***

Вы спросили:
«Давайте представим меня кто повашему я
Нравищийся вам человек»

Не знаю, нужны ли мои слова адресату сегодня, но написать, ответить и сказать, что скажется, я всё же решилась, даже если мои слова не дотянутся к вам.

Для меня нравящийся человек — это тот, кого можно видеть и знать; тот, кто, например, приходит домой уставший и с порога, раздеваясь, идёт в душ, оставляя за собой по пути одежду; кто спит на боку, на спине и бормочет во сне, а просыпается в 4:30 или 10:00; за обедом выпивает сначала из чашки бульон, а потом ест салат, а утром — только кофе и молоко; уходя, закрывая дверь, говорит: «Вернусь» или «Не ждите, буду поздно»; а если он занят и его окликнуть, то он либо не услышит, либо ответит, не поворачивая головы.

Человек существует, он есть — если на него в этот момент смотрят принимающим взглядом те, кто сейчас рядом. Нравиться может тот, на кого смотришь: как он скрещивает руки, кладёт книгу, вилку на стол, стоит, опираясь о стену, шагает размашисто, говорит тихо или напористо, слушает музыку, поёт, орёт и ругается, в конце концов, — а ты смотришь на него и думаешь: «Дорогой ты мой человек».

Мы с вами в другой плоскости — она и глубже, и больше понятия «нравится».

Но она ограничена отсутствием вербальности, из-за чего глубина может затянуть каждого на своё дно в случае непонимания, потому что слова запаздывают, слова — не нутро, слова порой беспомощны, порой слова — всего лишь история.

Не чувство, не тепло руки или взгляда: слова могут обмануть, сами того не желая, по неосторожности, по недоразумению. А если говорить через плотность метафор — мы иначе говорить не умеем, ни я, ни вы, — то недоразумений не избежать.

Я знаю о вас много и ничего от физического мира — я не слышала ваш смех.

И вы знаете обо мне больше всех и ничего из физического мира. И да, я смеюсь громко, раскатисто и заливисто, и очень часто, но это, наверное, и так понятно.

Я смотрю на вас, вижу вас в ваших стихах — ровно так и столько, сколько вы позволяете. Но я никогда не видела, как вы читаете книгу, как смотрите на снег в окно, не видела, как вы улыбаетесь. Поэтому не могу сказать: «Нравитесь».

Ваше присутствие в моей жизни больше — оно экзистенциальное. Я знаю вас и слышу вас через смыслы, которые несут ваши слова в ваших стихах. В ваших стихах я живая; мы смотрим через них друг на друга и утверждаем этими взглядами не бытность, а бытие, не чувства, а чувствования, и подтверждаем не существование, а сущность друг друга. Вы пишете стихи, я их читаю, смотрю на вас и думаю: «Дорогой вы мой, Автор».

И того, кого сейчас вижу в ваших стихах, хочу обнять по-человечески и держать за руку как можно дольше. Но для вас это недопустимо. Но тогда хотя бы посидела рядом. Нет? Тоже невозможно? Тогда, как в «17 мгновениях весны», — смотрела бы на вас долгим-долгим взглядом через три столика в кафе. Улыбнитесь же. Я вам улыбаюсь сейчас.

Не всегда понимаю шифр в ваших стихах — у меня нет универсального ключа. Или понимаю по-своему. Как сегодня, например: возможно, ошиблась — но не прочла «уйди, я от тебя устал», а прочла: «Я устал». Мир несовершенен, и мы такие же, как мир.

Не хочу топить ваш сложный мир своим морем. Я не хочу захватывать ваше одиночество — у меня есть своё. Микробы в капле — хорошо, пусть микробы — для меня это тоже форма жизни.

Пыль вытряхивать, трещинки светились в карманах — хорошо. В моём кармане всегда солнце. А пыль в лучах солнца всегда золотая. Безусловно, для вас пыльная и серая — не спорю, но с моим солнцем в кармане я её вижу золотой — как вам тут со мной поспорить?

Ваше разочарование, неудовольствие мной — вижу. Попытаюсь рассказать о том, как я вижу вас, и о том, что я хотела бы, чтобы вы продолжали видеть меня. А вас прошу прочесть.

