Худой литератор. Адам Нарушевич

ХУДОЙ ЛИТЕРАТОР
Сатира Адама Нарушевича (1772)
Перевод с польского Даниил Лазько 2025

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

ПРЕДИСЛОВИЕ

Адам Станислав Нарушевич (1733-1796) — выдающийся польский поэт, историк, епископ, один из лидеров литературного Просвещения в Речи Посполитой. Его сатиры, написанные в 1770-е годы, стали образцом гражданской поэзии, обличающей пороки шляхетского общества.

"Худой литератор" (Chudy literat, 1772) — одна из самых известных сатир Нарушевича. Она рисует трагикомическую картину положения писателя в Польше XVIII века: нищета, презрение к интеллектуальному труду, всеобщая необразованность. Поэт использует классический александрийский стих (шестистопный ямб с парной рифмовкой и цезурой посередине), характерный для европейской дидактической поэзии той эпохи.

Сатира построена как диалог между циничным наблюдателем и обнищавшим литератором, переходящий в монолог последнего. Кульминация — сцена в книжной лавке, где невежественный шляхтич отвергает все предложенные книги и уходит лишь с рецептом для жены и календарем. Этот эпизод стал хрестоматийным примером сатирического мастерства Нарушевича.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

О СТРАТЕГИИ ПЕРЕВОДА

Перевод выполнен с сохранением оригинальной метрики (александрийский стих — шестистопный ямб с парной рифмовкой) и стилистики русского классицизма XVIII века.

Основные принципы:

1. МЕТРИЧЕСКАЯ ТОЧНОСТЬ
Сохранена схема рифмовки AABBCC и цезура в середине стиха, характерные для александрийского стиха. Избегались ассонансы — все рифмы точные, преимущественно мужские.

2. СТИЛИСТИЧЕСКАЯ АУТЕНТИЧНОСТЬ
Использована лексика русской поэзии XVIII века: архаизмы (небось, шеляг, дескать, имость), устаревшие грамматические формы, инверсии. Это позволяет воссоздать дух эпохи, когда русская и польская литературы развивались параллельно в рамках общеевропейского классицизма, но с учётом национальной специфики сатирической традиции.

3. СОХРАНЕНИЕ РЕАЛИЙ
Польские культурно-исторические реалии (жупан, тынф, сейм, подстолий, подкоморий) сохранены с минимальной русификацией. Географические названия (Варшава, Фарская улица, Злата Баня) переданы в традиционном русском написании.

4. ЖИВАЯ ИНТОНАЦИЯ
Несмотря на формальную строгость метра, перевод стремится к естественности разговорной речи — особенно в диалогах. Сатирический тон оригинала сохранен без снижения до фарса: это желчная, но не грубая насмешка образованного человека над невежеством своих современников.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

ПРИМЕЧАНИЕ ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ

Перевод сохраняет лексику оригинала XVIII века, включая термины, которые в современном употреблении могут восприниматься как оскорбительные или дискриминационные ("жид", "поп").

В эпоху Нарушевича эти слова были нейтральными обозначениями:
— "жид" (польск. "zyd") — стандартное название еврея, без уничижительного оттенка
— "поп" (польск. "ksiadz") — общепринятое обращение к католическому священнику

Сохранение исторической лексики необходимо для передачи стилистики оригинала и понимания социального контекста эпохи Просвещения. Переводчик и издатели не разделяют дискриминационных взглядов и представляют текст исключительно как исторический и литературный памятник.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

Поэтический перевод:

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

Кто ж удивится, что наш век все так же глуп?
Редка покупка книг, и всяк на траты скуп.
(С. В.)

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

— Ну что, ученый мой, любезный тощий пан?
Уж пару лет, гляжу, все тот же дран жупан,
Все та же куртка жмет литературны боки?
Твоя, я слышал, честь взвилась под облаки,
Что Музы, дескать, ввек поили молоком;
Но вижу: не скроить кафтана с кушаком.
Не спрашиваю я про стол твой и жилище —
Небось, близ гнойного Парнаса, на гноище,
Тебе пустой живот дыханьем Феб надул.
В мошне — ни шеляга, а долг в дугу согнул.
При всем при том станки под твоим словом стонут;
В елее похвал тебя, беднягу, тонут:
«Краса народа ты! Пчела, что полна меда!
Услада, свет очей, Геликона порода,
Цветок, жемчужина, канарейка, солнце Польши!»

