Просто быть

Он лег на землю, устремив взгляд в звёзды, и впервые за всю свою существование просто позволил себе дышать. Без цели. Без сопротивления. Без имени. Просто — быть. И этого было больше, чем всё.

Земля под спиной ещё хранила дневное тепло, каждый камешек отпечатывался на коже, не причиняя боли, а лишь напоминая: вот он, контакт. Трава шептала что-то на языке, забытом ещё до возникновения слов. А над ним раскинулось то, перед чем бессильно время — звёздное полотно, где свет от давно угасших солнц всё ещё странствовал в темноте, чтобы упасть в его зрачки.

Он не знал, сколько времени провёл так. Часы рассыпались, как песок между пальцами. Он был каменной глыбой на берегу вечности, и волны моментов омывали его, не сдвигая ни на йоту. Дыхание вошло в ритм с шелестом листьев, сердцебиение замедлилось до темпа роста корней глубоко под землёй.

Вдруг он осознал — нет, не умом, а каждой клеткой — что исчезла тяжесть. Не физическая, а та, что годами копилась внутри: груз имён, которые ему давали; обязанностей, которые он принимал; ожиданий, которые висли на нём, как мокрые плащи. Он был больше не "сын", не "воин", не "странник". Он был дыханием. Быльём под коленями. Звёздным светом, наконец достигшим планеты.

Мысли приходили и уходили, как облака. Он не цеплялся за них. Вспомнилось, как в детстве он следил за муравьём, несущим соломинку втрое больше себя. Тогда он восхищался целеустремлённостью. Теперь же понимал: и муравей, и он сам, и сама земля — просто были. Соломинка не была целью. Достижение гнезда не было целью. Целью было движение, а сутью — существование в этом движении.

Он закрыл глаза. Тьма под веками была не пустотой, а полнотой. В ней звёзды не исчезли — они стали звуком. Далекий лай лисы слился с мерцанием Сириуса. Ветер, качавший верхушки сосен, был тем же ритмом, что пульсировал в его венах.

И в этой точке абсолютной тишины, где даже "я" растворилось, он услышал. Нет, не ушами. Бытием.

Земля пела. Тихую, непрерывную песню. Не о чём-то, а просто потому, что она — есть. Камень пел свою твёрдую, многовековую ноту. Ручей — свою быструю и переливчатую. Даже комета, проносившаяся где-то в вышине, неся ледяную смерть и семена жизни, пела свою стремительную, одинокую мелодию.

Он был этой песней.

В нём не осталось страха. Смерть была лишь изменением тональности, переходом в другой куплет. Рождение — началом нового звука. Боль и радость — лишь контрапунктом, обогащающим гармонию.

Он открыл глаза. Звёзды казались ближе, будто протяни руку — и зачерпнёшь горсть алмазной пыли. Но он не протянул. Желание обладать исчезло. Он был не отделён от них. Он был пространством, в котором они горят.

На востоке посветлело. Контуры сосен проступили из тьмы, как проявляющаяся фотография. Звёзды поблёкли, но их песня не смолкла — она лишь сменила инструмент на шепот утреннего ветра, на первый щебет проснувшихся птиц.

Он поднялся. Тело было лёгким, будто сделанным из воздуха и света. Он не был просветлённым мудрецом. Не был ничем. И этим всем являлся.

Он пошёл, не зная куда. Шаг отпечатывался на земле, и земля принимала его, как своё продолжение. Он видел паутину, сверкающую росой, и был ею. Видел старого ворона на ветке и был им. Дышал, и воздух становился частью его, а он — частью мира.

Он понял, что природа бытия — не в поиске смысла. Не в борьбе или достижении. Она — в снятии слоёв. Имён. Ролей. Страхов. Пока не останется только простота. Просто видеть. Просто дышать. Просто быть частью этого бесконечного, поющего целого.

И этого — просто быть — было больше, чем все смыслы, все победы, вся накопленная мудрость мира. Потому что это и был мир. Вдыхающий и выдыхающий. Вечный. И он, без имени, был в этом дыхании. Навсегда.