же ты живёшь, что думаешь, родная?
И этого тебе, быть может, не нашлось.

И ты свою судьбу беспечно разбросала
Охапками цветов на скользкий тротуар.
Того, что у меня — увы, конечно, мало.
Но ты юна навек, а я навеки стар.

Поэтому прошу не сниться мне ночами,
Чтоб просыпался я, мятущийся в поту.
Полвека уж прошло, полвека за плечами.
Ну, чтоб мне полюбить не эту, и не ту.

Да, у тебя двойник. Была любовь вторая.
И тоже отошла, как отблески зари.
И соло на трубе последнее играя,
Нот сыплю серебро на утра алтари.
***
Видимо нельзя иначе
Было жить и выжить в те года.
Были восхваленья, были плачи.
И висела на плечах беда.

Сталина хвалили, пели гимны.
То ль шедевр выходит, то ли штамп.
Но один, и гордый, и наивный,
Осип был Эмильич Мандельштам.

Он один тирана припечатал.
Та печать осталась на века.
И погиб, и мир от горя плакал.
Шли к Владивостоку облака.
***
Мне хочется сказать о лете
Простые тёплые слова.
Шептать их так, как шепчет ветер,
Когда струится синева.

Когда трава полна покоя,
Звенит кузнечик на лугу.
Сказать хоть что-нибудь такое,
Как я, к несчастью, не могу.
***
Немного же нужно для счастья.
Былинке степной, сироте.
И кони кауровой масти
Летят над землёй, в высоте.

Волнуется нежное пламя
В трубе завиваясь жгутом.
А всё, что не с ними, не с нами,
Оставим уже на потом.
***
Не ради твоей золотой ****ы,
Не ради твоих светлокарих глазок.
Молюсь я весь день от звезды до звезды,
И больше ничьих я не слушаю сказок.

Не ради твоей лебединой шеи,
Не ради твоих золотых волос.
Готов я до моря вырыть траншею,
Наполнив отборным жемчугом слёз.

Не ради твоей, красавица, груди.
— О как прекрасен впалый живот! —
Готов одеть в соболиную рухлядь
Всех, кто в мире подлунном живёт.

А когда я умру и ты, дорогая
— Ты тоже станешь добычей червей —
От страсти напрасной своей догорая,
Скажу: «Ты — первая, всех первей»

Луны Ятаган, повисший на небе,
Солнца живительный яркий круг —
Всё это ты, моя белая лебедь,
Единственный мой прижизненный друг.
***
Кусочек сала съел. —
И небо засияло.
Я б и сплясал, и спел —
Вокальных данных мало.

Я б джигу и кадриль.
Жеманный романсеро
Сдал прошлое в утиль —
Ему, мол, мало веры.

Но всё равно душа
Пленяется старинным,
Не стоит что гроша,
Но всеми так любимо.
***
Горячие финские парни,
Горячие шведские парни,
Горячие норвежские парни —
Чем суровей природа,
Тем лучше человеческий материал.
***
Какое-то странное чудо
Я в ваших словах нахожу,
Что, может быть, я и забуду,
Но только «когда» — не скажу.

Какое-то странное бремя,
Надежд ваших странная суть —
Излечит их, может быть, время,
Ещё не проторенный путь.

Но что расскажу вам словами
Я, стоя на том рубеже,
Где клён полыхает как знамя,
И роща уже в неглиже.

Осеннее пёстрое бремя,
Природы извечная дань.
Не знаю, настанет ли время,
Как Лазарю крикнуть чтоб: «Встань!»

И всё повторится сначала,
Но раньше придут холода,
Чтоб тёмную лодку качала
С морозного неба звезда.
***
Овечья жизнь даётся нам по праву.
Как грешным ад — так нам овечья жизнь.
И прикипела огненною лавой
Нам к сердцу без поправок, укоризн.

Ночного неба тишине внимая,
Лаская кротким взглядом облака,
Мы в двух шагах от подлинного рая,
Но всё же до которого века.

И Богу ближе чья кандидатура?
«Нет, не моя» -, смеюсь, шальной пророк.
И так плотна, густа небес текстура,
Как будто камнем выстлал небо Бог.
***
Эмоциональный народ — итальянцы.
Импульсивный народ — испанцы.
Взрывной народ — сербы,
Несгибаемый, непобедимый.
***
Стихия — всегда стихия
И лучших исходов не жди.
У нас за месяц впервые
Идут проливные дожди.

И сено, и хлебушек будет.
Не будет природа страдать
Дождь хлещет — вдумайтесь, люди:
Какая у нас благодать!
***
Одиночества горькое семя
Неприкаянный быт твой таит.
И в охапку не сложишь, в беремя
Все подарки твоих Данаид.

Почему так случилось, не знаю —
Но над песней душа не вольна.
Ты прости, ради бога, родная
И чужая уже сторона.
***
Года тебя не изменили,
И ты всё так же молода,
Как дерева в дорожной пыли,
Как с гор текущая вода.

И одиночеств крест тяжёлый
Который год уже несу.
Но свет высокий и весёлый
Не озарит твою красу.

О, как бы пасть в твои колени
И душу выплакать свою!
Но лишь смеётся мест тех гений,
Где я печали не таю.

Дождя стрелами хлещет ветер,
Бежит за шиворот вода.
О, я отдал бы всё на свете,
Чтоб ты, всё так же молода,

Навстречу шла, вся в позолоте,
Дождя слепого жемчугах.
Вся нараспашку, вся в полёте,
С цветов охапкою в руках.
***
Израиль, Россия — родные
Для русского слуха слова.
И мы понимаем одни ли,
Что в них наша слава жива.

В далёкой пустыне Синая,
И в мхами заросшей Твери.
Мы эти слова повторяем,
Мы эти слова говорим.
***
Вдали за кромкой синего тумана
Жила девчонка — карие глаза.
Не знала ни печали, ни обмана,
Жила беспечно, словно стрекоза.

О ней лучами пело солнце утром,
О ней шептала юная трава.
А я, не очень смелый и не мудрый,
Для восхваленья где найду слова?
***
Я не был в Ташкенте, в Джаркенте.
Загадкой сплошной Самарканд.
И с севером связан плацентой,
Хоть этому вовсе не рад.
***
Когда-то пять копеек на метро
Вполне хватало для поездки дальней
И три ещё копейки на ситро
Червонец для гульбы исповедальной.

Теперь на это тысячи клади,
Ещё не хватит — как смотреть на это?
На всё, что позади и впереди,
Для плачей неприкаянных поэта.
***
Мы доживём до Страшного Суда,
До схода всех в провал Иосафата.
И будет литься чёрная вода,
И хлынет огнь, жестокий и крылатый.

Тогда, страдая, к богу возопим.
Уже не будет рядом с нами бога.
Лишь фейерверк огня, лишь чёрный дым,
Одна для всех последняя дорога.
***
Здравствуйте. Вот и свиделись,
Всем горячий привет.
И бересклет, и жимолость.
Жимолость и бересклет.

Это, наверное, нервы.
С улыбкой отчаянной: «Please».
И тамариск, и верба.
Верба и тамариск.

Стихи не лучше чем проза.
Как суша не лучше марин.
И розмарин, и роза.
Роза и розмарин.

Живём с размахом, разгульно.
С охотой выходим на «бис».
И барбарис, и багульник.
Багульник и барбарис.

Отдай мне, чего не жалко
Жизнь — это сплошной лабиринт.
И гиацинт, и фиалка.
Фиалка и гиацинт.

И напоследок скажу я:
«Туз пик на десятку не лёг».
И василёк, и туя.
Туя и василёк.
***
В Корее — все Кимы,
В Китае — все Ли.
Люблю я, вестимо,
Одну Натали.

В Британии — Джоны,
В Германии — Гансы.
Скажи мне, влюблённый,
Живёт кто в Провансе?

В Киргизии — Джаны,
В Иране — ханум.
Люблю, как ни странно
Наталью одну.

Наташа прекрасна
На все времена.
Так выпей, несчастный,
За деву до дна.

В Корее — все Кимы,
В Китае — все Ли.
Не любит, вестимо,
Меня Натали.
***
Огня не хватает стихам.
Задора, сердечного жара.
А муза к обидам глуха,
А в горе немного навара.

И думай, как быть, если нет.
Всего настоящего в сумме.
Ты слышишь, ты слышишь, поэт,
Тревогою дышащий зуммер?

Промашка, видать по всему.
И надо-то было немного.
Фиаско всегда одному.
Как меч, как вина, как дорога.
***
Нигде почти что не был,
Почти что не любил.
Зачем коптил я небо? —
И это позабыл.

Пишу свои дастаны,
Свистит в них пустота.
И в них одни обманы.
Не эта, и не та.

Прошла моя планида
И жар моих Итак.
Глотая соль обиды
Живу я; мол, ничтяк.

Всем говорю, но в этом
Так много клеветы.
И песнею неспетой
Уходишь в море ты.

Надежды белый парус,
Седеет голова.
И всё, что мне осталось
Слова, слова, слова…
***
Мы — поклонники Беллоны.
Не кати на нас баллоны.

***
Закончились орехи,
Закончилась хурма.
Попеть бы, но не к спеху.
Поём мы задарма

Закончились конфеты,
Печенья больше йок.
Но бродим мы по свету
По тысячам дорог.

Мы — барды, менестрели.
Бродяги во плоти.
И то, что недопели.
Мы допоём в пути.

