Мы знаем

Дороги выбираем не мы, едва ли нас выбирают дороги –
Мысль избитая и полубокая, однако есть одно но:
Какие бы на пути не стояли: даэдра, руины, пустыни, чертоги,
Главное делать, что до’лжно, как делать это должно’.

Но как это совпадает с необходимостью битвы?
Бой на арене, казалось, – повседневность бойца.
Но у Оккама нет бритвы, вроде есть бритва, но не хватает бритвы,
А мир наслаждается истиной вора, лжеца, подлеца.

Даже в чудовищных снах не отыскать такого,
Даже припомни страшные книги, не отыскать никак,
Когда на арене напарником брошено слово
“Убей”, будто убить безоружного – повседневный пустяк.

…Так редко бывает, чтоб сразу ты прав и при этом твоё слово мудро,
И вновь так бывает: мы в самом начале, и будущность не прозреваем.
Ты лежишь, пытаясь проснуться, окутанный серостью утра.
И ты просыпаешься, и рука сжимает записку “Мы знаем”.

И вот ты снова в пути, ты не знаешь ещё, что теперь
Нужно помнить, чем тебе обернётся извилистый путь,
Нужно помнить, зачем ты идёшь или входишь в любую дверь,
Но таверна в лесу, и ты просто хочешь уснуть.

Но уснуть не получится: из соседней кровати полуназванный некто
Испускает злодейский свой послеужинный фимиам.
Ты по чужой наводке понял, что этот субъект-то
Тот, кто так нужен собирательным “нам”. Не пора ли мне к нам?

Ты привык к обезжизненной плоти, привык к ножам в изголовье,
Так что этот прохвост не проснулся, как и не жил.
Надо ли больше крови? Ради знания пусть больше крови!
Пусть больше смерти и таинств, больше истёртых жил!

Больше боли и смерти, так ощущается ярче
Эпитафия в камне, кенотаф, эпилог, некролог.
Больше боли и смерти, и хоть бы немного удачи,
И идти куда шёл, как и прежде не чувствуя ног.

Больше боли и смерти! И больше отсутствия боли
И отсутствия смерти в тебе лишь известном нигде.
Ты стал Слышащим, а значит ты нычне неволен,
Как неволен всегда. Знать, окажется кто-то в беде,

Ты не сможешь прийти к нему и пожать его руку запросто,
Пожалеть кое-как или прочь оттолкнуть от беды.
Ты теперь слуга Ситиса, хоть ему напрямую пожалуйся,
Ты не будешь услышан, ты – дверь к чердаку пустоты.

Вот безлунная ночь, Брума, первое и неподсудное
И бесславное деланье смерти, и первое бинго твоё.
Смерть – одинокое дело, одинокое и бесприютное,
Что ж, из кого-то должно получаться славное мумиё.

И спустя сколь угодное множество гибелей, множество таинств смерти,
Где – всё уродливо, где, казалось бы, с полрывка,
Ты, убивающий, знаешь в убиваемых беспредметье,
Где-то есть вызов жизни в ответ твоему "пока".

Что ж, пусть ведут голоса, что ты слышишь близ матери Ночи,
У плеча твоего ненадёжная смерть как последний шанс.
Ферма Эпплуотч, и я уже здесь, и тебе я смежаю очи
Мой учитель, наставник и друг, изувеченный мёртвый Лашанс.