Песочный вор

Лавка «Хронограф» пряталась в самом сердце старого города, в переулке, куда даже дневной свет падал неохотно. Она не значилась на картах, а её витрины, затянутые пылью веков, отражали лишь спешащих прохожих, которые никогда не замечали своего отражения. Внутри пахло тиком дерева, ладаном и чем-то неуловимым — горьковатым запахом упущенных возможностей.

Хозяина лавки звали Кассиан. Он не был старым, но и молодым его назвать было нельзя. В его глазах, цвета потускневшего серебра, плавали тени забытых эпох. Он торговал временем. Не в метафорическом смысле. В самом прямом.

На полках стояли не часы, а их квинтэссенция: карманные хронометры, чьи тиканье было голосом конкретного дня из прошлого; песочные часы, где в верхней колбе застыл смех ребёнка, а в нижней — тишина последнего вздоха; сложные механизмы, в которых вместо шестерёнок вращались сгустки сожалений и моменты чистой радости. Кассиан был посредником. Он находил тех, кто отчаянно хотел забыть какой-то отрезок жизни (горе, позор, скуку), и аккуратно извлекал это время, превращая в изящный безделушку. А потом находил покупателей — ностальгирующих стариков, алчных коллекционеров, влюблённых, желавших продлить миг.

Он сам когда-то стал первым клиентом. Слишком долгая жизнь, слишком много потерь. Он «сдал» в лавку двадцать лет тоски и получил взамен вечную (на вид) молодость и этот бизнес. Но плата была скрытой: он перестал чувствовать течение времени в себе. Его сердце билось ровно, сны не приходили, а чай в его кружке остывал лишь тогда, когда он об этом забывал.

Всё изменилось, когда в лавку вошла Элис.

Она влетела, как порыв свежего ветра, сбивая пыль с порога. В её волосах запутался осенний лист, а глаза были широко открыты от изумления, а не от страха.

— Мне сказали, вы покупаете время, — выпалила она, задыхаясь. Не дожидаясь ответа, продолжила: — Мне нужно продать год. Ровно год. Самый последний.

Кассиан, привыкший к слезам, мольбам и скупеющимся старикам, опешил.
— Самый последний? Вы хотите забыть вчерашний день?
— Нет. Я хочу продать год из будущего. Следующий. От сегодня и ровно через год.

Это было безумием. Так не работало. Время — не кредит, его нельзя взять взаймы у самого себя. Но когда он взглянул на неё пристальнее, он увидел. Увидел то, что скрывалось за её решимостью: лёгкую, почти невидимую нить, тянущуюся от её виска в никуда. Нить обречённости. Болезнь. Редкая, неизлечимая. У врачей она называлась «синдромом распада хрононитей». Проще говоря, её личное время разматывалось и рвалось. Ей оставался год. От силы.

— Вы не понимаете, — холодно сказал Кассиан. — Я не даю в долг. Я принимаю то, что уже было.
— Но оно БУДЕТ! — её голос дрогнул. — Оно будет ужасным. Год страха, слабости, боли. Год, когда я буду не жить, а ждать конца. Я не хочу этого. Я хочу прожить этот год СЕЙЧАС. Я продам вам этот пустой, больной год, а вы дадите мне… день. Один ваш день. Настоящий. Полный.

Он хотел отказать. Выгнать её. Но в её взгляде была не мольба, а вызов. Она предлагала сделку, которая нарушала все его правила. Продать несвершившееся время… это было как торговать призраками. И всё же он, впервые за столетия, почувствовал щемящий интерес. Что стоит год будущих страданий? И что стоит один его день, бесконечный и пустой?

— Хорошо, — услышал он свой голос. — Но не день. Неделю. Я дам тебе семь моих дней. А ты… ты останешься здесь. Я должен видеть, как «заряжается» товар.

Он создал для неё комнату — не в лавке, а в её «межвременье», в пространстве между секундами. Там не было ничего, кроме кресла, окна, показывающего мир в странных, растянутых красках, и песочных часов, отсчитывающих её оставшиеся дни.

