Фреска незавершенности

Архип считал себя реставратором в широком смысле слова. Он не просто возвращал к жизни потрескавшиеся фрески в старинных храмах; он пытался реставрировать смыслы. Его рабочий день начинался с тишины, пахнущей известкой и вековой пылью, и старого ноутбука, где он собирал обрывки мыслей – чужих и своих. «Содержание истины в системе определяется надёжностью и полнотой ее соответствия с совокупностью ощущений», – прочитал он как-то у какого-то полузабытого философа и кивнул. Его истина сейчас – это холод капельки клея на пальце и зыбкий лик святого, проступающий из-под копоти.

Сегодня в мастерскую должна была прийти Лика. Не просто ученица, а его давняя, тихая мука. «Влечение душ превращается в дружбу, влечение ума превращается в уважение, влечение тел превращается в страсть», – вспомнил он Конфуция. С Ликой было все сразу, и поэтому – ничего. Она была молода, талантлива и смотрела на него с обидной снисходительностью ученицы к мастеру, застрявшему в прошлом. Он чувствовал себя тем самым дилетантом, строящим ковчег, пока миром правят профессионалы, уверенно ведущие свои «Титаники» к ледяным айсбергам карьеры.

Она вошла, и воздух сместился. Не сказала «здравствуйте», сразу в бой:
– Архип Петрович, я хочу уйти с этого объекта. Мне предложили участие в проекте в Берлине. Там динамика, технологии, а тут… мы месяцами возимся с одним квадратным метром.

Старое правило, высеченное в его сознании, сработало автоматически: «Недопустимо не отвечать или отвечать резко на любой, даже неумный, бестактно заданный вопрос». Игнорирование или грубость – удар по достоинству. А ее достоинство, ее значимость для него были болезненно велики.

– Берлин, – произнес он спокойно, откладывая скальпель. – Интересно. А ты помнишь, что мы здесь реставрируем?

– Фреску Успения, шестнадцатый век, школа Дионисия. Я не забыла.
– Не только. Мы реставрируем идею неторопливости. «Человечество может вернуться к старым идеям, но круг… проходит выше по потенциалу познания». Технологии в Берлине – это не отмена нашего дела, это виток спирали. Ты вернешься к этому, но с другим инструментом. Если, конечно, захочешь.

Она промолчала, села на стремянку. Ее обида искала выхода.
– Вы по-прежнему выглядите… погруженным в себя, – сказала она, и в голосе скользнула колкость.
– Я не могу ответить вам таким же комплиментом, – парировал он, и увидел, как брови Лики поползли вверх. – Потому что вы сейчас не выглядите погруженной. Вы выглядите разбросанной. А я бы, как и вы, соврал, сказав обратное.

Она фыркнула, но уголок рта дрогнул. «Ой, Роза Моисеевна, вы такая умная женщина! – Я не умная – я опытная. Была бы умной – не была бы такой опытной». Мысль пронеслась эхом. Его опыт был шрамом. Ее будущая умность, быть может, будет им спасена.

– Вы боитесь нового, Архип Петрович, – заявила она, но уже без вызова, с диагностической холодностью.
– Никогда не бойся делать то, что ты не умеешь, – процитировал он. – Я не боюсь. Я просто знаю, что ковчег, который я строю здесь, из этих красок и знаний, – он спасет. А твой «Титаник» в Берлине может и не спасти. От самого себя.

Он подошел к стене, к самой сложной части фрески – лику ангела, наполовину утраченному. – Смотри. Здесь была пропись семнадцатого века, грубая, поверх первоначальной. Мы ее сняли. А под ней – не просто старый рисунок. Там пустота. Утрата. Наша задача – не намалевать нового ангела, а дать почувствовать форму этой утраты, сохранить память о ней. Это и есть адаптация. «Жизнь – это постоянный процесс изменений, который требует адаптации и использования новых возможностей». Невозможно вернуть точку в точку. Возвращаешься по спирали, с новым знанием о потере.

Он повернулся к ней. – Ты хочешь уйти потому, что думаешь, что здесь сказка закончилась. Что ты вышла замуж за принца-реставратора, а оказалась в конторе с лягушкой-рутиной. «Сказка – это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль – это когда наоборот». Так вот, быль в том, что царевна – это сама эта работа. А мы с тобой – иногда принцы, а иногда… те самые земноводные.

Лика рассмеялась. Искренне. Это был редкий, чистый звук в каменном мешке мастерской.
– Вы сегодня особенно невыносимы. И мудры.
– Не мудр. Опытен. Был бы мудр – не сидел бы здесь с кисточкой, глядя, как лучшая ученица уезжает в Берлин.

Наступила тишина, но уже не колкая, а звонкая, как стекло после дождя.
– Я дам ответ завтра, – сказала она, вставая.
– Отвечай на любой вопрос, – тихо сказал он ей вслед. – «Проявляй уважение к мнению других людей». Даже если это мнение – о твоем побеге.

После ее ухода он снова остался один с фреской, с ангелом в пустоте. «Каждый из нас, в зависимости от обстоятельств, может быть дикарем или святым. Хороший человек отличается от плохого – выбором». Сегодня он выбрал не быть дикарем. Он выбрал отстрочить свою боль, завернув ее в ткань уважения и иронии. Он выбрал быть служащим ее свободе, хотя сердце рвалось в тираны.

Он вздохнул и снова взял кисть. «Вот настроился с утра на положительные эмоции – и всё пошло как по маслу». Неправда. Ничего не пошло. Все было сложно, больно и неопределенно. Но, быть может, в этом и была та самая адаптация. Не искать готовых ответов на уже решенные вопросы, а жить в незавершенности, в процессе, в витке спирали, который завтра окажется выше.

Ангел на стене по-прежнему смотрел на него пустотой глазниц. И Архип начал заполнять эту пустоту не краской, а светом. Светом, который тьма не могла объять. Светом надежды, что его личный ковчег, построенный дилетантом в любви и профессионалом в терпении, все-таки куда-то плывет. И что, возможно, не в одной точке с «Титаником» Лики, но в одном океане.