Сгорая в небесах Глава 16 Сгорая в небесах

Рассвет застал их на крыше. Макс собрал змея — кривого, заплатанного, стыдливого в своей неидеальности. Рия молча помогала, её пальцы помнили каждое соединение. Когда чёрный каркас ожил в её руках, она задержала на нём взгляд, будто прощаясь со старой версией себя. Потом кивнула.

Змей взмыл не с первого толчка. Он закрутился, упал на край крыши. Макс поправил растяжку. Рия выпустила леску снова. И в этот раз, поймав внезапный порыв, змей рванул вверх, ловя первые алые лучи. Он был похож не на грозную птицу, а на израненную, но упрямую тень, рвущуюся к солнцу. Они стояли рядом, держа одну катушку на двоих, и смотрели, как их прошлое, настоящее и скорое будущее плывёт над спящим городом.

— Помнишь, как я не давал тебе тронуть приборы? — тихо сказал Макс.
— Помню. Говорил, если тронешь — выброшу за борт, — в углу её губ дрогнуло подобие улыбки.
— А ты потом сама мне чай налила. Из того термоса.
— Он протекал. Весь рюкзак вымочил.
— Оно того стоило.

Они замолчали. Горечь подступала к горлу, густая и сладкая, как дым. Горечь от того, что этот мир, с его сплетнями, белыми комнатами и чёрными микроавтобусами, не оставил места для такой простой вещи, как двое людей, смотрящих на закат. Не было в этой истории злодея в плаще. Была Система. Безликая, бездушная мельница, и они — ветер, который осмелился почувствовать.

— Жаль, — выдохнула Рия, глядя на змея, становившегося чёрной точкой в розовом небе.
— Что именно?
— Что не было больше времени. Больше таких тихих вечеров.
Макс взял её руку. Ту, что не оставляла шрамов. Сжал.
— Главное, что они были. Их никто не отнимет.

Шаги на лестнице послышались ровно тогда, когда солнце полностью выкатилось из-за горизонта. Тяжёлые, ритмичные, не скрывающие своего присутствия. Рия не обернулась. Она начала сматывать леску, медленно, с достоинством, притягивая змея домой. Макс встал перед ней, спиной к двери.

Их было пятеро. В чёрной тактической экипировке, с автоматами на груди. Маски скрывали лица, но не холодную, профессиональную целеустремлённость. Первый, видимо командир, шагнул вперёз. Голос из-под маски был металлическим, лишённым интонаций.

— Рия И. Вы обвиняетесь в уклонении от государственного наблюдения, создании угрозы общественной безопасности и сопротивлении представителям власти. На основании протокола «Санитарная очистка» вынесено постановление о ликвидации угрозы.

Макс попытался броситься вперёд, но двое бойцов мгновенно скрутили его, прижали к перилам. Давили так, что кости хрустели. Он видел, как командир поднимает пистолет с длинным, уродливым глушителем. Видел, как тот целится не в ногу, не в руку. Прямо в грудь. В сердце.

— НЕТ! — закричал Макс, и это был не крик, а хриплый рёв, полный такой беспомощной ярости, что, казалось, от него должно было треснуть небо.

Выстрел прозвучал приглушённо, как щелчок бича.

Рия вздрогнула всем телом. Её глаза широко распахнулись — не от боли, а от глубочайшего удивления. Она посмотрела вниз, на маленькую, аккуратную дырочку в ветровке, из которой быстро расползалось алое пятно. Потом подняла взгляд на Макса. В её глазах не было страха. Было лишь вопрошающее: «И это всё?»

Её колени подкосились. Она мягко, почти невесомо опустилась на бетон, сложившись, как сломанная марионетка. Голова упала на грудь.

Командир опустил пистолет, сделав шаг назад — работа сделана.

И в этот миг в Максе что-то сорвалось. Всё, что копилось месяцами — унижения допросов, боль в рёбрах, жжение шрама на запястье, бессилие, ярость за неё, за их украденную жизнь — вырвалось наружу единым, слепым порывом. Он рванулся с нечеловеческой силой, вырвался из ослабевших от неожиданности рук, сбил с ног одного бойца, оттолкнул другого и рухнул на колени рядом с Рией.

— Рия! Рия, смотри на меня! — он тряс её за плечи, его пальцы впивались в ткань ветровки, нащупывая под ней ещё тёплое, но безжизненное тело. — Не уходи! Ты же обещала! Ты же говорила…

Слёзы, горячие и ядовитые, текли по его лицу, капали на её бледные щёки. Он прижал лоб к её плечу, и из его горла вырывались нечленораздельные, животные звуки отчаяния. Он проиграл. Система победила. Она взяла самое дорогое самым подлым, самым окончательным способом.

И именно в этот миг абсолютной тьмы, когда в нём не осталось ничего, кроме боли, под его ладонью что-то дрогнуло.

Сначала он подумал, что это бьётся его собственное сердце. Но нет. Это был пульс. Глухой, далёкий, как удар в глубь земли. Он поднял голову.

Из маленькой дырочки на её груди сочился уже не алый, а золотистый свет. Словно под кожей у неё билось не сердце, а миниатюрное солнце. Свет набирал силу, заливая тёмную ткань изнутри, проступая сквозь неё. Рия лежала неподвижно, но её лицо… её лицо начало меняться. Черты не искажались — они очищались. С неё словно стёк налёт смертной муки, обнажив что-то изначальное, спокойное и невероятно древнее.