Закончились орехи,
Закончилась хурма.
Но носит песни эхо
Весёлое весьма.

И кажется, что с нами
Поёт весь белый свет.
Мы столько песен знаем.
Конца — им — края нет.

Ведь кончились орехи,
И кончилась хурма.
Кто верит: путь не к спеху
Пускай сойдут с ума.

А нам мила дорога,
И радуга — дуга.
И звёздная берлога,
Полярные снега.

Баюкает нас ветер,
Целует дождь в лицо.
Вот так бы жить до смерти,
А надо что еще?

Лишь новые дороги,
Неторные пути.
Пускай их очень много,
Мы все должны пройти.
***
Нежненько трону струну —
Самый тишайший аккорд.
Что же я этим верну.
Месяц прошедший и год?

Что улетит в облака?
Что я на землю верну?
Тронет легчайше рука
Пылкой гитары струну.
***
На шаг сегодня ближе к вечности
Я стал, непризнанный поэт.
И где-то в выси, в бесконечности
Имею я авторитет

Там рукоплещет мне архангел.
И Бог, слезинку уронив,
Растроганный, «Морока с вами» —
Вдруг скажет, явно загрустив.

И грянут хоры серафимов
И первозданной синевой
Заблещет твердь, и всё во имя
Её, гармонии живой.
***
Когда-то девочка Наташа
В одном со мной училась классе.
Увы, теперь я стал постарше.
Как говорится, влился в массы.

Я ем супы, котлеты, каши
И только изредка омлет.
И вспоминаю о Наташе,
Которой было десять лет.
***
Что помню я? — Два-три свиданья.
Как тушь стекала из-под век.
Всё это Бога назиданьем
И получил ты, человек.

Чтоб задыхаться через сотню
Мгновеньем пролетевших лет.
И, проклиная фею-сводню,
Рыдать и восклицать: «О, нет!»

Но всё уже ушло в анналы,
Где Дарий, Цезарь, чепуха.
Навеки ставшее баналом:
«Пусть камень тот, кто без греха…»
***
Я заперт Богом в сердца гетто.
Такая выпала скрижаль.
Хоть брутто легок я, хоть нетто.
И ничего уже не жаль.
***
Владимир Леонидович, простите.
За то, что Ваших не любил стихов.
Теперь Вы — там, теперь Вы — небожитель
И Ваших ангелам не счесть грехов.

Да, пили, ссорились, порой бузили.
И к оппонентам были не правы
Но был Пегаска Ваш саврасый в мыле.
И не сносить Вам было головы.

За то, что век прошёл, за тот, что грянет,
За славословья все, за все слова.
Господний ангел всё простил заране.
А там хоть вовсе не расти трава.
***
А всё же жил я не напрасно.
В сиянье плещется душа.
Есть горсть стихов совсем прекрасных.
В кармане есть два-три гроша.

Иду спокойный, величавый.
Курю дешёвый «Беломор».
Ни деньги, не нужны, ни слава.
Взяв на рапиру, на измор.

Свою судьбу, я рад отчасти
Тому, что всё-таки живой.
Но есть стихи, хотя нет счастья,
Есть синева над головой.
***
Умереть — не встать, как говорится.
Умереть — не встать.
Уплывают в лету ваши лица.
Шевелится гать

Из живых, богами сочиненных.
Верить как богам?
Это было всё во время о; но.
К нашим берегам

Прибивает чьи-то стоны, вопли,
Нежные слова.
Ведь не все в той жижице утопли.
Чья-нибудь жива

Нежность, ласка — умоляю бога:
«Что-нибудь верни».
Впереди — последняя дорога,
Считанные дни.

И, когда заплещет в небе чёрном
Алая заря.
Помолюсь богам, скажу с поклоном:
«Жили мы не зря»

Кровью сердца крася небосклоны,
Плача и не злясь.
Вовсе счастья не стригу купоны,
Презираю масть

Чёрную и красную — любую,
Никогда не лгу.
Золотом подков коней обую
Там на берегу

Пусть всегда струится с небосвода
Алая заря
Я скажу в любые наши годы:
«Жили мы не зря».
***
Утром гудел трактор.
Чистил зимнюю трассу.
Во сне я о чём-то плакал,
Хотя не сказал бы, что плакса.

Сон из времён допотопных,
Когда я был пионером.
Теперь не помню подробно
И лишь усмехаюсь: нервы.

Во сне я о чём-то плакал
И мял сырую подушку.
Был сон для мальчика лаком,
Для взрослого же ненужен.

И снова серые хлопья
Последнего снегопада
Налил я и выпил стопку —
Мне больше не было надо.
***
Вся жизнь — мгновение одно.
Виски седые и сутулость.
Кружит, кружит веретено.
И вот оно как обернулось.

Что в сотнях ликов твой лишь лик
Я видел, в радости и в горе.
И дарит мне то сердолик,
То яшму вспоминаний море.

Выносит огненный янтарь,
Выносит камень полосатый.
И я тебя люблю как встарь.
Как в те года любил когда-то.
***
Жили-были, горевали,
Пили красное вино.
Были счастливы едва ли.
Было это так давно,

Что уж и не вспомнить это.
И не важно, чья вина.
От рождения до смерти
Всем дороженька одна.

Крест простой и деревянный,
Из железа городьба.
И не вспомнят, как ни странно,
Люди грешные тебя.

И его, и тех, и этих.
Всем забвение одно,
Хлещут землю ливня плети,
Продолжается кино.
***
Родиться, чтоб вновь умереть.
И снова, и снова родиться,
Чтоб стать патриархом на треть,
Посмертных демаршей традицией.

О, Господи, но для чего
Нужна подневольная тяга.
В конце чтоб узнать: итого
Ни родины нету, ни флага.

Чтоб в небе немарком кружить
Какой-то железною птицей.
И свет хоть кому одолжить.
И тьмой никогда не гордиться.
***
Весна догоняет не осень,
А сердце сжигающий зной
Тяжелый, тягучий, белёсый,
Висящий над всем пеленой.

Летит одичалое время.
Летит, закусив удила.
И бьётся одна только в темя
Мыслишка: ты всё же была.

И в этом всему оправданье:
Кипучему лету, зиме.
Но в сердце осталось страданье.
Его одолеть не суметь.

И маешься, жжёшь сигареты.
И водочку русскую пьёшь.
И знаешь: не будет за это
Совсем ничего и «хорош»

Ник то в свете белом не скажет —
Живёшь ты всему вопреки.
И чтоб ни случилось — всё лажа.
От ночи шальной до строки.
***
Родные все во тьме пропали.
Там за последнею чертой.
Рукою лишь махну им. Vale.
А что осталось? Лишь отстой —

Все лучшее уже во мраке.
Вне дрязг, вне склок, вне суеты.
Ах, где же ты, моя Итака?
Ах, Пенелопа, где же ты?
***
Мои друзья — районного масштаба
Поэты. Нам и не дано иного. —
Обидятся на это, Ну хотя бы
Скажу: они — поэты областного

Масштаба. В антологиях не греться.
И не отсвечивать в лауреатах.
Но есть у них зато большое сердце
И все они — поэзии солдаты —

Пройдут свой путь тяжёлою походкой,
Под автоматом горбясь и под скаткой.
И раньше времени умрут от водки,
Безденежья и честности припадков.

Мы скинемся на памятник, оградку
И выпьем на помин души светлейшей.
Кому-то на Руси живётся сладко,
А кто-то тянет воз свой тяжелейший.

Зато вранья не было и в помине.
Бросали на алтарь стихи и души.
Всё так же внемлет Господу пустыня.
Свет звёзд идёт сквозь мировую стужу.

Друзья — провинциальные поэты —
Дай бог вам до шедевров дописаться.
А там пусть смерть своё наложит вето.
Но тсс… не будем этого касаться.
***
Зима не хуже лета.
Красавица зима.
И белые баретки
Придумала сама.

И в них по снегу ходит,
Печатая следы.
Толкуй их как угодно —
Все версии слепы.

Но есть в них что-то божье,
Слетевшее с высот.
И ты поймёшь их тоже,
Но если повезёт.

Пусть шепчут снегопады,
Замаливая грех
Бесснежья: Так, мол, надо,
Мол, так идёт у всех.

Сверкнёт вдруг божья искра
Слезою из-под век.
А ты идёшь не быстро,
Спокойно человек.

Уходишь и уходишь
В заснеженную даль.
Обиды все уводишь,
Уносишь всю печаль.

И ты взгрустнув: о боже!
Не сдержишь вздох в груди.
И мы любили тоже.
И было впереди

Так много остального,
Опричь снегов зимы.
Уже не вспомнить слова,
Что позабыли мы.
***
Посадили б в тюрьму — я повесился б —
Не по вкусу она моему.
Голубая небесная лестница
Суждена не мне одному.

И по ней мне идти веками
Мимо звёзд, метеоров, комет.
Лишь сжимая в руке точно камень
Никому не нужную смерть.
***
В цветами расписанной шали
Смеёшься, глазами грозя.
Мне бабы писать не мешали,
Мешали писать мне друзья.

Всё пьянки одни да гулянки —
Рванина, гуляй до рубля!
Домой приходил спозаранку,
Ногами писал кренделя.

Писал кренделя, а не ручкой
Пропахшие снегом стихи.
Всё — случай, стихи — тоже случай,
Прекрасны они иль плохи.

Я что-то писал, но не ветер
Гудел в сумасшедших строках.
А где-то ведь осень и лето,
И воздух грибами пропах.