— Оставь, любезный брат, язвить меня. Доколь же?
Все прахом я пустил за лжефилозофию,
На милость бар спустясь и на типографию.
Одни сдерут гроши за оттиски и прессы,
А те — кивком одним чтут наши интересы.
Товар неходок — ум; все надобно стрясти,
Коль хочешь на листе пред миром расцвести.
Кричат, что нынче лях к перу ленив и вял,
Но нет того, кто б нам на откуп грош подал.
Нет стимулов златых, нет побуждений внятных;
Шарлатан больше жнет иль шут в речах невнятных,
Что лестью господам умеет угодить, —
Тому за ремесло подарки век удить.
А ты, бедняк, свой труд, оплачивая прессы,
Сожги или раздай невеждам, как завесы,
Чтоб имость тем листам, как возвратится Яцек
Из школ, нашла нужду испечь с изюмом плацек.

Уж лучше б я играл в марьяж, не зная бед!
Ходил бы, как Памфил, в сафьян и мех одет,
Колпак бы соболий мне лысину венчал,
А рысий воротник огнем бы отливал.
Вот это — ремесло! Бывает, в миг единый
Игрок едва стоит под золота лавиной;
Чего за целый год не высидишь с пером,
То карта даст одна, метнув ва-банк, на кон.
А Феб, мой бог, за то, что кровью я писал,
Дал клячу, не коня: Пегас мой — тощ и вял,
Который, как и все, кто с музами знаком,
К святому Лазарю забрел за пятаком.
Ничтожно ремесло! Где, кроме славы дыма,
Ни хлеба автору, ни мяса — все лишь мимо!
И жить велит оно ученым образцом:
Водою и ветрами, хамелеоньим сном.

Когда бы книги, брат, хоть кто-то покупал,
Я б на хребет худой кафтан какой достал.
Всяк хочет даром взять: я б уступил уменье,
Лишь только за листы верните мне вложенье!
Но в нашем крае день такой не настает,
Чтоб в доме кто читал полезный переплет.
Один другого шпынь, что время тратит даром.
Шляхтич твердит: «Чего поп не сидит над старым
Писаньем? Долг его — над книгами потеть,
Наукой и умом народ свой просвещеть;
За хлеб, что от страны имеет он обильный,
Пусть платит сей трудом республике всесильной.
Иль у него жена с детьми? Зачем ему?»
А ксендз: «Сам шляхтич хлеб не сеет по уму.
Сто плугов на него, на чрево, пашут ниву.
За общее добро когда он рвал свой чуб?
Не зябнет он в снегу, суха его спина;
Зимой — у камелька, а летом — у окна,
Судача с жидом там: кто в корчме ночевал,
Почем селедку сбыл и водку шинковал.
Мог бы и почитать, а не с надутой миной
Быть шляхтичем одним гербом да парусиной.
Особливо, коль он не "братом" быть желает,
А в депутаты сейма иль в послы шагает.
Позор, когда судья законов знать не хочет,
Хоть "ясновельможным" в судах себя грохочет;
И тот посол велик заслугой лишь при этом,
Что на налоги рыкнет громогласным "Вето!".
Не страшен мне такой и подкоморий тоже,
Что, слыша "гипотенуза", кривит рожу;
А как межу померить, где спорная граница, —
Едва известны плуту циркуль и таблица.