Чтобы ответить на ваш вопрос и представить вас, два дня читала ваши стихи — все, которые у меня есть, большинство из последних. Удалив из чтения себя. Читала так, как вы их написали.

По прочтению поняла: вы — поэт, который думает цветом: чуть-чуть белого и чуть-чуть чёрного — как основа, и одна точка неназванного красного — снегирь, или чуть неназванного жёлтого, блинчатого настроения. Вы думаете объёмом и формой. Ваши стихи — как полигональная кладка: между словами не то чтобы лезвие — нет места воздуху. Они ощутимы, к ним можно прикоснуться, постоять рядом, зайти, посидеть и даже лечь в них уснуть. Они — как выстроенные инсталляции, и даже в самом коротком есть осязаемый мир.

Вы как скульптор — высекаете или вылепливаете стихи, или как архитектор выстраиваете; иногда — как ребёнок, из газет вырезающий буквы, клеящий их на все формы, что находятся рядом: кубы, прямоугольники, шары — и их можно взять в руки, повернуть, посмотреть.

Если читать ваши стихи много, за один раз, лентою в ворде, то возникает чувство, что стихи ваши — гирлянда: все между собой связаны. Трогаешь взглядом один, а второй уже мерцает, светится.

Вы, дорогой мой Автор, не писатель стихов — вы их скульптор, конструктор, архитектор.

Только одного я не могу понять: почему вы их прячете? Я в перепрятушках, известно, почему. Мне всегда отказывали в праве быть вообще и собой в частности, я привыкла перепрятывать себя от всех, чтобы сохраниться. А вы — почему? Может, потому что вы знаете: всё вечно и ничего не вечно, поэтому вы разбираете материю до атомов и всё пересобираете в невечное, но всё вечно. Остаётся только путь — поиска истинной природы вещей, а на пути — то, что пройдено, то остаётся позади, и вы продолжаете идти в поиске честности материи, до вам известной чистоты? Не знаю. Совершенно не знаю. Только у вас есть ответ.

Думаю, вы старше меня совсем немного — может, на год, но не больше трёх лет. Мы должны были попасть в один временной промежуток распада вокруг нас — в период становления своего, период распада, который отразился в нашем мировоззрении. Мой год — тысяча девятьсот семьдесят третий. Могу ошибаться, конечно, и вам семьдесят, но это для меня ничего не меняет, или сорок, тогда я удивлюсь… Мне думается, что мир мы видим примерно с одного ракурса, только говорим по-разному.

Я могу только попытаться увидеть за словами ваш силуэт.

Читая, вижу: где боль, где красиво, где боль. Моя любовь к вам — это любовь с первого прочтения: «Ой, а что это тут у вас — Литература?» Ничего другого в моей жизни не было, чтобы я решилась выглянуть из тени, но ведь это не проблема Автора. Какие я могла иметь вопросы к «страница автора закрыта»? Я лишь писала, сублимируя: «Он бросает меня каждый каждый день; вчера был день, за ним случилась ночь, ждала тебя; за тишиной стена белого шквала; оставляя смотреть в холодные окна; что ты можешь сказать, когда моя голова думает о всеоблачной ванили и сбежавшем молоке ненаписанных белостраничных книг твоих, новых; хотела закричать  - скучаю, скучаю по тебе...».

Старалась не тревожить, как могла старалась, ведь не ваша проблема, что ваши слова — единственное честное, сильное, правильное, что мне известно, и в них я живая, настоящая, какую не знает никто, и часто даже я не осознаю.

А правды — её нет. Неправда есть, а правды нет. Правд — их много, а когда много, то ни одна ни в счёт. Можно только быть, стараться быть честным.

Это неправда, когда говорят, что кошки уходят из дома умирать: они ползут из последнего к тому, кому доверят, туда, где было безопасно и защита. Это неправда, что даётся ровно столько, сколько можно вынести: мне так много давалось — полные руки — и сама я — вместилище отголосков, сплетений, слияний, добра и зла, что хоть саму уже выноси.