А где-то ведь грозы гуляют,
Высокие травы клоня
А где-то закаты пылают,
К холстам белым кисти маня.

Пусть будет кому-то уроком,
Что в лучшие дни упустил.
И кончилось что-то до срока,
И что-то мне Бог не простил.
***
Глупый ангел, белый ангел прилетел.
Глупый ангел, белый ангел не у дел.

У любого, у живого есть родня
Только нет такого счастья у меня.

И поэтому я плачу и смеюсь
От избытка переполнившего чувств.

Глупый ангел, белый ангел пособи
Я томлюсь, я в ожидании любви.

У любого, у живого есть родня.
Только нет таких сокровищ у меня.
***
Кабы на берёзах яблоки росли
Мы бы их не ели, друг мой, неужли?

Кабы нас любили девушки в цвету
Разве б не помяли мы их красоту?

Кабы мы фортуну хвать за волоса,
Разве б не ругали люди за глаза?

Кабы жизнь и в самом деле удалась,
Пил бы и гулял бы, как грузинский князь.

Ничего покамест в жизни не сбылось.
И моя надежда тоже на авось.
***
«Был Ярослав мудрый,
Был Ярополк окаянный» -,
Учитель твердил нудно.
Запомнили как ни странно.

Где золотились кудри,
Лысина, как ни странно.
Но сердце моё не забудет
Клятвы, запёкшейся раной:

«Да будь я последним шудрой,
Скажу, насыщаясь праной:
Был Ярослав мудрый
Был Ярополк окаянный»
***
Это что: картина Босха или Фалька?
Или это смерти менуэт?
Мама уезжает в катафалке.
Мама уезжает на тот свет.
***
Люди ходят по свету, маются.
Люди женятся не любя.
Почему они так ошибаются?
«Мол, красна углами изба» -,

Говорят они утешительно,
Заговаривают себя.
Метят все в Христы и спасители,
О себе любимом скорбя.

Почему все так много маются,
Режут вены, посуду бьют
И обиды их разрастаются
И покоя им не дают?

Я живу, одержим страстями.
Тем же самым страдаешь ты.
Море глупости между нами,
Океан сплошной суеты.

Всё равно решим уравнение,
Корни зла и добра найдём.
Всё во благо, всё во спасение.
Светит окнами радостно дом.

И, росинки нам улыбаются,
И гремит сострадательно гром.
Даже если мы ошибаемся,
Всё равно себе счастья ждём.
***
Несмеяна, недотрога —
Как такую разгадать?
И плывёт через пороги
С заусенцами вода.

На часах природы вечность.
В синем небе облака.
И стоят берёзок свечи.
В рыжих пламени витках.

Это — осень, осень, осень…
Неба яркая слюда.
Никого уже не спросим,
Где случилась и когда

Та единственная встреча
Лета с тёплым сентябрём —
Перемен иных предтеча —
Может даже и соврём.

Но уже и жизни осень
Побелила нам виски.
И плывут деревья в просинь
И нарядны, и легки,

Как невестушки, невесты,
В вальсе осень кружась.
Ждёт что дальше? — неизвестно,
Но уже трава зажглась

Жёлтым пламенем бездымным.
И покоем дышит лес.
И смешно нам, и наивно
Ждать обыденных чудес.

«До свиданья, до свиданья» -,
С неба лебеди кричат.
Всё загадка в мире, тайна.
Всё прекрасно, невпопад.
***
Коротенькая баллада
Ты спросишь: «Кто такой Билл? —
Я всё расскажу о Билле:
Никто его не любил,
Но дети его любили.
***
Ни дня без строчки. Вот строка —
Моей погибели предтеча.
Она пришла издалека.
Пришла, шепнув: «Ещё не вечер».

Ещё не вечер — знаю сам.
Ещё молюсь благой Изиде.
Течёт не в рот, а по усам
Вино прескверное обиды.

Ещё пылают города,
С землёй сравнялися деревни.
И синим пламенем вода
Горит, как спирт, в сосуде древнем.

«Не обессудьте -, я кричу -,
О современники, о люди!
И пыль, взбегая по лучу,
Уже златою взвесью будет.

Где достохвальный Геродот?
Где были славного Плутарха?
В моей обители течёт
Чернил забвенья пот немаркий.

Забудут всё! Забудут всех!
Из нашей жизни и из давней.
А на окне всему на смех
Пылают яростно герани.
***
Вредный совет.
Пейте дети пепси-колу.
И не ходите дети в школу.
***
И всё-таки я родился
В четвёртом часу поутру.
А может, себе же приснился.
Вопрос весь: когда я умру,

Мадам, уже падают листья,
Снежинки кружатся, мадам.
Клянусь я Деве Пречистой,
Что Вас никому не отдам.

Уж синие в лужах стекляшки.
Хрустят под ногой поутру.
И как же печально и тяжко
Мне будет, когда я умру.

Я знаю: то осенью будет,
Когда опадает листва.
И больше не верится в чудо,
Бессильны любые слова.

Короткое вешнее счастье
И тяжкая грусть на года.
И снова вернутся напасти,
И снова придут холода.

Но сердце навеки запомнит
Ту лёгкую голубизну,
Что в небе сияла нескромно,
Чего никогда не верну.

А если верну — то отчасти.
В обмен на любые слова.
Немыслимой Господу масти,
Чем, в общем, надежда жива.
***
Мне снился сон о первой пятилетке,
Мне снилось сумасшедшее: «Даешь!»
Грохочет гром, дождя косые плети.
И в яростном порыве молодёжь.

О, как они давали, как давали,
Своей натуре боевой верны!
И угол предпочли они овалу,
И отковали меч и щит страны.

Голодные, холодные, босые,
Совсем не за почёт, за ордена.
А чтоб преобразилась вся Россия.
Чтоб стала мира светочем она.

Когда накрыл страну железный ливень,
Топтала Русь тевтонская орда,
Закрыли брешь телами молодыми,
Остались молодыми навсегда.

И светит поколеньям через время,
Тех первых пятилеток молодежь
И яростное выдохнуто всеми
В легенду уходящими: «Даёшь!»
***
Синевою предсказано море,
Тишиною предсказаны сны.
Что приснится неспящим на го; ре,
Ради бога прошу, объяснить?

Одиночеством сумрак твой ра; спят.
Нет в копилке мечтаний ни дня,
Где свергает восточное запад
Полыханьем густого огня.

И печалям уже нету веры.
День обидой наполнивши всклень,
Сочетаются синий и серый,
Свет и тьма, и небывшего тень.

Всё равно раскачнутся качели
До томящихся золотом звёзд,
До лазурью пылающей гжели.
Каждый в мире до ужаса прост.

И, теряя свои очертанья,
Свою марку держа до конца,
Знаешь: тайна останется тайной
Для ответчика трав и истца.
***
Неужели стихи мои плохи.
И не стоят они ни гроша.
Может, в них отразилась эпоха,
Может в них отразилась душа.

Разве мало: душа человека.
Разве мало: жизнь целой страны
Может быть, донесёт всё же эхо
До людей мои чаянья, сны?

И когда-нибудь в томе зелёном —
Ну не важно в каком-голубом
Или красном мальчишка влюблённый
Стих прочтёт и девчонке в альбом

Впишет, этим её очарует
И как пишут там? — эт сетера
И душа в небесах запирует,
Загуляет она до утра.

Я гадаю: возможно ль такое
В этом мире чудно; м или нет?
А пока неизвестность рекою
Не прожитых пока ещё лет
***
Во-первых, я — поэт, и во-вторых,
И в-третьих, и в-четвёртых, я — поэт
И это всё — история, тариф,
Которой, безусловно, — жизнь и смерть,

Где надо по счетам всегда платить.
И плата с каждым разом тяжелей.
И, безусловно, что-нибудь любить.
Бесформенным, аморфным, как желе,

Не быть. И не считать свои года.
И жить, свои залечивая раны.
И верить, что ведёт тебя звезда
В иное время и в иные страны.
***
Нету денег — и ладно:
Как-нибудь проживём.
А иначе накладно.
По теченью плывём

Или против теченья —
Всё равно не понять:
Не имеет значенья:
То, что можем сказать,

То, что раньше сказали —
Ну, ты и сказанул!
Будто мимо причала
В вечность ты сквозанул.

И библейские притчи
Всё равно не понять
Кто сказал безразлично
Суламифь или ****ь
***
Опять ищу я Росинанта.
Где шлем мой — таз? Где верный конь?
Так начиналась Россиада,
Где каждый — воин! — лез в огонь.

Все, уходящие в легенду,
На хлебе, на мече клялись.
То воев искренних плацента,
То — вся без исключений! — жизнь.

А где-то мельницы вздымают
Свои тяжёлые крыла
А где-то сердце думы мают:
«О Русь! Неужто ты была?»
***
И вот опять запахло детством.
И мылом детским, васильковым.
Мильоном пережитых бедствий,
Истошным рёвом, бестолковым.

Авось вдруг мама обернётся
И выдаст за слезу награду.
Иль даже просто рассмеётся,
Мол, плакать деточка не надо.

И всё опять вернётся к норме.
И вечным счастьем засияет
Забудет кто такое, кроме
Тех, кто и этого не знает.

Ах, детство — лёгкий самолётик,
Биплан в отрочество летящий.
А вы его не узнаёте,
Живя грядущим, настоящим?

А вы не помните, наверно,
Иль прочно, навсегда забыли:
Каким казался недруг скверным?
Но всё же и его любили.

