Курчавые письма

Тик-так. Тик-так. Часы на каминной полке отмеряли время — четвёртое измерение пространства, ту невидимую ось, на которую нанизаны события. Леонид смотрел на циферблат, представляя, как каждое тиканье завершает прошлое и определяет будущее. Настоящее было тонкой, как лезвие, гранью между тем, что было, и тем, что будет. А что было?

Он был социологом, изучал социальные действия. Знаток целерациональности и мотивации. «Человеческое действие побуждается потребностью», — гласила его последняя статья. Неудовлетворённость — двигатель. Любовь, безопасность, творчество… Цель, средства, результат. Всё так логично, так стерильно.

Но в собственной жизни эта теория рассыпалась в прах.

На столе лежала пачка писем, перевязанных грубой бечёвкой. Конверты были разного размера, некоторые самодельные. «Кучерявые письма», — мысленно усмехнулся он. Так их называла мама, Фаина Петровна, когда он, совсем ещё мальчишка, выводил затейливые, непослушные буквы.

Аромат роз веет от руки, которая их дарит. Это она говорила. Она, которая презирала пышность, эффекты, формализм и фальшивость. Она, простой врач, которая делала добро не из обязанности, а из радости, что улучшает здоровье и делает счастливее. Его же мир состоял из абстрактных категорий. Движение от абстрактного к конкретному — главный познавательный принцип. Но где в его уравнениях было место для аромата роз?

Звонок разорвал тишину.
— Леонид, сынок, это я. Как ты?
— Всё в порядке, мам. Работаю.
— Опять над своими законами вселенной? — в её голосе звучала мягкая ирония. — Фаечка, доча, тебе просто надо немножечко влюбиться!
Он вздохнул. Старый, заезженный диалог.
— Мама, я вас умоляю, в кого сейчас можно влюбиться?
Он представлял её улыбку, лукавый блеск в глазах.
— Ой, неужели таки сложно найти жертву... — пропела она.

Они поговорили ещё минуту, и после звонка тишина в кабинете стала ещё громче. «Самый важный в моей жизни человек — Я. Запасных меня у меня нет». Это была его юношеская максима, выведенная на первой странице дневника. Но сейчас она звучала не как утверждение силы, а как приговор одиночеству. Каждый человек — целая вселенная. Но его собственная вселенная вращалась вокруг пустого центра.

Он взял в руки верхнее письмо. Дата — пятнадцать лет назад. Университетские годы. Письмо от отца, с которым они давно не общались: «Лёня, полагайся на здравый смысл. Его одного часто достаточно». Леонид положил письмо обратно. Здравый смысл говорил ему, что его работа важна, что он состоялся. Но какая-то внутренняя закономерность, глубинная и неумолимая, твердила обратное.

Его действие перестало быть социальным. Оно больше не было ориентировано на взаимодействие с другими — ни прямо, ни опосредованно. Он писал для себя, для призрачного научного сообщества, для индекса цитирования. Где же та потребность, та неудовлетворённость, что должна была побуждать к цели?

Он встал и подошёл к окну. Город жил, миллионы вселенных пересекались, сталкивались, иногда — гармонировали. «Мы все разные, но при этом мы все едины… Мы можем уважать друг друга и ценить свою уникальность, чтобы жить в мире и гармонии». Кто это написал? Кажется, он сам, в давно забытом эссе. Слова казались правильными, но лишёнными души. Формализм. Фальшивость. То, что он, по заветам матери, презирал, но в чём сам погряз.

Решение пришло не как озарение, а как тихое, твёрдое осознание. «Нет более важной составляющей, чем твердая решимость». Да. Она была нужна.

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и перьевую ручку, которую не использовал со студенческих лет. Он больше не хотел печатать. Он хотел чувствовать, как чернила ложатся на бумагу, создавая те самые «кучерявые», живые буквы.

«Дорогая мама, — начал он. — Ты часто спрашивала, что я изучаю. Я изучал, что движет людьми. А сегодня понял, что забыл спросить себя — что движет мной? Ты говорила, каждый ответственен за свои чувства, и винить другого не имеем права. Я винил мир в его холодности. Но мир — это отражение. Моё отражение».

Он писал медленно, позволяя мыслям течь свободно, от абстрактной теории целерациональности к конкретному, простому желанию: навестить маму. Привезти ей те самые розы, аромат которых останется и на его руках. Возможно, даже позволить ей найти ему ту самую «жертву» для влюблённости. Потому что действие, лишённое взаимодействия, теряет смысл. Социальное действие начинается с шага навстречу другому. Даже если этот другой — самый близкий человек, заслонённый грудами умных книг.

Леонид отложил ручку. За окном сгущались сумерки, стирая границы между предметами. Время текло, материя изменялась. Но сейчас, в этом настоящем моменте, он завершал прошлое, где он был одинокой вселенной, и определял будущее, в котором, возможно, найдётся место для других звёзд и планет.

Он запечатал письмо. Это был не научный трактат, а простое человеческое слово. Первое за много лет настоящее, не абстрактное, а очень конкретное социальное действие. И в его основе лежала простая, забытая потребность — в любви. Та самая, о которой так легко теоретизировать и так сложно вспомнить, когда живёшь лишь в измерении ума, забыв про измерение сердца.