Так спорят меж собой; по-старому все ж, кстати,
И тот, и этот глух к науке и к печати.
Всяк молвит: «Недосуг!», «Нет времени читать!»,
Забавой заслонясь, чтоб книгу не листать.
Мужик — в полях, в цеху — ремесленник с рассветом,
Монах поет в хорах иль бродит (в деле этом
Я с клиром ссориться не стану, видит Бог).
Купец аршин блюдет, на ярмарку — прыг-скок;
Стряпчий в бумагах вязнет, что моль стрижет лихая;
Шляхтич табак жует, за столом зевая;
Дворянчик каблуком вертит, солдат гадает:
Где хлев с поросенком, где сыр в корзине тает?
Пан сушит мозг над тузом, выдумывает моды;
Жена у зеркала, пока не вышли годы
Младые, а потом, как старость подойдет,
Чужую честь святым языком обдерет.
Старик все мыслит: как грош воздаст сторицей?
Юнец за ветром мчит иль за девицей-жрицей.
А из числа "забавных", скажу я, не тая:
Лишь пахарь да купец — опора бытия.

* * *

Я слышал: шляхтич нек, в Варшаву путь вершив
Для тяжбы, и к тому плебан его гневлив
(За то, что десятину он утаил с амвона).
Увидел книжну лавку у Фарского притона;
Старик там торговал. Спросил он на проходе:
«А нету ль чего, дед, по самой новой моде,
Чтоб детям я отвез? Да, кстати, и самому
При пиве почитать пристойно по уму.
Мир нынче ведь учен; дай Боже, чтоб и честен
Был, а не чудеса выдумывал прелестны!»

«Имею, — молвит дед, — и разных, и немало.
Есть проповеди, пан, чтоб сердце трепетало».

«Попам оставь, мой брат! Им лучше по тетрадке
Читать, чем плесть, что бес нашепчет им в припадке
На дереве святом; а что он там несет —
Ни сам, ни слушатель вовек не разберет».

«Есть Тацит, вот, издан...»

«Пусть автор сам читает!
Там нет смешного, дед: язычник сочиняет!»

«Тогда, вельможный пан, вот "Сейм вам сатанинский".

«Про Радомскую, что ль, раду, про бунт свинский?»

«Э, нет; тут Люцифер, в совете черной знати,
Отчета требует от бесовской всей рати:
Сколь многих плутовством людей они надули,
Сколь дел неправых там патроны провернули,
Сколько кто намошенничал монет заупокойных;
Сколько пан слез выжал из мужиков покорных,
Сколько чертей насчитал шулер за игрой;
Сколько сплетен меж монашек, гордыни дамской рой,
Обетов панских лживых, обманов торгашей».

«Ну, это страх один... Гони их всех взашей!»

«Вот книга чудная — "О дружбе патриотов".

«Обман! Теперь ищу средь этих идиотов
Того лишь патриота, кто злата жмет мешок.
Любовь к отчизне — в книгах, а на деле — пшик;
Всяк любит лишь себя, дрожит за свою шкуру,
Чтоб вражий полк не взял деревню на натуру,
Валя вину на трон, мол, виноват злодей».

«Есть вирши». «Шутовство!» «История вождей
И Польши...»

«Чтоб висеть вам на крюках, злодеи!
Что вы, народ предав насмешкам, лиходеи,
Из хроник выгнали Вандалов и Лехов?!»

«А про хозяйство взять?» «Без ваших петухов
Пшеница родит мне!» «О власти, о Европе...»

«А мне-то, к черту, что? Пусть хоть потоп в окопе!
Пусть вертятся колеса чужих держав и смут!
Я знаю: сеймик наш на Громницу — вот тут,
А ярмарка — на Люцию, святую мученицу.
Не бай, старик; мне нужно для пани, в ее светлицу,
Лекарства, что везут с венгерской Златой Бани.
Два раза лишь была в столице моя пани,
А спазмов, бедная, никак не унять!»

«В аптеке то...» «Так вы должны, мой братец, знать:
Печатный лист к нему, рецепт, в лавке есть?»

«Что боле?» «Календарь». «Какой бы вам принесть?»

«Чтоб сказывал, какие нас болезни ждут,
И будет ли война, иль мирный нам уют,
Иль голод, иль хлеба увидим мы обильны?»