Воспоминаний вереница
Сияет в памяти, мерцает.
Порою даже просто снится.
Как персонажей не хватает

Тех снов. Опять плывя в забвенье,
Впадая в сон или дремоту,
Не придаём совсем значенья
Обидам. Детства самолётик

Летит, сомнения сметая,
Всё сделав радужным, несложным
И та иллюзия святая:
Всё достижимо, всё возможно.
***
Жизнь моя — ожерелье дурных основ.
Я почти не вижу хороших снов.

И живу на свете я кое-как.
Разве что в лицо не скажут: «Дурак»

Но зато за плечом слышнее смешки.
И, как будто таскал целый день мешки,

Еле ноги по снегу я волочу.
Да, похоже, подходит уже карачун.

И давно прошумела моя весна.
Никому не в радость была она.

Но ведь надо дожить как-нибудь свои дни.
Если я что не так написал, извини.
***
Судьба была неласкова
Для счастья, для стиха.
Но крохи я вытаскивал.
Сплошная чепуха.

Вдруг прерывалась лепетом
В себя пришедших муз.
И стих держал я с трепетом.
Обузой из обуз

Назвал бы кто-то музу.
Ах, кто-то, но не я!
Тот сел бы точно в лужу.
Законы бытия

Презрев: копейки, почесть,
Я ладил всё ж свой путь.
Дерзаний путь, пророчеств.
Опричь всё — как-нибудь.
***
Время действия — никому неизвестно.
Место действия — не скажем и втихаря.
И всё покрывает серая липкая плесень.
А над нею, словно щёки матрёшки, заря.

И мы уже не бунтуем, уже не плачем,
Уже не смываем свинцовые слёзы со щёк.
И под мышкой термометр бунтует горячий,
Словно кто-то в бреду лепечет: «Ещё! Ещё!»

Аккуратно шинель застегни и поправь кокарду.
Пистолет доставши, оставь лишь один патрон.
И сыграй в рулетку — она не азартна,
Но до ада и рая всего один перегон.

Улыбайся, грусти, вдребадан напейся.
И крутни с кадетом сопливым ещё наган.
«Ворон взвейся, ах чёрный мой ворон, взвейся» —
Пой — это то, с чем сегодня придёшь к богам.

Да, Россия пропала, и гнут Россию
Непонятно откуда пришедшие большевики.
Ну, а нам с тобой пропадать уже не впервые.
Не впервые кормить сухарём птицу счастья, с руки.
***
В сухую ночь дождя уходят самки.
В сухую тьму, увы, в сухую ночь.
И нежности печальные подранки.
Ничем не могут никому помочь.

А где же поцелуя адресаты?
А где ж ресниц накрашенных озноб?
И все обиды до поры попрятав
Английский лорд идёт, завзятый сноб.

И тени перекрашенных решёток,
Деревьев затуманенных абрис
Во тьме бьют разудалую чечётку,
И полон капель дождевых карниз.

А что же будет через год иль десять?
Всё та же полиловевшая тьма.
Помиловать — дилемма — иль повесить —
Но выход третий есть: сойти с ума.

И катят экипажи вечерами
По тёмным стритам или авеню.
И дерево сворачивает знамя,
Предложивши обычное меню:

Холодный ветер или дождь со снегом.
Английская погода точно сноб
Всех знает лиц и альфу и омегу
Одну снимая из безсчётных проб.
***
Покоя нет. Резвятся племяши.
И бластеры у них и автоматы.
Как, в сущности, немного для души
И надо-то. Вот так и мы когда-то

Играли в детстве. Ну, была лапта.
Ещё играли в прятки, в цепи-цепи.
Ещё прыжки — пугала высота.
Второй этаж, Но спасовать нелепо.

И прыгали! Ещё велосипед.
Ещё рыбалка, сад и огороды.
Как нас гоняли! И остался след
От ветки — рана, ваше благородье.

Теперь уже другая молодёжь
Вступает во владение вселенной.
Что потеряешь — ну, а что найдёшь
Лишь в старости узнаешь непременно.
***
Вот так вот, Володя Шарапов.
Вот так вот, товарищ Жеглов.
Ищите меня на «WhatsApp»
Без лишних эмоций и слов.

Я — древней Эллады философ,
Я — тот похититель огня,
Что людям его дал без спроса.
И боги накажут меня.
***
Спроси Карпаты, Кавказ и Анды:
Вратарь хороший — аж полкоманды.
***
Бывают дни, когда минуты
Идут по счёту на часы.
И мир, неведомым окутан,
Ложится точно на весы.

Когда печаль вдвойне печальней
И против звёзд плывёшь гребя.
И мир как прежде нереален
Стоит вокруг меня, тебя.
***
Жить и жить на этом белом свете
Под гудящим ливнем, под лучом.
Целовать берёзы, слушать ветер.
Жить не помышляя ни о чём.

Кланяться любому дню, любой печали.
В вечности звонить колокола.
А потом на берег тот отчалить,
Закусив навеки удила.

Куролесить, врать, что жизнь — жестянка,
Ставить её на кон-перебор.
А оставить хокку или танки,
Чтобы все дивились до сих пор —

Таковы мои желанья, планы:
Жить и жить до судного хоть дня
На родных просторах Казахстана
Люди, понимаете меня?
***
Нельзя отречься от России
И в эти страшные года.
И мы у Бога не просили
Себе покоя никогда.

Но мы молились за Россию,
Ей чтобы выпал светлый путь.
И как бы небо ни грозило,
Одно желанье: только будь.
***
Живи на этом белом свете
По-человечески живи,
Чтоб знал твоё дыханье ветер,
Ему все тайны назови.

Чтоб откликались в небе звёзды,
Средь мрака плавала луна.
Всё в этом мире очень просто.
Как жизнь, Как смерть, Как тишина.
***
Два дня прошло, или два года,
Две жизни — вечности равно.
И равнодушная природа
Всё это поняла давно.

Что толку буйствовать напрасно,
В лазурных облаках витать?
Ты — узник, бледный и несчастный.
А время — твой палач и тать.
***
Нет казачка, и нет слуги-китайца.
Дворовой девки даже нету вроде.
И сколь угодно я могу смеяться,
Крича: «Эй трубку разожги мне, ходя!»

Имений нет. И крепостных нет сотни.
И ни одной десятины земли.
И я сижу, взъерошенный и потный,
Считая небогатые рубли.
***
Любовь она не зарастает
Беспамятства дурной травой
Любовь сквозь время прорастает
Хоть плачь навзрыд, хоть волком вой.

И через годы, через время
Несёт в душе она печаль.
И мыслишь ты, склонившись немо:
«За это всё отдать не жаль»
***
Военное дело — простое
На все времена ремесло:
Убили — так дело пустое,
Промазали — так повезло.
***
Жить вечно — увы! — не дано.
Мы временны — в этом вся правда.
Так пей этой жизни вино,
Хотя в нём есть горечь отравы.

Но в этом и прелесть тех вин,
Которые цедим по капле. —
Не каждый ведь в мире любим,
И любит не каждый — не так ли?
***
Какая жалость: мало света
Из вдруг возникшей темноты.
И плачется душа поэта
На эти бледные цветы.

На этом сереньком рассвете
И впрямь владычит темнота.
Но кто на нас наложил вето?
И кто нелюбящая та?
***
Одной строкой распад Союза
Пометят в книге царств, эпох.
Неужто это было нужно?
Зачем? Кому? — не скажет бог.
***
Читал Волошина. Устал.
И отложил надолго книгу.
Течёт расплавленный металл,
Горят страданием вериги

В его стихах. Он сам — пророк.
Певец вражды междоусобной.
И полон крови, боли слог
И всё он описал подробно

И то — эпохи документ,
Жестокого свидетель века,
Поэт в котором — не Конвент —
Возвысил званье человека.
***
Когда смеркается и тучи
Идут на край небес гуртом,
Всё звонче делается, чутче.
Но речь опять же не о том.

Когда дождинок тёплых россыпь
Ты ловишь, опьяневши, ртом,
Их пальцами не трожь на ощупь.
Но речь опять же не о том.

Когда ветра листву колышут,
Толкая мягким животом.
И травы в рост идут и дышат.
Но речь опять же не о том.

Когда в реке вода всё тише
И, не переставая течь
Всё тайной, глубиною дышит.
И именно об этом речь.

О том, что стаи птиц сдувая,
Идут на север холода.
О том, что лучше не бывает
На этом свете никогда.

Мы верим в родину святую,
Где мы родились, нам где лечь
И эту истину простую
Прошу я помнить и беречь.
***
Ласкайте, кого хотите.
Измен вереницу множьте.
Не трогайте лишь Нефертити.
Нефертити не трожьте.

Ведь в мире одна такая.
Одна на все времена.
Любовниц на бал таская,
Тасуйте как ордена.

Пространство и время не властны
Над гордою египтянкой.
Что знаете вы о счастье,
Предатели и подранки?

Склонитесь как пред иконой,
Несметна которой цена.
А после, уже опомнясь:
«Была такая одна».

Сожгите брачные ризы
Взорвите дворцы, палаццо.
Кто выдаст на чудо визу? —
Вы можете долго смеяться:

Сие, никому не доступно.
О чём вы угодно врите,
Но вечное — целокупно.
Царица прощай Нефертити.