Элис не сдавалась. Она принесла в это безвременье жизнь. Заставила его показать ей, как устроены его «хранилища». Спрашивала о каждой вещице на полке, вытягивая истории. Она смеялась — звонко, заразительно, и этот смех странно отзывался в тикающих механизмах. Она плакала, глядя на каплю счастья, застывшую в стеклянном шаре, и её слёзы казались теплее, чем вся скопившаяся здесь вечность.

Кассиан наблюдал. Сначала из вежливости, потом со странным трепетом. Он видел, как нить её жизни истончается, но яркость её существования лишь росла. Она проживала каждый его подаренный день с такой интенсивностью, что ему становилось стыдно за свои пустые века. Она пекла ему печенье в несуществующей духовке (оно получалось странным, пахнущим корицей и надеждой), заставляла его описывать запах дождя, которого он не чувствовал сто лет, и танцевала с ним под тихий звон хрустальных бокалов-хронометров.

И он начал меняться. По утрам он стал чувствовать легкую сонливость. На его запястье, там, где когда-то были часы, появился едва заметный шрам-циферблат. Его сердце, однажды, когда она нечаянно коснулась его руки, пропустило удар.

Он понял, что совершил роковую ошибку. Он не купил её год страданий. Он купил её последний год жизни. И тот, в свою очередь, выкупал у него его вечную, бесчувственную пустоту, день за днём. Она не забирала его время. Она возвращала ему его.

Настал день, когда песок в её часах почти перетек. Она сидела в кресле, прозрачная, как дымка, но улыбка её была самой настоящей.

— Спасибо за неделю, — прошептала она. — Она была больше, чем целая жизнь.

Кассиан посмотрел на полку, где должен был материализоваться её «год страданий». Там лежал не мрачный артефакт, а маленькая, тёплая сфера, внутри которой переливался свет — свет её смеха, её упрямства, её печенья с корицей. Это был не год боли. Это был год любви, который она подарила ему, даже не зная об этом.

— Нет, — сказал он, и голос его впервые за века дрогнул от неподдельной эмоции. — Это не конец сделки.

Он подошёл к своему самому большому сокровищу — огромным напольным часам «Вечность», в которых хранилось то самое время, что он вынул у себя самого два века назад. Двадцать лет тоски и утрат. Он всегда считал их бесполезным грузом, ядром на цепи.

Он открыл стеклянную дверцу и, не дав себе передумать, разбил хрустальную колбу внутри. В лавке прозвучал звук, похожий на вздох вселенной. Волна времени — его собственного, старого, пропитанного болью, но и живой — хлынула на него и на Элис.

Он упал на колени, ощущая, как годы обрушиваются на него: память о потерянной любви, горечь ошибок, тяжесть прожитых дней. Он снова стал смертным. Он почувствовал, как мгновенно поседели его виски, и в костях заныла старая усталость.

Но когда он поднял голову, он увидел Элис.

Цвет вернулся к её щекам. Нить у её виска не исчезла, но переплелась с другой, новой, прочной и яркой. Песок в её часах остановился, а затем медленно, зернышко к зернышку, начал перетекать обратно.

— Что ты сделал? — прошептала она, касаясь своего лица.
— Я вернул тебе твой год, — хрипло сказал Кассиан, чувствуя вес каждого своего нового-старого года. — И добавил к нему кое-что от себя. Долги, которые должен был оплатить.

Он не подарил ей вечность. Он подарил ей шанс. Шанс прожить тот самый год, но уже иначе. Без страха. А себе — шанс проживать каждый оставшийся день, чувствуя его вкус, боль и радость.

Лавка «Хронограф» исчезла из переулка на следующий день. Говорят, в том переулке теперь иногда слышен смех и тиканье невидимых часов. А двое людей — мужчина с глазами цвета старого серебра и молодая женщина с осенним листом в волосах — путешествуют по миру. У них нет магии, только песочные часы, где песок течёт сверху вниз, как и положено. Но иногда, держась за руки, они могут остановить мгновение. Не магией. А просто потому, что знают — именно в этом мгновении и прячется вечность.