«Вот малый календарь». «Ах, этот?! Сын блудильный!
Предатель! Он имена шляхетские содрал!
Мое не написал — аж сердце сжал кинжал!
Хоть я по привилею подстолий есть венденский!
Коль смерть не пресечет порыв мой молодецкий,
Обиды не стерплю, и сейм весь разорву...»

Так, торг окончив свой, и в гневе на молву,
Дал рыжий тынф, на ком меч выбит боевой,
И библиотеку унес над головой:
Рецепт для пани да и календарь тот новый.

* * *

Вот вам литератор! Немало их, ей-ей,
Кто дома чтит лишь хлам, набор пустых речей,
Иль копит лишь гроши, чтоб сын пустил на ветер;
Чем разум просветить, чтоб ясен был и светел.
Кто как читает, так и судит, и вещает:
Мол, Понт Эвксин горит; на отмелях вмещает
Флот из бумаги он; сажает в колесницы
Героев ветряных, и грифами, как птицы,
Ведет сквозь облака; людей в волков рядит;
На Лысые Горы сквозь трубы баб примчит;
Зрит Авеля с Каином на лунном свете
И водит Сирен соленых в морском балете.

Умного не спрашивай. Но горший вред оттуда,
Что наши все дела ведут нас до худа.
У одних ум притуплен ленью вековою,
Другой рассудок утопил в вине с тоскою,
Тот сутяжничеством занят, грызется за межи,
Тот, барской спеси льстя, плетет интриги лжи:
Обманет, солжет, предаст — а ну, какой барыш?
Протеев сущий плод! За злата блеск и звон
Тому, кого попрал, он низкий бьет поклон.
Иной все счастье в картах безумно прогадал,
Иль скачет по визитам, обеды лишь ядя.
Полно "забавных" лиц: всяк, на себя глядя,
Мнит, будто служит он Отчизне и народу.
Но слепишь тело из толпы сей, в угоду, —
Ни сердца к действию, ни мозга для совета.
Иной двух слов не свяжет. Да и что в том света?
Не мыслил, не читал; в башке гуляют ветры,
Иль спесь безумная, что род его, богатый,
Берет свои начала от самого Ахата;
И, над гербовником нос свесив, как болван,
Хихикает, что предок был польный гетман.

* * *

Спасибо, мысль благая! В чьих это, знать, руках
Затея родилась, чтоб календарь в веках
Явил плоды пера, что музы нам стяжали, —
Каким какой писатель прославил свои скрижали.
А ну как в списках тех и мой увидят фант,
Мои "творения", и кинут злотый в бант.
Так хоть на зиму я оденусь, взяв полушку,
Типографии шкуру не пустят на просушку;
Добуду я в мошну блестящего червонца,
Коль братом назову Францишка Богомольца.

1772, VII, 49 — 64.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

СЛОВАРЬ И ПРИМЕЧАНИЯ

Жупан — традиционный польский кафтан шляхты, часто из грубой ткани; символ шляхетского достоинства и одновременно бедности.

Парнас — гора в Греции, место обитания Аполлона и муз; здесь — метафора литературной деятельности. "Гнойный Парнас" — ирония над нищетой поэтов.

Феб — Аполлон, бог поэзии и искусств в античной мифологии.

Шеляг — мелкая польская монета; здесь — обозначение крайней бедности.

Геликон — другая священная гора муз в Греции; синоним поэтического вдохновения.

Лжефилозофия — неологизм перевода, передающий обвинение в пустом умствовании, оторванном от реальной жизни.

Лях — поляк (архаизм).

Марьяж — азартная карточная игра, популярная в XVIII веке.

Памфил — типичное имя богатого человека в сатирах эпохи.

Пегас — крылатый конь, символ поэтического вдохновения в античной мифологии.

Святой Лазарь — покровитель нищих и прокаженных; здесь — метафора крайней нищеты.

Шляхтич — представитель польского дворянства (шляхты).

Ксендз — католический священник в Польше.

Сейм — парламент Речи Посполитой.

Подстолий — придворная должность, связанная с управлением королевским столом; почетное звание шляхты.

Подкоморий — судебная должность, занимавшаяся земельными спорами.