***
Такие ситуации бывают:
Дорогу застит всякая фигня
Поэт про осторожность забывает,
Выходит он на линию огня.

Жив будет или нет — то неизвестно,
Про то лишь боги ведают одни.
Но требует душа того и песня.
А это — очень много. Извини.
***
Кругом разруха и пожарища.
Еблом не щелкайте, товарищи.
***
Не так уж и много отмерил
Поэтам всевидящий Бог.
Никто в увяданье не верил.
И знать свои сроки не мог.

Но скрасит прекрасная рифма
Неделю, а может быть, год.
И в речке живущая нимфа
Хвостом в изумленье плеснёт.
***
Все люди на свете, как звёзды,
Сияют в предутренней мгле.
Как жалко, что понял ты поздно.
Всё это, живя на земле.

И что, одиночеством мучим,
Не верил уже никому.
Но света сияющий лучик
Пробил эту вязкую тьму.
***
Уже в автобусах уступают место
О кончилась юности, счастья фиеста.
***
О неудачной попытке штангиста

Железо победило человека.
***
Не повторится мир, и мы
Не повторимся.
Не зарекайся от тюрьмы,
Идя на принцип.

Всё в этом мире суета.
И мы суe; тны.
Спасает мир не красота,
Не жерло Этны.

А что-то третье, Но вот что? —
Не разберу я.
А память словно решето.
И страсть чужую.

Могу перемолоть в душе —
Так, мол, и надо.
Но это оттиск лишь, клише.
Берёт досада

За то что мы такие есть —
А как иначе?
Но держит совесть, держит честь,
Душа тем паче.

Себе я говорю: забей
На всё иное
Из тысяч стоящих затей
Одно дрянное.

Как говорится дёготь есть
И бочка мёда
О чём ты думаешь, бог весть
Сложилась ода

Иль панегирик — не пойму
Я что сложилось
Ну собирай скорей суму.
Зри божью милость

Есть божья милость. Благодать
На всё благое
А мы с тобой, едрёна мать,
Везде изгои.
***
Все миллионы потратил
На колокольный звон.
Века былого проклятье:
Братства и равенства сон.

Ну, не равны мы, братья:
Кто выше, а кто умней.
Тот засиделся на старте.
Всё это Богу видней.

Кто и чего достоин,
Кто почему важней.
Но — справедливости воин —
Среди бушующих дней

Буду махать шпажонкой,
Против орды выходить.
Голос и ломкий, и тонкий,
Будет правду цедить.

Кто моих слов адресатом
Я и сам не пойму.
Чести и доблести атом
Неясно мне почему.

Но люди слова мои слышат:
«Остановите кровь!»
Травы озоном дышат,
Листья рождаются вновь.

За снегопадом ушедшим
Новый идёт снегопад
Новой жизни предтеча,
Рожденью новому рад.

Но голос звучит набатом:
«Остановите кровь!»
Двадцатого века проклятье
Бедой в двадцать первом вновь.
…
Ночь, улица, фонарь, аптека.
И за квартиру ипотека.
***
Такая благодать лежать под одеялом
Жестокую простуду изводить
Такая благодать: покажется немало
Лежать и тихо млеть. День целый впереди.

А тут горячий чай и липовый медочек
А тут и пирожки. А тут и вот и блинцы.
Вселенная большой покажется не очень,
Когда былых обид хороним мы концы.

За всё, за всё благодаренье Богу.
За липовый медок, душистый этот чай.
За то, что сочинил болезни я эклогу.
Случайно. На авось. Навскидку. Невзначай.
***
Как так случилось: мы живём
На этом белом свете.
Бездонный неба окоём.
И тишина, и ветер.

В лугах зелёная трава,
В барашках волн озёра.
И синева, и синева
В случайном чьём-то взоре.

И лес густой, берёз стволы
Так женственны, так белы.
И так за всё душа болит —
Нет этому предела!

За что, за что нам всё дано?
За что дано нам это?
И расставания вино,
И милосердность смерти.

Благословляю этот мир.
Тебя благословляю.
За что, за что нам жизни пир? —
Я этого не знаю.
***
Я много отдам за стихи.
За феи волшебную милость.
Чтоб плавили сердце легки,
Всем лучше от них становилось.

А если придут не ко мне,
Я Богу воздам всё ж осанну.
Чтоб как самоцветы на дне
Сияли они неустанно.
***
Нет книг хороших в магазине.
Особенно поэзии, стихов.
Зачем тогда мне виллы, лимузины.
И манекенщиц тоненьких любовь?

Зачем атолл мне в Тихом океане?
Зачем тогда мне личный самолёт?
Я, как помешанный хожу, в дурмане,
Как потерявший зрение пилот.
***
Живём мы мирно, не спеша.
Не безупречно.
Навеки ранена душа
На Чёрной речке.

Ах, Пушкин, Пушкин! Каково
Любить, смеяться.
Друзей-то рядом никого.
И быть паяцем

Пред сонмом вечных Полетик,
Тупых Дантесов.
А смерть уже с тобой впритык —
Без всяких «если».

И словно выдох: «Не могу»,
«И будь что будет»
Россия пред тобой в долгу,
Её все люди.

Но этот выстрел! Тишина
Вдруг гробовая.
А где же други и жена?
Так не бывает.

Но было именно ведь так.
Ещё немножко:
В предсмертьи ты просил пустяк:
Просил морошки.

Какая даль, какая боль
Сквозь два столетья!
Ты — Пушкин — вечности пароль.
Твои мы дети.

Не успокоится никак
Молва людская,
Убит за честь. Живёт в веках.
Не забываем.

А как забыть: твои стихи —
Мои скрижали.
Царь хочет выплатить долги —
Но то — едва ли.

Мы все перед тобой в долгу.
Не безупречны.
О этот выдох: «Не могу».
И камнем в вечность.
***
Разлучали розу с листвою,
Разлучали песнь с соловьём.
Так чего, так чего же я стою
Между старым живя и новьём?

Одиночеством контур мой распят.
И стою я, бесплотный как дым.
Разве старым я буду, и разве
Я когда-нибудь был молодым?

Всем живущим многия лета
Всем ушедшим: прощайте, адью.
В соловьином припеве балета
Я последнюю лажу ладью.

Босиком, в посконной рубахе,
Весь пропахший потом, жнивьём,
На былое смотрю я без страха,
А в грядущем пропал я живьём

Всё равно присягаю я небу,
Равно как присягаю земле,
На которой почти что и не был.
Ни на холоде, и не в тепле.
***
История его жизни.

Самые интересные события в его жизни —
Чемпионаты мира и Европы по футболу.
В отношениях с товарищами безукоризнен.
Закончил институт и музыкальную школу.
***
Когда б не вера та.
В Исуса и Мадонну,
Прихлопнула б плита,
И как во время о; но

Шли б годы и века
Но без меня. О боги,
Не была б старика,
Меня. И все дороги

Вели бы точно в Рим.
А, может, и подальше.
Что мир неповторим,
Что правда есть без фальши

Едва узнал бы я.
И зелены; е травы
Росли бы сквозь меня.
Попутал ли лукавый

Иль ангел мне помог —
Уже я, не узнаю.
Но есть на свете Бог.
И есть стезя иная.
***
Говорил Арине дед:
«Мне в субботу двести лет.
Говорит ему Арина:
Мне две тыщи с половиной».
***
Проиграть последнюю минуту,
Застрелиться было бы смешно
Датчиками мудрыми опутан,
Закусив губу, гляжу в окно.

Что-то в этой жизни не сбывается.
Значит это было не дано.
А душа как мается и мается!
Длится бесконечное кино.
***
Чего с собой не унесёшь —
Последнюю улыбку
Любимой, неразменный грош,
Фатальную ошибку.

Чего с собой не унесёшь —
Друзей своих объятья,
И то, чего ты только ждёшь,
Врагов своих проклятья.

Ты всё ж оставишь для себя
Последние печали
Тех, кто уверовал в тебя
И с кем ты был в начале.

Пусть мирно катятся года
Как в шахту вагонетки.
Да обойдёт тебя беда,
Смертельный холод едкий.

Ты — всё ж герой, по существу.
Друзья твои — герои.
И всё, что было наяву.
И всё, что было в Трое.

Так перепуталось: нельзя
Найти концы — начала.
Так дай же, бог, чтобы друзья
Всегда тебя встречали.

И чтоб любые вечера
Кончались мирной ночью.
Всё, что сегодня, что вчера
Сбывалось, между прочим.
***
«Умереть — не встать» — как говорится.
«Умереть — не встать».
И горит свеча в моей божнице.
И равны ей тать.

И равны ей тать и отрок милый.
Для чего земля?
Никого нигде не отмолил я,
Господа моля.

И теперь все тени врассыпную
Для чего же стать?
Никого я больше не ревную —
Стоит ль ревновать?

И в ладонях вся земля большая.
Милая земля.
И печаль я с радостью мешаю.
Всё на короля.

Королю бубновому награда,
А не даме крест.
В этом только вся моя отрада.
Коль не надоест.

И бегут ручьи по всей вселенной,
Тают все снега.
Ты одна на тыщи лет нетленна.
Ты лишь дорога.

И когда закроют мне глазницы,
Спрячут пятаки.,
Будешь ты, лишь только ты мне сниться
Тенью от строки

Тенью от любой моей печали.
Ты лишь дорога.
Станут колыбелью и причалом
Синие снега.
***
У синей ласковой реки
Когда-то жили ****юки.