— Что за… — прошептал кто-то из бойцов, отступая.

Макс не слышал. Он видел, как её веки дрогнули и медленно открылись. И в её глазах не было ни жизни, ни смерти. Там горел огонь. Тот самый, которого она так боялась. Но теперь он был не диким и разрушительным, а абсолютно контролируемым, чистым, осознанным.

Она взглянула на Макса. И улыбнулась. Улыбкой, полной такой безмерной печали и такой же безмерной любви, что у него перехватило дыхание.

— Не плачь, — прозвучал её голос. Но говорило не её горло. Звук шёл отовсюду — от ветра, от самого света, исходившего из неё. — Видишь? Они сделали то, чего не смогли сделать в лабораториях. Они… высвободили меня.

Она медленно, без видимых усилий поднялась. Не встала — парила в сантиметре от бетона, окутанная сиянием, которое теперь билось из неё мягкими, тёплыми волнами. Платье-ветровка не горело. Оно будто соткалось из того же света. Пулевое отверстие исчезло.

Бойцы в ужасе отшатнулись к выходу с крыши, но не могли оторвать глаз. Командир вскинул пистолет, но не стрелял — его рука дрожала.

Рия протянула руку к Максу. Луч света лизнул его щёку. Прикосновение было тёплым, как солнечный луч в морозный день. Не обжигало. Согревало.

— Я помню всё, — сказал свет её голосом. — Каждое яблоко. Каждый твой неловкий взгляд. Боль, которую причинила тебе. И тишину, которую ты мне подарил. Это была лучшая тишина в моей жизни.

Она опустилась перед ним, сравнявшись с его лицом. Сияние было таким ярким, что за ним почти не было видно её черт, только силуэт, очертания любимого лица.
— Я люблю тебя, Макс. Несмотря ни на что. Из-за всего. Спасибо, что не побоялся. Спасибо за твой шрам. Он… он был моим самым честным поступком.

Она наклонилась. Её губы, сотканные из света и тепла, коснулись его губ. Их первый поцелуй. В нём не было страсти. Была благодарность. Было прощание. Была целая вселенная невысказанных слов и недожитых дней, переданная в одном прикосновении. Он чувствовал не жар, а изнуряющую, прекрасную нежность, которая заполняла его всего, смывая боль, злость, страх.

Когда она оторвалась, свет в ней достиг апогея. Она уже почти не походила на человека. Это было существо из чистого сияния, с её глазами и её улыбкой.
— Смотри на меня, — прошептала она. — В небесах.

И тогда она распалась. Не взорвалась. Преобразилась. Её тело растворилось в ослепительном столбе света, который устремился с крыши прямо вверх, пронзая утреннюю дымку. Столб был тонким, точным, как луч лазера. Он достиг самой выси и там, в синеве, где ещё висели звёзды, вспыхнул.

Новая звезда. Яркая, чуть голубоватая, мерцающая непривычным, живым светом. Она горела несколько секунд так ярко, что затмевала рассвет, а потом успокоилась, заняв своё место среди сестёр, но оставаясь самой заметной.

На крыше воцарилась тишина. Ветер унёс последние искры. На бетоне лежала только смятая ветровка Рии и чёрный каркас змея. Бойцы исчезли, растворились, испуганные чудом, которого не могли понять.

Макс стоял на коленях, глядя в небо на новую, незнакомую звезду. По его лицу текли слёзы, но это были уже не слёзы отчаяния. В его разорванной на части груди бушевало странное, противоречивое чувство. Горечь утраты, острая и физическая. И одновременно — тихая, безмерная радость. Радость от того, что она свободна. Что она стала светом, а не пеплом. Что она выбрала сама. Что её последним взглядом был он, а последним чувством — любовь, а не страх.

Он поднял дрожащую руку, ту самую, со шрамом. Поднял к звезде. И почувствовал — сквозь боль, сквозь пустоту, сквозь всю несправедливость мира — тепло. Словно частица её света навсегда осталась в нём, в этом шраме, в памяти каждого тихого вечера.

Он понял, что никогда её не забудет. Пока будет гореть эта звезда — а она будет гореть вечно — их история не закончится. Она просто ушла ввысь, чтобы он, оставшись внизу, мог всегда смотреть наверх и знать — где-то там, в бесконечности, есть свет, который когда-то назывался Рией. И который любил его.

На следующее утро на пустой крыше нашли лишь почерневший каркас змея и остывший след на бетоне там, где они стояли. В отделе происшествий завели и вскоре благополучно закрыли дело о странном атмосферном явлении — световом столбе над городом, так и не найдя ему объяснения. Лишь один аспирант-астроном, впоследствии защитивший диссертацию по аномальным атмосферным свечениям, до конца жизни в ясные осенние вечера поднимался на ту крышу и смотрел в небо, будто ожидая увидеть там знакомый чёрный силуэт, плывущий к луне

А чёрный змей, ставший легендой среди местных мальчишек, так и лежал на крыше того дома, пока через много лет его не унесло внезапным шквалом. Говорили, что в тот миг он взмыл в небо с нечеловеческой скоростью, кружась и кувыркаясь, точно живая птица, отчаянно рвущаяся к солнцу, чтобы наконец-то сгореть дотла в небесах.