Тынф — польская серебряная монета.

Вандалы и Лехи — легендарные предки поляков согласно средневековым хроникам.

Громница — праздник Сретения Господня (2 февраля).

Люция — святая Люция, день памяти 13 декабря.

Злата Баня — историческое название источников в Трансильвании (ныне территория Румынии), популярных в XVIII веке, известный своими термальными источниками.

Фарская улица — одна из главных улиц Варшавы XVIII века, где находились книжные лавки.

Францишек Богомолец (1720-1784) — польский драматург и комедиограф, современник Нарушевича, вместе с ним боровшийся за просвещение польского общества.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

Перевод (c) 2025
Оригинал: Adam Naruszewicz, "Chudy literat" (1772)

Текст оригинала:

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Chudy literat
Autor: ADAM NARUSZEWICZ

Ktoz sie nad tym zadziwi, ze wiek jeszcze glupi?
Rzadko kto czyta ksiegi, rzadko je kto kupi.
S. W.

— A coz to, moj uczony chudy mosci panie?
Juz to temu dwa roki, jak w jednym zupanie
I w jednej kurcie widze literackie boki?
Slawa twoja okryla ziemie i obloki,
Ze cie mialy w kolebce Muzy mlekiem poic;
A z niej, widze, ze trudno i sukni wykroic.
Nie pytam, jak tam twoj stol i mieszkanie ma sie?
Podobno przy gnojowym blisko gdzies Parnasie
Apollo ci swym duchem czczy zoladek puszy.
Szelaga nie masz w wacku, a dlugow po uszy.
Z tym wszystkim pod pismami twemi prasy jecza;
Ledwo cie pochwalami ludzie nie zamecza,
Zes ozdoba narodu, pszczolka pelna plonu
Cukrowego, pieszczota, oczko Helikonu,
Kwiatek, perla, kanarek, slonce polskiej ziemi.

— Przestan mnie, mily bracie, szarpac zarty swemi.
Mam dosyc ukarania; wszystko-m stracil marnie,
Zem sie na mecenasy spuscil i drukarnie.
Te ostatni grosz za druk z kalety wygonia,
Tamci dosc nagrodzili, kiedy sie poklonia.
Niepokupny dzis rozum; trzeba wszystko strawic,
Kto go chce na papierze przed swiatem objawic.
Pelno skarg, ze sie gnusny Polak pisac leni,
A niemaz, ktoby sciagnal reke do kieszeni.
Niemaz owych skutecznych ze zlota pobudek;
Wiecej szalbierz zyskuje albo lada dudek,
Co pankom nadskakiwa lub co smiesznie powie.
Bo on za swe rzemioslo podarunki lowi;
A ty biedny swe pisma, oplaciwszy druki,
Albo spal, albo rozdaj gdzies miedzy nieuki,
Zeby z nich mogla imosc, gdy przyjedzie Jacek
Ze szkoly, czym podlozyc z rodzynkami placek.

Wolalbym sie byl lepiej bawic maryaszem.
Chodzilbym jak pan Pamfil z oprawnym palaszem;
Kolpak by mi lysine soboli nakrywal,
A rys spod brandebury bujny polyskiwal.
To mi to kunszt zyskowny: czesto w jednej chwili
Czlowiek sie pod pieniedzmi ledwo nie uchyli;
A czego nie wypisze przez rok, ni wyczyta,
Jedna mu da fortune w kartach faworyta.
Moj zas bozek Apollo za uslugi krwawe
Dal mi w nagrode szkapsko, Pegaza, wlogawe,
Ktory nie z jednym pono, jak sie czesto zdarza,
Na popas do swietego zabladzil Lazarza.
Ostatnie to rzemioslo, co procz slawy kesa
Nic nie daje autorom ni chleba, ni miesa
I zyc kaze sposobem prawdziwie uczonem:
Wode lykac, a wiatrem zyc z chamaleonem.