Они купались, загорали.
И думали о том едва ли,

Что эта не для них река. —
Возьмёшь что впрочем с ****юка.
***
Разговоры, одни разговоры.
А зачем они? — знает ли кто.
Полотняные жёлтые шторы.
Как заезжего ткань шапито.

А за ними идут разговоры.
Всхлипы, вздохи опять тишина
То ли радость живёт, то ли горе,
Непонятная чья-то вина.

Я не знаю — поэтому маюсь.
И хотел бы помочь — чем помочь
И не знаю: моя лишь вина ли
То ль чужая — уносится прочь
***
Сто лет пройдут как одиночества
Никем не понятные миги.
Всё было: и моменты творчества,
И ненаписанные книги.

Вода урчала в тёмных желобах.
И снег пластался по низине.
Чему-то улыбался Иегова
На нерисованной картине.

Всё уходило в память вечную
И непрожитые года.
И опрокинутая встречными
Потоками, лилась вода

Прощай шпана замоскворецкая!
Прощайте шумные вокзалы.
И серп луны как казнь стрелецкая
Войдёт в истории анналы.

Что горше гордого смирения?
Упала голова на плаху.
Звезда глядит без сожаления
На чернь, исполненную страха.

Беги от бед и одиночества.
Алкай великого простора.
И всё, чего лишь только хочется,
Сокрыто от пытливых взоров!
***
Все мы родились на свет,
Веря: однажды умрем.
Счастья и радости нет.
Пуст голубой окоем.

Все же чего-то нам жаль
Ветра, луны, тишины,
Кая и Герды печаль,
Чьи-то забытые сны.

***

Я в Бога не верю, не верил -
Высок этот слишком порог.
Не всяким распахнуты двери,
И примет, не каждого Бог.

***

Спасибо отцу, спасибо
За то, что гены мне дал.
В пустыню врезаясь Турксибом,
Родню я песок и металл.

И верю, что все не напрасно.
Хоть горя хлебнул я сполна.
Спасибо, отец мой прекрасный,
За все твои имена:

Ты был доброта и удача,
И ум, и насмешка, и честь.
Спасибо, родной мой, тем паче,
За все, что во мне только есть.

***

Руками машу я, как птица
Ногами, как зверь, я машу.
И солнца прозрачные спицы
Вонзаться мне в сердце прошу.

Люблю я ласкающий ветер
И легкой травы синеву.
Я все перевидел на свете,
Со всем этим как-то живу...
***
Москва 41-го года.
Зениток огонь в темноте.
Морозы. Как будто природа
Россие в её правоте

Поддержку давала. Стонали
И небо Москвы и земля.
Шагали под знаменем алым
Войска от твердыни Кремля.

И сразу в сражение, в битву,
С фашистскими ордами в бой,
Как клятву твердя, как молитву:
«Москва, мы навеки с тобой».

И падал убитый в сраженье,
Но шел в наступленье живой,
Как клятву твердя поколенья:
«Москва, мы навеки с тобой».

Горела земля под ногами
Тевтонов, и плавился лёд.
Будь в памяти славен веками
Тот самый немеркнущий год,

В котором живёт сорок пятый
И сотен орудий салют,
Чтоб в мире, покоем объятом,
Царили и счастье, и труд.

***

Все в этом мире повторимо:
Земля и неба синева.
Так не случается с другими.
Иное все: слова, слова.

Пушинкой, брошенной на ветер,
Пожухшей зябкою травой,
Все возвращается на свете,
Вновь обольстительно живой,

Как молния необратимой,
Невозвратимой, как стрела,
Но только позабыл я имя:
Кто ты, кем раньше ты была?

***

От горя не прячемся. Стопку
Всегда выпиваем вина.
Не смелы хоть мы и не робки -
Рука на прицеле верна.

Мы верим в далекие дали
И трогаем нежно струну.
А все остальное - детали,
Которых уже не верну.

Ах время - беспечное время -,
Ушедшее вглубь далеко.
И все на авось, не по теме
И все так понять нелегко.

Но верю: и с этим мы сладим.
Ну, что же: война так война.
А счастья и нежности ради
За это и выпьем до дна.

***

Навеки в сердце верность сохранив
И свету дня, да и ночному свету.
Траву лаская и колосья нив,
Я говорю: «Ты на судьбу не сетуй.

Взгляни: какие в небе облака,
Какие в океане синем волны.
И это блещет все, течет века.
Так замыслы Господние просторны,

Что просто перехватывает дух,
К очам невольно подступают слезы
И ты молитвы произносишь вслух,
И под ногами вспыхивают розы».

***
Все мужики погибли на войне.
Мальчонки захудалые в цене.

***
Пергаменты души давно истерты.
На сердце погрустневшем тишина.
И гонит кровь напрасную аорта.
Как пес к руке припавшая весна.

Нам повторяет: были не напрасны
Вся эта жуть, весь этот долгий век.
И все на свете навсегда прекрасно:
И жизнь, и смерть, и Бог, и человек.

***
Ты спросишь вдруг: «За что боролись?»
И не отвечу я тебе.
Но страховой не выдан полис
В твоей немеркнущей судьбе.

И одиночеств виноградин
Уже тебе не разжевать.
А петь и плакать до упада.
И петь, и плакать все ж опять.

***
Пощады не проси — её не будет.
Не будет никогда — пощады не проси.
С зонтами под дождём гуляют люди,
Вальяжно катят мокрые такси.

И голуби гуляют по карнизу,
И шлёпаются капли о стекло.
И вся природа ждёт на солнце визу
И думает: «Опять не повезло».

И ветерок слегка колышет шторы,
На почерневшем небе облака.
А кажется: вздымает волны море,
Уносит жизни времени река.

***
Нет ни строчки – в воскресенье встреча.
В воскресенье встреча – ни строки.
Но зато какой сияет вечер!
И предметов тени так легки!

Чай рубином светится в стакане
И желтеет маслом бутерброд.
Сердце так и просится в нирвану
Из сплетенья грусти и невзгод.

Видишь ты – пойми – по воле рока
Бархатную ночи темноту.
Звёзд на небе золотые строки –
Точно милых ангелов мечту.

***
Ещё Дантесом и не пахло,
А в Натали влюбился царь.
И Петербург в восторге ахал
И скрежетал зубами «Тварь»–,

Поэт. Точней, поэт поэтов.
Над ним сгущалася гроза.
Рукой подать уже до смерти
И отказать ни в чем нельзя.

А Натали кружилась в балах,
И душу заливал восторг.
Потом заплатит кровью алой
Наш Александр. С судьбою торг

Вела прекраснейшая муза
И для пленительных стихов
Уже становится обузой
Гостеприимный милый кров.

Но гордость, честь всего превыше
И репутация жены
«У Господа холопом ниже
Не буду я». А рок все ближе.
Все переправы сожжены.

***

Когда умирают поэты,
Частичка и нас умирает.
На что-то наложено вето,
И чем-то нас боги карают.

И что-то ещё изменилось,
Чего и не поняли мы.
Какая-то высшая милость
Уходит из света и тьмы.

Прощайте, мои дорогие,
Мои дорогие, прощайте.
Придут уже, может, другие.
Но с нами быть обещайте

Хоть капелькой летнего ливня,
Снежинкой январского снега,
Хоть радугой, нежной и дымной,
В полночи сияющей Вегой.

Я знаю: однажды вернётесь
И вас заключим мы в объятья.
А песни раскроют в полёте
Свои драгоценные платья.

И знайте, что вы – наша вера.
И знайте: надежда вы наша.
Вы спущены в мир этот серый,
Чтоб стал он добрее и краше.

***

Чего прошу у Бога? Не ума,
Не рвусь в надменновзорые Атланты.
Я у него прошу умеренно весьма:
«О, дай хотя бы капельку таланта».
***
Безмерна жизнь, безмерно и ненастье
И с неба хлещет тёмная вода.
Быть нелюбимым – это ль не несчастье!
Но кто из вас был счастлив, господа?

А время жжёт, как тёмный пук крапивы
И счастье есть небывшего клише,
Ах, почему такой я несчастливый?
И почему так грустно на душе?
***

Россия – страна парадоксов.
Россия – загадок страна.
И если ты русским нарекся,
Удел твой – печаль и война.

И длинные–длинные песни.
О чем – не понять никому.
Россия – страна неизвестность.
Так значит, и быть посему.

И время стекает песочком
Из конуса в конус другой.
Россия – величье и точка!
Вот так-то, мой друг дорогой.
***

Гремит в веках легенда о поэте
И о его красавице – жене.
Они теперь принадлежат бессмертью –
Взгляд с высоты времён - и старине.

Но как все просто: два ствола «лепажа»,
«Сходитесь» крик и грянул пистолет.
Все кончено: и рухнули плюмажи
И с музою закончен тет-а-тет.

Как горько Пушкин и как славно Пушкин,
Что у России всё-таки ты есть!
Да, честь поэта – это не игрушка,
Влюблённого в жену мужчины честь.
***

Моя прошлая жизнь.

В прошлой жизни, может, был пиратом,
Галионы брал на абордаж.
И ценил я проклятое злато
Выше жизни. И такой куртаж

Не в диковинку мне был от Бога.
Кружится над реей воронье.
Это все - последняя дорога,
Это все - последнее вранье.

Но зато без счета пил мадеру
И ходил по бархатам - шелкам.
Был весьма я щедрым кавалером
И гризеток прибирал к рукам.

