Сгорая в небесах Глава 14 Победа?

Анрай встретил их не городом, а его тенью. Они спрыгнули с подножки на ходу, в кромешной тьме, и упали в промёрзшую канаву. Макс приземлился на спину, и стреляющая боль пронзила не только рёбра, но и правую руку — ту самую, на запястьье которой, под слоем грязного бинта, скрывались пять чётких, все ещё воспалённых отпечатков пальцев. Память о прикосновении, которое чуть не стало последним. Он сдержал стон, встал и помог подняться Рие.

Они шли лесом, и каждое неловкое движение, каждый толчок рюкзака отзывался тупым, навязчивым пульсированием в руке. Он прятал её в карман, старался не использовать, но боль была постоянным спутником, тихим напоминанием о хрупкости всего, что у них теперь было.

Метеостанция оказалась ещё более заброшенной, чем он помнил. Рия, войдя внутрь, села на пол, прислонившись к стене, и уставилась в пространство. Макс начал обустраивать быт одной левой рукой. Правая висела как плеть, мешая заколачивать фанеру, таскать дрова. Он стиснул зубы, проделывая всё медленнее, с остановками, когда боль становилась нестерпимой. Он чувствовал на себе её взгляд.

Однажды, когда он снова неуклюже ронял полено, пытаясь взять его больной рукой, она вдруг встала и молча подошла. Не помогая, а просто взяв его запястье — аккуратно, выше ожога. Её пальцы были холодными.

— Покажи, — приказала она без эмоций.

Он, не сопротивляясь, размотал грязный бинт. Под ним кожа была ужасной: багровые, слившиеся волдыри, очертания её пальцев, словно выжженные кислотой. Рия смотрела на свою работу несколько секунд. Её лицо оставалось каменным, но губы побелели. Потом она развернулась, порылась в его рюкзаке, нашла почти пустую банку цинковой мази и чистый (относительно) носовой платок.

— Сиди, — сказала она.

Он сел на ящик. Она опустилась перед ним на колени, и в тусклом свете фонарика принялась наносить мазь. Её прикосновения были не просто осторожными — они были призрачными. Казалось, она боится, что даже через слой мази её пальцы снова причинят боль. Она делала это с сосредоточенностью хирурга, выводящего сложнейший шов. Он сидел, не двигаясь, глядя на её склонённую голову, на короткие, неровные пряди волос, и боль в руке вдруг отступила на второй план, сменившись другой, глубокой и щемящей болью в груди.

— Я не хотела, — прошептала она, не поднимая головы, как будто говорила не ему, а своей собственной руке.
— Я знаю, — тихо ответил он.
— Это навсегда, — констатировала она, закончив перевязку и завязывая узел своими неумелыми, дрожащими пальцами.
— Не всё, что остаётся навсегда, — плохо, — сказал Макс. — Это напоминание. О том, что ты жива. И я жив. И мы здесь.

Она посмотрела на него тогда. В её глазах не было слёз. Была бездонная усталость. Но в глубине, возможно, теплилась крошечная искра благодарности за то, что он не отшатнулся, не испугался этого шрама — этого вещественного доказательства её чудовищности.

С тех пор уход за его ожогом стал их странным, молчаливым ритуалом. Каждое утро она меняла повязку, каждый вечер наносила мазь. Это был её способ искупления и его способ дать ей это искупление. Его рука медленно заживала. Волдыри схлынули, осталась тёмно-багровая, сморщенная кожа, на которой навсегда отпечатались контуры её пальцев. Шрам. Мост между ними, построенный из боли.

Их жизнь в избушке вращалась вокруг этого шрама. Макс учился делать всё левой рукой. Рия, наблюдая, начала брать на себя то, что требовало двух рук — держать доску, пока он прибивает, нести ведро воды. Она по-прежнему говорила мало, но её молчание стало другим. Не пустым, а внимательным. Она следила за его движениями, предугадывая, когда ему понадобится помощь. Она научилась разжигать огонь, но первый раз, когда пламя вспыхнуло, она инстинктивно отпрянула и посмотрела на его руку — как будто проверяя, не отозвалась ли её внутренняя искра на внешнюю. Но всё было спокойно. Только шрам на его запястье слабо заныл, будто от смены температуры.

По вечерам, сидя у печки, он иногда непроизвольно потирал это место. Это вошло в привычку. Рия замечала. Сначала просто смотрела. Потом однажды спросила:
— Чешется?
— Немного. Заживает.
— Покажи.

И он показывал. Она снова осматривала шрам, как карту неизвестной территории, иногда проводя подушечкой пальца рядом, по здоровой коже, сравнивая температуру. Её прикосновения перестали быть призрачными. Они стали уверенными. Тактильным исследованием границ их нового мира, где она больше не была угрозой.

Шрам стал их общей тайной, их общим языком. Когда в лесу хрустел снег под чужими ногами и страх сковывал их, Макс бессознательно хватался правой рукой за левое предплечье, пальцы ложась точно на неровную кожу ожога. Это успокаивало. Это напоминало: худшее, что могло произойти между ними, уже произошло. И они это пережили. Всё, что было снаружи, не могло быть страшнее.

Однажды ночью его разбудил её прерывистый, беззвучный плач. Она сидела на своей койке, обхватив себя руками, трясясь. Он подошёл, сел рядом, не касаясь.
—Белая комната, — выдавила она. — Мне снилось… они снова подключили датчики. А ты… твоя рука была на стекле. И я видела шрам. Но не могла до тебя дотронуться.
Он медленно,давая ей время отпрянуть, положил свою правую руку — руку со шрамом — поверх её сжатых кулаков. Не чтобы разжать. Просто чтобы покрыть.
— Я здесь, — сказал он. — И шрам здесь. И мы не там.

Она разжала пальцы и переплела их с его. Её кожа была горячей, но не обжигающей. Просто тёплой, живой. Она держала его за руку со шрамом, и её дрожь постепенно утихла. Они сидели так до рассвета, и впервые за много недель её сон, когда он наступил, был спокоен.

Шрам зажил. Осталось только пятно — некрасивое, стянутое, навсегда. Но боль ушла. Осталась лишь лёгкая стянутость кожи, когда он сжимал кулак, и привычка иногда тереть это место, когда думал о чём-то тревожном. И её привычка — следить за этим жестом. И понимать, что значит.

Это была их первая общая победа. Не над системой. Над страхом. Друг перед другом. И это было важнее всего.