Gdybyz to kupowano ksiegi, toby przecie
Czlowiek jaka lachmane zawiesil na grzbiecie.
Kazdy chce darmo zyskac: juzbym mu ustepil
Rozumu, byle tylko za papier nie skapil.
Lecz w naszym kraju jeszcze ten dzien nie zawital,
Zeby kto w domu pisma pozyteczne czytal.
Jeden drugiego gani, ze czas darmo trawi.
Mowi szlachcic: czemu ksiadz ksiega sie nie bawi?
Jemu kaze powinno;; na to sie wysilac,
By nauka i pismem zdrowym lud zasilac;
Jemu za chleb w ojczyznie predzszy i obfity
Ta posluga zawdzieczac rzeczypospolitej.
Alboz mu to o zonce z dziecmi myslec trzeba?
A ksiadz: toc szlachcic sobie sam nie robi chleba.
Sto plugow na jednego pasibrzucha ryje.
Pewnie sie on za dobro pospolite bije?
Nie uziebnie na mrozie, na deszczu nie zmoknie:
Siedzi w zimie przy ogniu, a w lecie przy oknie,
Gadajac z panem zydem, kto w karczmie nocowal,
Wiele sledzi wyprzedal, wodki wyszynkowal.
Moglby tez co przeczytac, a z odetym pyskiem
Nie byc tylko szlachcicem herbem i nazwiskiem.
Osobliwie, ze mu sie nie chce panem bratem
Byc prostym, ale poslem albo deputatem.
Nie pieknie to, ze sedzia nie zna prawa wcale,
Chociaz jasnie wielmoznym bywa w trybunale;
Ani ow posel z wielka przyjezdza zaleta,
Co tylko na podatki glosne ryknie veto.

Nie straszny tez to u mnie taki podkomorzy,
Co na hipotenuze wielki pysk otworzy;
A co ma sprzeczne z soba rozmiarzac granice,
Ledwie zna nieboraczek cyrkiel i tablice.

Tak sie oni spieraja; po staremu przecie,
I ten i ow nie wiedza nic o bozym swiecie.
Kazdy mowi, iz nie ma czasu do czytania,
Kazdy sie swa zabawa od ksiazki zaslania.
Chlop ma co robic w polu, a rzemieslnik w miescie,
Mnich zabawny swym chorem lub chodzi po kwestie.
Ksiadz... lecz ja nie chce z takim panstwem miec poswarki.
Kupiec lokcia pilnuje lub zwiedza jarmarki,
Palestrant gmerze w kartach, co je strzyga mole;
Szlachcic pali tabake lub lyka przy stole;
Dworaczek pieta wierci, zolnierz mysli, kedy
Karmnik z wieprzem, ser w koszu, a z kurami gredy.
Pan suszy mozg nad tuzem i wymysla mody;
Kobieta u zwierciadla, poki sluzy mlody
Wiek, siedzi, a gdy starsze przywedruja lata,
Cudza slawe naboznym jezykiem umiata.
Stary duma, jak mu grosz jeden sto urodzi,
Mlokos wiatry ugania i biala plec zwodzi.
A z tej liczby zabawnych, mozna mowic smiele,
Chlopi tylko a kupcy sa obywatele.

Slyszalem ja, gdy pewny szlachcic do Warszawy
Przybyl dla pewnej ze swym proboszczem rozprawy,
Ktory go za wytyczne wyklal z kazalnicy,
Ujrzal sklepik z ksiegami na Farskiej ulicy;
Dziad je jakis przedawal. Spytal na przechodzie:
„A nie wyszlo tez jakie dzielo w nowej modzie,
Bym je zawiozl dla dzieci? Dobrze to nawiasem
I samemu przy piwku co poczytac czasem.
Teraz jest swiat uczony; daj Boze, poczciwy,
Zeby byl, a poprzestal juz wyrabiac dziwy!“

„Mam — odpowie staruszek — i roznych, i wiele.
Sa kazania na swieta i wszystkie niedziele“.

„Zachowajcie dla ksiezy, moj bracie, boc lepiej
Z karty dobrze powiedziec, niz co drugi klepie
Diabel wie co, z pamieci na swieconym drzewie;
A tego, co powiada, sam i sluchacz nie wie“.