Ни о чем теперь я не жалею:
Все, о чем мне грезилось - сбылось.
Был бы я торговец бакалеей -
Из песчинки выжимал бы горсть -

Разве было б лучше? Звезды в небе,
Альбатросы, мачты, якоря…
С кем не дрался, где я только не был?
И, клянусь койотом, жил не зря.
***
Ах, душа моя, душа.
До чего ты хороша,
Что гуляешь не спеша.
И не ищешь барыша.
***
Когда-то в жилах кипела кровь
И было ясно: нет счастья с другими.
Простите за вашу ко мне нелюбовь
Пани Марина, о пани Марина.

Теперь разделяет нас океан
Там волны с барашками вовсе с другими.
А я был совсем не такой куртизан,
Пани Марина, о пани Марина.

Ну, что через годы сказать я могу? -
Путь вымощен в ад мечтами благими.
А я перед Вами навечно в долгу,
Пани Марина, о пани Марина.

Ясновельможная - как величать?
Ведь пошло и низко сравнить Вас с богиней.
Но я повторяю опять и опять:
«Пани Марина, о пани Марина».
***

Любовь, вино, глоток дурмана.
О, как мне жалко Дон-Жуана!

Забвенье, страсти, марафет -
Все, можешь отдыхать, привет.

Режь вены, мачо, Каракалла,
А мне и это даже мало.

Туман сознанье застилает -
Такого с вами не бывает?

Когда мерцает Млечный Путь,
Шепча: «Забудь, про все забудь»

И ты, конечно, забываешь,
Как будто свечи задуваешь.

Когда лакаешь Млечный Путь,
Шепча: «Забудь, про все забудь».
***

Калитка захлопнута. Двери
Распахнуты в утренний сад.
Понурые люди, как звери,
О чем-то небывшем грустят.

Трава молодая разлита,
По чёрной земле. Разлита? –
Как правильно мне подскажите.
Я знаю: вы мне не чета.

Среди белоствольных березок.
Среди белоствольных берёз.
Наряд твой и праздничн и розов.
Ты все принимаешь всерьёз.

И если скажу я: «Царевна!» -
То этой царевной и будь.
А если скажу: «Все плачевно» -
Забудь, ради Бога, забудь.

А помни, что утро прекрасно,
Что в самом разгаре весна.
Нельзя быть такою несчастной,
И птицам когда не до сна.

Они заливаются пеньем,
И клейка березок листва.
И все измененья мгновенны,
Ничто не решают слова.
***
С каждым годом ближе, ближе к смерти.
С каждым ливнем, с каждою пургой.
Смерть свои владения очертит,
Близя нас к реальности другой.

Что там будет? - Но кому известно,
Что там будет - вестников ведь нет.
Может будет счастье, будет песня,
Может просто будет только смерть.
***
Ничто бы, казалось, не вечно:
Ни горы, ни степь, ни река.
Но есть у столетий предтеча:
Пробилась Гомера строка.

И это вселяет надежду,
Что вечность у вечности есть.
И все, что родилося прежде,
Благую приносит к нам весть.
***

Конечно нет. Ничто не ново.
Ничто не ново под луной.
Тем паче мысль, тем паче слово,
Иль образ, яркий и шальной.

Но все приходит в час свой жданный
Бог весть с какого далека.
И кружат голову дурманом
В полете вечном облака.
***

Весна, а, право не влюбиться
Смешно, нелепо - раз весна.
И штора желтая пылится
И мухам вовсе не до сна.

Они проснулись, зажужжали.
Берут прохожих в оборот.
А пламя в голубом серале
Лучей полдневных сердце рвет.

И хочется нам всех приветить,
И всех же как-то обласкать
Пришла весна, настанет лето -
И повторится все опять.
***

Смерть меня поражает
Пустотой, немотой.
Это - грусть. И большая.
В мире горше что той,

Где маячит разлука
И погаснут цвета.
И где нет даже скуки,
Где немеют уста.

Все равно буду петь я
Аж до самой зари.
Засыпают пусть дети
И горят фонари.
***

Весна прообразом поэзии
Ворвалась в мой холодный дом.
Наткнулся сердцем на железо я
И не опомнился потом.

Что было после - я не знаю.
Была весна, была любовь.
Цыганка - нищенка босая -
Плясала, волновала кровь.

И ливня голубые крылья
Затмили, может, целый свет.
Да, жили - были, жили - были.
Ну, а всего скорее, нет.

И плакала моя Мадонна.
И слезы пряча под дождем,
Не нанесла себе урона
Все остальное - обо всем

Уже не бывшем; всем нежившим
Дарю я эту благодать
Всем нелюбившим и любившим
Всем тем, кому пришлось страдать.
***

За каждый стих благодарю Аллаха.
За каждый миг, дарованный мне час.
Я смерти не боюсь. Во мне нет страха,
Застигнет что незваной гостьей нас.

Умру спокойно, сделал я, что надо.
А что не сделал - это все равно.
Я пил вино, плясал я до упада.
Но жаль, что это было так давно.

Красавицу любил - она мне изменила.
Не изменяли верные друзья.
А впереди лишь старость и могила
И ничего поделать тут нельзя.

Я верю, что сойдутся параллели,
Я точно знаю: круглая земля.
Уснула твердь, вся в ливнях и метелях,
Кометами роскошными пыля.
***

До последнего атома, милая,
Ты моя, и только моя.
Ну, а что там случилось, было ли,
Улетело навек в те края,

Где прощают и не такое,
Не берут за измену мзду.
Небо ясное, голубое -
Лишь такою тебя я жду.

Долго ль ждать - ничего не знаю,
И по правде знать не хочу.
Золотые пылинки играют
И взбегают вверх по лучу.

Время всех нас сполна карает
Все мы - люди - сходим на нет.
Над землею гроза играет,
Над землею встает рассвет.

Может, мне бы чего попроще.
Но попроще от бога нет.
Это твой, дорогая, почерк:
И гроза, и встающий рассвет.
***

Не надо тишины, не надо звука –
Зачем нужна, скажите, тишина?
И с небесами десятью разлука
Уже аэда сердцу не страшна.

И нет уже меж нами одиночеств
Проходит всё: и радость, и печаль.
Кому нужны взывания пророчеств –
Ведь ничего отдать за песнь не жаль?

***
Уйдут разборки, кончится стрельба.
И выпустят кому – то потроха –
Такая, значит, выпала судьба.
А что в остатке? Музыка стиха!

Очкарик, продувной интеллигент –
Вот кто в итоге будет на коне.
А не бандит, и не продажный мент,
И не «путана» в тренде и цене.

Готовьте, музыканты, инструмент -
Рояль и скрипку, флейту и гобой
Евтерпа вновь сорвёт аплодисмент
Мир станет прежний: красный, голубой.

***
Верный Саид Сухову помог.
А на Востоке тысячи дорог.

А на Востоке смерть и анаша
Жизнь человека не стоит ни гроша

«Встретишь Джавдета – его не убивай,
Бог его смертью страшной покарай».

А Верещагин – не берет он мзду.
Верит в свою он счастливую звезду.

А на Востоке тысячи дорог.
И Верещагин - далеко не лох.

Так помогай же каждому Аллах
В богоугодных праведных делах.

***
Как хорошо проститься с летом
На светлой ноте: ноте ре.
И в августе, не мной воспетом,
Листки срывать в календаре.

Ещё тепла хранится много.
И бабье лето есть хотя б.
Но все ведут к зиме дороги,
В насквозь простуженный ноябрь.

***
Сказали стихов не будет –
Приходят стихи раз в году.
Ну что же нам делать, люди?
А я стихов и не жду.

Не столько девушкам верю,
Как в русские верю слова
А там, за зальдевшей дверью,
Весенняя синева.

Значит, ушли морозы.
Но все же тепло едва.
Весна сквозь капели слёзы
Вступает в свои права.

 ***
А все же хороша девчонка.
Наивна, пламенна, свежа.
И от обиды, как ребёнок,
Аж заливается душа.

Но кто, но кто её обидел,
Кто этот пакостник, злодей?
Когда б не знал, когда б не видел,
Глаза б не прятал от людей.

***
Пусть будут дожди и метели,
Пусть негой плеснёт синева.
Бегут пусть часы и недели,
Растёт молодая трава.

Пусть будет всё так, как и будет.
Как быть в этом мире должно.
Пусть сердце не знает остуды
И пьётся во здравье вино.

И счастье пусть полною чашей,
А горя на каплю, на чуть.
И музыкой мира звучащей
Твоя наполняется грудь.

***
Нам слишком многое прощалось –
И совершенно зря при этом.
И это шалость, но не жалость,
Меня и сделала поэтом.

Поэтому живу попроще:
Хлебаю квас, ем с маслом кашу.
Всё явственней отчизны почерк
Во всём, чем становлюсь я старше.

***
Нежна ли под пальцем струна,
Сойдутся ли вновь параллели?
«До дна и только до дна!»
Обычай был пить неужели?

Мы стары теперь – не пустяк,
И жены теперь постарели.
Как этот абсурд не простят
В когда-то шустрившем постреле?

И хрипнут теперь голоса,
И возгласы "браво" наивны.
Иссякли давно чудеса.
Нужны ли теперь директивы,

Что надо вот этак и так
Присыпаны шутки сольцою.
И надо ли прятать, чудак,
Что прятать уже и не стоит.

И белым – бела голова,
И дубят нам годы морщины.
И канули в Лету слова.
Навек, навсегда, без причины.
               
