Подсолнух и звёзды

Её звали Лика, и она собирала абсурд, как другие собирают марки или засушенные цветы. Её мозг был кунсткамерой, где на одной полке мирно соседствовали перефразированный Кафка, обрывки уличного сленга и афоризмы, которые она сочиняла сама, пока чистила зубы.

«Мы встречаемся уже месяц, — сказал Артем, осторожно помешивая сахар в чашке с капучино. — Но я до сих пор тебя не понимаю».

Лика улыбнулась, глядя, как пена образует на поверхности временный архипелаг. «Понимание — это роскошь ленивых, — процитировала она. — Намного честнее — заблуждаться вместе. Хочешь заблуждаться со мной?»

Они гуляли по променаду, и ветер срывал с её языка странные фразы, как осенние листья. «Смотри, — она ткнула пальцем в сторону чайки, дерущейся за корку хлеба. — Идеальная иллюстрация к «бытию-к-смерти». Только хлебная. И немного пошлая».

Артем молчал. Он пытался. Он действительно пытался идти в ногу с её мыслями, которые скакали, как кенгуру в космосе. Он дарил ей цветы, а она, понюхав розу, говорила: «Спасибо. Она пахнет так, будто кто-то впервые решил описать красный цвет, но забыл слова и использовал аромат». Он вел её в кино на романтическую комедию, а на выходе она вздыхала: «Жаль, что хаос мироздания так редко упаковывают в попкорн».

Её любовь к абсурду была не позой, а способом дыхания. Однажды, когда пошёл внезапный дождь, и они, промокшие, спрятались под навесом автобусной остановки, она не стала жаловаться. Вместо этого она задрала голову к струям воды и заявила: «Дождь — это когда небо проводит инвентаризацию своих слёз. Сейчас считают старые, накопившиеся. Видишь, как небрежно?»

Артем смотрел на её профиль, на каплю, скатившуюся с кончика носа, и чувствовал, как его разум, привыкший к прямолинейным маршрутам, сворачивает куда-то на обочину. Он хотел простого: держать за руку, смеяться над одними и теми же шутками, планировать отпуск. А Лика планировала мысленный эксперимент: «А что, если мы целовались бы не губами, а, скажем, локтями? Это было бы более честно. Локоть не умеет лгать».

Он взорвался в субботу утром, когда она, разглядывая узор из разлитого на столе варенья, сказала: «Это карта страны, которой не хватило места в реальности. Жаль, что её съедят тостом».

«Лика, хватит! — выдохнул он. — Я не могу! Не могу разговаривать с тобой, потому что ты не говоришь, ты… ты издаёшь сборники цитат! Где ты? За всеми этими словами?»

Она замолчала. Впервые за их месяц. Молчала так долго, что Артем испугался. Потом она подняла на него глаза, и в них не было ни насмешки, ни игры. Была какая-то бездонная, странная ясность.

«Я здесь, — тихо сказала она. — В промежутке между «кажется» и «наверное». В щели, куда проваливаются обычные слова. Абсурд — это не стена, Артем. Это мост. Тонкий, шаткий, над пропастью полного молчания. По нему можно пройти, только если не смотреть вниз». Она встала и взяла свою потрёпанную сумку. «Ты боишься высоты. Это не твоя вина».

Он остался сидеть за кухонным столом, глядя на карту из варенья. Она исчезала, впитываясь в дерево. Внезапно он вскочил, накинул куртку и выбежал на улицу. Он не знал, что сказать. Его словарный запас казался ему плоским, как асфальт.

Он нашёл её на пустой детской площадке. Она раскачивалась на качели, слишком больших для неё, и смотрела в хмурое небо.

Он подошёл и сел на соседние качели. Молчание висело между ними, тяжелое и настоящее. Он качнулся, скрип цепей нарушил тишину.

«Значит, так, — сказал он, с трудом вылавливая слова из пустоты. — Если дождь — это инвентаризация слёз… то эта слякоть под ногами — что? Архив?»

Лика резко остановила качели и посмотрела на него. Не сквозь него, а прямо в него. Потом уголки её губ дрогнули. Не в сторону улыбки. Скорее, в сторону чего-то безмерно удивлённого.

«Слякоть, — медленно произнесла она, — это когда архив подхватил грипп и всё перепутал».

Артем кивнул, серьёзно. «Логично. И чайка с хлебом?»

«Она не пошлая, — Лика качнулась, теперь в унисон с ним. — Она экзистенциальна. Ей важна корка. Вся вселенная — в этой корке».

«А локтями целоваться всё-таки нечестно, — выдавил он из себя, чувствуя, как краснеет. — Локоть может ударить. Губы — нет. Губы… они для декларации о капитуляции».

Качели скрипели. Двое взрослых людей молча раскачивались на холодной детской площадке.

«Знаешь, — сказала Лика, глядя перед собой, куда-то в туман, — самая абсурдная цитата, которую я знаю, это «я тебя люблю». Полный нонсенс. Никакой логики. Но без неё — тихо. Слишком тихо».

Он протянул руку и остановил её качели. Не за губы. За рукав куртки, чуть выше локтя. «Я, наверное, никогда не буду понимать твои цитаты», — честно сказал он.

Она положила свою ладонь поверх его руки. Её пальцы были холодными. «И не надо. Просто стой со мной на этом дурацком мосту. Иногда достаточно просто смотреть в одну сторону».

И они стояли так, держась за руки, среди абсурдного, нелепого, прекрасного мира, который Лика видела таким ясно, и в который Артем только-только учился входить — не через дверь понимания, а через узкую, смешную щель.