Я родилась для того, чтобы чувствовать мир. А что есть в мире, кроме боли? Меня так с рождения воспитывали — чувствовать боль. В детстве у мира для меня был только снег: белого снега и искрящегося солнца, мастичного снега и чернющего неба, а за небом — снега, снега и солнца, и белого, и чёрного, снега, снега, снега — до краёв у мира было для меня, и вечные минус сорок.

Конечно, была ещё тёплая библиотека, а в ней на полках — в брикеты упакованные счастье и слёзы, радость и горе, жизни, смерти, боли, и я — девочка-тень между стеллажами, сказкою Гофмана, в которую никто никогда не верил, и прятались от меня, как от чудищ баллад Жуковского. Все думают: они выдумщики, а для меня они — хроникеры, документалисты.

Иногда для меня у мира находились вкрапления: зелёного движения, синего волнения и красных тюльпанов, роз, маков в снегах, снегах, снегах — белых и чёрных.

Мне рассказывали, что лет до пяти, если нужно было идти по траве, то меня несли на руках: я не могла на неё наступить — она же живая, а я в голос рыдала, пока меня несли, потому что они на неё наступают.

А как цветут сады, я увидела в двадцать семь: они вдруг зацвели за одну ночь; вышла из дома — и остановилась, не могла идти дальше; хозяйка сада меня заметила и насторожилась, решила, что я недоброе задумала, начала обо мне расспрашивать у соседей, и, когда добралась до моей тётушки, и та ей рассказала причину, вечером я вернулась домой — а на кухне меня ждал сад: огромные ветви в цветах в ведре на обеденном столе, и опавшие лепестки повсюду. И молчаливая, слегка сердитая из-за этого бардака, тётушка.

И чувствовать боль мне повезло, ведь Красоты в чистом виде — её нет, ведь она вся из боли, поэтому там, где я — там одна красота, всё так… Красиво.

Ева во мне уже чуть дышала; вы только тронули своим «скажите честность» — и она посыпалась от всего, что даже себе не договаривала. Теперь мне страшно убивать Еву одной и ждать, пока она повзрослеет, но она такая живучая — избавиться от неё — миссия невыполнима, а требовать от меня честности — так я и так никогда не лгу, это ниже моего достоинства: могу недоговаривать, невыговаривать, непроговаривать, незаговаривать, но не лгу. Я выжила в лживом аду, поэтому не лгу; не хочу туда, обратно. Теперь вы знаете моё «честность» и кто я.

Не знаю, как вы меня увидите, дорогой мой Автор, но знаю — вы увидите, но картина будет ваша, а не то, что я написала.

Видя ваши вопросы, мне надо было назвать, обозначить себя; я решила, что за тринадцать лет на один раз у меня есть право на много слов, чтобы не было недоразумений, потому что недоразумения возникают из непонимания первопричин, и если случилось недоразумение, то это не трудности с головой — это трудности перевода — из одной головы в другую.

Честность — это, конечно, хорошо, но запредельная честность — это откровенность. Честность позволяет оставаться человеком, а откровенность — снимание кожи. А без кожи женщины теряют свою привлекательность, и их перестают любить.

Из ваших стихов я знаю, что вы — наблюдатель за механикой процесса, вы свидетельствуете сущность, существование, суть материала. В моём случае материал разобрался сам, и я не требую от вас свидетельств моей пересборки. Я так давно с собой научилась уживаться, что не пропаду, пересоберусь.

И, пожалуйста, не берите за меня на себя лишнюю ответственность. Если кошку не усыплять, она сама выживет.

Наговорила столько слов, что можно ещё раз на три года, — тогда я ушла, потому что закончились мои слова, а после было невыносимо: «страница автора закрыта», вообще не могла попасть на открытую — было невыносимо.

И да — так много слов — это много, и, возможно, мои слова уже состарились к этому моменту, к этому — вот именно к этому моменту. Но я решила, что вам, после вашего «честность», нужно всё же дать точки на плоскости, из которых вы сможете выстроить свою модель — той, кто любит вашу светлую голову, Автор, со всеми её тёмными мыслями, столько лет.

И когда я что-то пишу для вас, я хочу поделиться, так как у меня всего много и даже в избытке — и я не хочу пугать своими избытками, но не знаю, как это сделать.