***
Родило’сь
Ненароком колючее слово
Так и шло.
И ничто в этом мире не ново.

Голова
Вся от инея стала седая,
Но жива
Молодёжь и уже подрастает.

Просто время пришло
Уступить на пиру жизни место
Всем назло
Кипеш нам поднимать неуместно.

Листопад.
И летят уже где-то снежинки.
Невпопад
Эти смотрим мы жизни картинки.

Чуть жива
Голова в это утро туманное.
Синева,
Но зато навсегда безобманная.


***
Родина – это Родина.
Другой уже не бывать.
А мы всё такие ж, гордые.
Волга, Шексна, Ловать.

Родина – это Родина.
Родимая сторона.
Моя родовая вотчина:
Речка, покой, тишина.

И встанет она в сиянии,
Во сполохах молний, гроз.
То до потери сознания
Поющий на ветке дрозд.

Про всё иное забудем,
А будем помнить одно:
Родина есть и будет
Иного нам не дано.

***
Порох в пороховницах
Кончился. Я – не поэт.
Могу лишь одним хвалиться:
Смерти на свете нет.

Впрочем, вечности тоже.
Всё – сует суета.
Но для чего тогда - Боже,
Скажи мне – распяли Христа.

***
Ты смотришь вечности в зево,
Как катит времён река
И видишь безгрешное небо,
Безвинные облака.

Ты ждёшь от сияния ласки,
И негой глаза полны.
И хочешь мечты прополаскивать,
Купая в заветные сны.

***
Пусть льётся кровь ручьями,
Потоком льётся кровь
Под нашими мечами,
Несущимися любовь.

***
Неба пирог на звёздах заквашен.
Неба пирога плывёт в никуда.
Сколько у Господа всякого брашна –
Разная в дело годится еда.

Сотни годов, а, может, и тыщи,
Блещет звёзд золотых позумент.
Только луна среди темени рыщет,
Словно ей дан на поиск патент.

Ах, одиночество, ты только явно
Вышито всё же на звёзд полотне,
Но уж захлопнулись таинства ставни
И горевать не тебе и не мне.

Всё – таки песни приманка хоть лакома,
Хлеба дороже нам тишина.
И понимай всё это двояко:
То не моя, и не ваша вина.

Тыщи веков пронесутся над нами,
Звонко запела света струна.
Между явью проклятой и снами
Разница слишком явно видна.

Всё же теряется время в разлуке,
Все же забвенье понятней, чем сны.
В топку веселья, в гадания скуку
Кинем печаль непришедшей весны.

***
Какая волшебная химия
В моей происходит душе,
Что я, из наивных наивный,
Вдруг стал гранд – сеньор, атташе.

Что вера гнездо свое свила
В заждавшейся счастья груди
Скажи, если сможешь, Сивилла,
Что будет у нас впереди?

И двигает вера горами,
И жгу за собою мосты.
Что будет ещё между нами?
Что можешь предложить мне ты?

Ах, время, как медленно шло ты,
Как гасли надежды огни!
Бродягу, пропойца, илота,
Хотя б ещё раз обмани.

***
Сто ипостасей – мимо, мимо
И сто дукатов – не в карман
А где же он – мой паж любимый?
А где Изольда и Тристан?

Где вечность вечности не свяжет
Запёкшиеся враз уста,
И где никто тебе не скажет,
Изольда где, и где Тристан.

Да, были мы в тузах когда-то.
Шипело, пенилось вино.
В бокалах, пурпуром объятых,
Но это было так давно.

Но мы свою приемлем участь,
Не вожделея, не ропща.
И в этой истине певучей
Есть доблесть верного меча.

***
Дожди, стучащие по крыше
Опять дожди, дожди, дожди.
Но их Господь дарует свыше –
Иного, значит, и не жди.

Опять ветра. Да, как ни странно,
Опять ветра, ветра, ветра.
Но то нам боже нашаманил.
И, значит, дуть им до утра.

Опять любовь дарует Яхве.
Опять любовь, любовь, любовь.
Но без любви мы люди разве –
Какая – никакая новь.

Но всё давно уже известно.
И все предопределено.
Немного скучно, если честно,
Но интересно всё равно.

Опять дожди, опять туманы.
И снова осень за окном.
И все понятно, как ни странно,
Всё, как ни странно, о былом.

Всё, это было, было, было
Всё это было так давно
И, как бы сердце не любило,
Все так же любит всё равно.

И, значит, нам такая карма,
Сказать по русскому судьба.
А сердце вновь в любови давней,
Когда любили и тебя.

***
Я скажу вам просто, без затей:
Пусть не будет у меня детей.
Пусть не будет у меня жены –
Все мосты давно уж сожжены.
Но стихи … останутся стихи
Меньше ль то житейской чепухи,
Что тяжеле на судьбы весах.
Ведает, наверно, лишь Аллах.

***
Со всеми этими людьми
Я шел по жизни, черт возьми.

И все, хорошие, плохие,
Мне спутниками жизни были.

За это всех благодарю
Дороги новые торю.

И, новых спутников встречая,
Быть милосердным обещаю

Ко всем хорошим и плохим –
Ведь каждый лик неповторим.

Изюминка в любом ведь есть,
И все прекрасны – то не лесть

***
А всё-таки страна большая.
Большая всё-таки страна
Где дождь идёт, где льдины тают,
Где бури свист, где тишина

Она подарком нам от предков,
Её и дальше передать.
В широт, меридианов сетке.
В снегах, в пустынях, чтоб страдать,

Торжествовать могли потомки
На этой сумрачной земле.
Во всполохах зарниц негромких,
Закатах, тающих во мгле.

***
За то что пишется, спасибо,
Наверно, богу мне сказать.
И все моря, и все проливы,
Людская, божеская знать

Вам благодарен я за песню,
Всем вам спасибо говорю.
И отступаю в неизвестность,
В уже встающую зарю.

***
«Ничего у тебя не получится» –
Мне хохочет Марина вслед.
«Ишь чего захотел: попутчицу».
Но семь бед – и один ответ.

Остается лишь музыка плавная.
Гребни нот убегают вслед.
«В твоем мире лишь я заглавная –
Остальных же попросту нет».

***
Невыносима тишина.
Подавно речь невыносима.
И вечное: иди ты на…
Того вечней: ты не любима.

Как много надо в мире жить,
Чтоб не понять тех слов превратно.
А жить, и жить, и не тужить
И не идти уж на попятную.

Как много в мире нежных слов,
А слов губительных тем паче.
За всё ответчицей любовь
Во дни печалей и удачи.

И всё-таки живу, живу.
И, честно коль сказать, не плачу.
Порою грежу наяву,
Порою весь в мечте горячей.

***
Какими шальными ветрами,
Девчонка, тебя принесло.
Я – старый и это ль не драма.
И часто мне в жизни везло.

И ты – подтвержденье удачи,
Светило во весь небосвод.
Когда б всё сложилось иначе,
Я б умер сейчас, через год.

***
Всё реже, реже голоса друзей –
Немного их уже на перекличке
А всех живых отправил бы в музей,
Чтоб сохранить но знаю преотлично.

Что люди не музейный экспонат,
И все мы потихоньку умираем.
Но жест привычный и привычный взгляд
Никем, нигде, никак не повторяем.

***
Не будет вреда от песни,
Напрасно прожитых дней
Но все покрывает плесень
С каждым годом сильней.

Уходит от нас удача.
Уходит, уходит от нас.
Зачем же стенанья, плачи
И этот божественный час,

Когда сходились все сроки,
Само сплеталось руно,
От устья и до истока
Вода текла всё равно.

И ветры кололи лица,
Снежинки пускались в пляс.
И мельницы старой плицы
Мололи бессмертный час.

***
Как много надо жить на свете,
И как же мало надо знать,
Чтоб чувствовать всей кожей ветер,
Лучей июньских благодать.

***
Через время летят мои мысли,
Расстояния им нипочём.
И шуршат календарные числа.
Подпираю их слабым плечом.

Говорят, что всё стерпит бумага,
Значит, стерпят и наши сердца.
Не терять бы при этом отваги,
Не терять бы при этом лица.

***
А я ни от чего не отрекусь:
Ни от любви, ни от годов прожитых,
Ни от беды, ни от остывших чувств,
Ни от ещё не грянувших событий.

Господь, я верю, не оставит нас,
И впереди нас ждёт иное время.
Я всё приму, и даже смертный час,
Подставлю плечи под любое бремя.

И пусть нас озаряет тишина,
И время возвращается к истокам.
Отринет пусть любимая страна,
С любым согласен я веленьем рока.

Грядущий день, тебе мой поцелуй.
Тебе моё приветствие сыновье.
Как не пытайся рок, как не балуй
Меня от слов не отдерёшь и с кровью.

***
Стихи ушли. Прощай же, Муза.
Прощай, наверно, навсегда.
Ты стала для меня обузой.
Как снег, как осень, как звезда.

Стихи уходят по-английски:
Привета нет, прощанья нет.
А счастья не было и близко.
Пора творцу вернуть билет.

А за окном то дождь, то вьюга.
И подступают холода.
И нет любимой, нету друга,
Себя же нету иногда.

И выше не было потери
В моей нетворческой судьбе.
Уходит жизнь, уходит вера.
Об этом плакать не тебе.

Всё ж были высшие мгновенья
В те незабвенные года
В зачёт печали и гонений
Спускалась на плечо звезда.

Цветы чудесно распускались
В средине самой января.
И были песнь, сиянье, жалость
Тебе одной благодаря.
***