Дерево, которое помнило всё

Жило-было в самом сердце Хрустального Леса одно необычное дерево. Его ветви были сплетены из серебристого дерева, а вместо листьев на нём росли драгоценные воспоминания: тут – сияющая сапфировая капля первого успеха, там – тёплый янтарный смех друга, выше – изумрудный миг тихого понимания. Дерево звалось Мнемосин, и его корни уходили глубоко в почву времени.

Но была у Мнемосина тайная печаль. В его самой сердцевине зияла пустота – чёрная, безмолвная ветвь, на которой ничего не росло. Это было место, где должно было висеть одно особенное воспоминание. Тот день, когда бушующий ветер сломал соседний молодой кедр – кедр, который Мнемосин обещал защитить тенью. Вместо драгоценного камня там висел лишь горький, острый шип стыда. И каждый раз, когда внутренний ветер качал ветви, шип вонзался в самую душу дерева, шепча: «Ты не сберёг. Ты не достоин сиять».

Мнемосин пытался заполнить пустоту. Он выращивал на той ветке самые яркие, искусственные кристаллы – аметисты показного веселья, хрусталь натянутых утех. Но они меркли и осыпались за ночь. Он заставлял птиц петь там самые громкие песни, чтобы заглушить тишину. Но пение стихало, и пустота звучала ещё громче. Чем больше он боролся, тем больше сил у него отнимал чёрный шип, а остальные воспоминания начинали тускнеть от neglect.

Отчаявшись, Мнемосин призвал мудрую сову Афину, чьи глаза видели суть вещей.
«Что мне делать с этой пустотой?» – прошелестел он листьями-сапфирами.
«Ты должен её принять», – сказала сова.
«Принять? Но это значит смириться с провалом!» – возмутился Мнемосин.
«Нет, – мягко промолвила Афина. – Это значит перестать вырывать шип с силой. Признать, что он есть. И начать поливать это место не надеждой на чудо, а простым вниманием».

И улетела.

Мнемосин остался в недоумении. Поливать пустоту? Каким вниманием? Но делать больше было нечего. И тогда он начал своё простое, бессмысленное действие. Каждое утро, с первой росой, он направлял одну-единственную каплю влаги не на свои сияющие ветви, а на то самое место, где висел шип. Не чтобы вырастить что-то. А просто потому, что это место тоже было частью него. Капля скатывалась по чёрному шипу и падала в никуда. Это был странный, тихий разговор с собственной болью. «Вот. Я вижу тебя. Я признаю, что ты здесь».

Шли дни. Недели. Мнемосин проживал через это крошечное действие своё сопротивление. Свою гордыню, требовавшую лишь совершенства. Свою иллюзию, что он может быть Деревом Только из Светлых Воспоминаний. Поливая пустоту, он по капле отпускал напряжение борьбы. Он больше не пытался вырвать шип. Он просто позволял ему быть, омывая его чистым, прохладным вниманием.

И однажды утром, отправив свою ежедневную каплю, Мнемосин увидел нечто странное. На острие шипа, куда падала влага, дрожала не капля воды, а капля света. Крошечная, но невероятно яркая. А на следующее утро он увидел, что от самого основания чёрной ветки, из самой сердцевины его существа, потянулся тончайший, почти невидимый росток. Он был хрупким, как паутина, но упрямым.

Мнемосин, затаив дыхание (а деревья умеют это делать), продолжил свой простой ритуал. Он поливал уже не пустоту, а этот робкий росток принятия. И росток стал расти. Он не был похож ни на один драгоценный камень в кроне. Он был живым, мягким и зелёным. Он обвил чёрный шип, не скрывая его, но смягчая его острые края. И на его конце набухла почка.

Когда пришло время, почка раскрылась. Это был цветок, какого Хрустальный Лес ещё не видывал. Его лепестки были полупрозрачными, словно из лунного камня, и в их глубине мерцали, переливаясь, все цвета утраченных когда-то кристаллов – и тёплый янтарь, и холодный сапфир, и зелёный изумруд. Но главное – в самом центре цвёл маленький, живой огонёк, похожий на ту первую каплю света. Это был цветок Прощения – но не тому, кого не уберёг (жизнь, увы, не всегда подвластна даже великанам), а себе самому. Цветок целостности.

Теперь, когда ветер качал ветви Мнемосина, не только драгоценные камни пели свою звонкую песнь. Чёрная ветвь, обвитая живой зеленью, издавала глубокий, бархатистый звук, похожий на виолончель. Он не заглушал другие звуки, а придавал мелодии глубину и истинность.

Мудрая сова Афина, пролетая мимо, улыбнулась своими большими глазами.
«Видишь, – сказала она, – самое плодородное семя – это принятие. Ты не боролся с пустотой. Ты сел рядом с ней. И начал поливать её тихим, неторопливым разговором. Капля за каплей. И даже самая бесплодная почва сердца, если перестать её затаптывать в погоне за идеальным воспоминанием, рождает свою, уникальную, дивную жизнь – жизнь, которая включает в себя и свет, и тень. И в этом – твоя настоящая, неподдельная красота».

И Мнемосин, древнее дерево, впервые за долгие-долгие годы почувствовал себя по-настоящему целым. Потому что его корона сияла не вопреки чёрной ветви, а вместе с ней.