Мои стихи — это цветные картинки детской раскраски с размывами красок от капель воды, случайно упавших с кисти.

А мне достаточно прочесть несколько ваших стихов в день, чтобы мой акварельный мир, приходящий в движение от каждой капли, стал стабильнее и прочнее от прикосновения к полигональной кладке. Подумала, что я всё же не прячусь в ваших стихах, я в них живу — когда удаётся зайти.

Всему, что я сказала, не требуется ответ — это как сноска в книге, это примечание к форме нашего сосуществования. Все эти годы я признавала ваше право на дистанцирование и старалась как можно реже нарушать ваши границы своими нелепыми восторгами. Так будет и впредь, дорогой мой Автор.

Но если у вас будут слова для меня — вы же знаете — я всегда буду слушать.

Всегда могу чему-то удивиться, что-то мне может понравиться — это впечатления.

А ваши стихи — это попадание в меня: одновременно и восторг удивления от узнавания в зеркале, и страх. Страх потери.

Догадываюсь, что могу быть слишком и, вероятно, гипер в выражении своей эмоциональности, возможно, это отталкивает и причиняет дискомфорт. Простите мне моё и прошу делать мне в таких проявлениях снисхождение из понимания и, возможно, принятия моего природного естества.

Помню ваше — «все эти глаза… руки, трогающие…» — единство противоположностей из жизни художников: желание быть увиденным/принятым и ещё более сильное желание, чтобы никто не смотрел/не видел личное/интимное автора. Из жизни писателей — желание быть услышанным/принятым и ещё более сильное желание не быть прочитанным насквозь.

Не хочу читать вас насквозь, поэтому читаю как получится и говорю, что в голову взбредёт, а вы бываете сердиты на меня, что не поняла. А на самом деле это хорошо, что не поняла. Но приняла же — читатель доволен, творец свободен.

И да, всё правильно — здесь я уже смеюсь и пишу и улыбаюсь. Если я тут всё про вас навыдумывала, то не сердитесь на меня, позвольте мне моё — я тоже в душе художник (могу рисовать пальцами на стекле душевой кабины) — и я так вижу.

Не знаю, к лучшему ли будет моё пространное письмо, прочтёте ли вы его вообще. Но мы с вами оба — сложно устроенные люди. И я не хочу вас потерять из-за того, что могу показаться вам сложнее, чем есть.

Я слишком давно люблю вашу светлую голову, Автор. И это не проходит.

P.S. Недавно у меня был тяжёлый рабочий день, массированный налёт дронов. Слышу, что они кружат над соседними кварталами, и продолжаю работать, хотя посетителей в такие дни нет, но одна семья всё же приехала — если так можно сказать, семья: девочка лет трёх, парень лет шестнадцати и две молодые женщины — мать мальчика (первая жена) и мать девочки (вторая жена) погибшего мужчины — водителя грузовика (дрон в грузовик). Две сироты, две вдовы. Мальчишка был простывшим и уснул свернувшись на стульях в коридоре. Девочку пытались занять рисованием, пока женщины оформляли документы в соседнем кабинете по потере кормильца. А мне их видно было через стекло офиса. Тяжело было смотреть на них. Дроны кружили, скрежетали, автоматчики стояли по периметру пытались их сбить, автоматные очереди, сирена, громкоговоритель не переставая предупреждал — не выходить на улицу, уйти всем в укрытие. Но никто не хотел идти в укрытие — поднадоело бегать, да и по звуку слышно было — не к нам. Но все на стороже, прислушивались. Понимала, что они не выйдут сейчас с детьми на улицу и они с нами надолго. Я смотрела на них через стекло… И решила открыть вашу страницу. А там было ваше новое:

Мир стал тише

Будто музыка мира  должна быть негромкой
Тише Тишина еще тише тишина


Прочла много раз: Тише Тишина еще тише тишина Мир стал тише. И моя спина выпрямилась, кисти рук сложились на столе, и я даже дышать стала тише, замерла с полуприкрытыми глазами: Мир стал тише. Тишина. Во мне звучала ваша тишина. Ваша тишина закрыла меня. И я так долго просидела, слушая тишину.







































не сердитесь.