„Mam wydanego teraz niedawno Tacyta“.

„Niech go sobie sam mily pan autor przeczyta.
Niemaz tam nic smiesznego: to pisarz poganski!“

„Wiec wacpan racz dla smiechu kupic sejm szatanski“.

„To pewnie po radomskiej co nastapil radzie?“

„Ej, nie; tu w czarnej siedzac Lucyper gromadzie,
Slucha biesow, aby mu rachunek oddali:
Wiele ludzi po swiecie pooszukiwali,
Wiele niewierny patron spraw wygral nieslusznych,
Wiele ktos nawyludzal zlotowek zadusznych;
Wiele lez pan wycisnie z poddanych okrutny,
Wiele biesow naliczy szuler balamutny;
Wiele plotek po mniszkach, proznosci po damach,
Obietnicy u panow, a lgarstwa po kramach“.

„To cos bardzo strasznego…“

„Owuz arcysliczna
Ksiazka, co tytul przyjazn ma patryotyczna“.

„Musi to byc szalbierstwo; teraz patryota
Ten tylko, co do siebie zewszad garnie zloto.
Milosc dobra ojczyzny w ksiegach tylko stoi;
Kazdy sie w sobie kocha i o siebie boi,
Zeby mu kordon jakiej nie zagarnal wioski,
Walac wreszcie na krola i winy, i troski“.

„Sa wiersze“.

„To blazenstwo!“

„Sa tez polskie dzieje“.

„Bodajbyscie wisieli na haku, zlodzieje!
Zescie w wieczne swoj narod podajac posmiechy,
Powyrzucali z kronik i Wendy, i Lechy“.

„A o gospodarstwie tez bedzie wziac co wola?“

„I bez ksiazek pszenice rodzi moja rola“.

„To o rzadzie Europy“.

„A mnie bies co po tem,
Jakim sie cudze sprawy wija kolowrotem!
Ja wiem, ze u nas sejmik bedzie na Gromnice,
A jarmark na Lucya, swieta meczennice.
Nie baj, mily staruszku; trzeba dla mej pani
Dryakwi, co od zlotej nosza Wegrzy Bani.
Dwa razy tylko byla mi w Warszawie, alic
Nie moze biedna spazmow od siebie oddalic“.

„Takie rzeczy w aptekach“.

„Wiec przecie, moj bracie,
Drukowane jej w sklepie opisanie macie“.

„Coz wiecej?“

„Kalendarza“.

„A jakiego?“

„Coby
Uczyl, czy beda u nas i jakie choroby
W tym roku; jesli pokoj, czy bedziem miec wojne,
Czy glod, czy urodzaje obaczymy hojne?“

„Jest maly kalendarzyk“.

„Ten… to zdrajca, ktory
Poodzieral szlacheckie nazwiska ze skory,
Co nigdy nie napisal — az mie serce boli!
Lubo-m za przywilejem wendenski podstoli.
Bede sie, chyba ze mie smierc ze swiata zdejmie,
Publicznie protestowal za wzgarde na sejmie,
By mi go zerwac przyszlo…“

Tak po targu sprzecznym,
Dawszy tynfa rudego z mieczem obosiecznym,
Poniosl biblioteke na ladunek glowy:
Recepte do dryakwi i kalendarz nowy.

Owuz masz literata! Niejeden to taki,
Co woli w domu czytac szpargal ladajaki,
Lub zbijac tylko grosze, by je pan syn stracil,
Niz gdyby rozum pieknym czytaniem zbogacil.
Wiec jako tez kto czyta, tak potem i prawi:
Pali Euksyn; na piaskach papierowe stawi
Okrety; bohaterow na powietrzne sadzi
Wozy i przez obloki gryfami prowadzi;
Zamienia ludzi, w wilcze przyodziawszy skory;
Nosi baby na lyse przez kominy gory;
Widzi Abla z Kainem na miesiecznej zorze
I solone Syreny prowadzi przez morze.

Madrego nic nie pytaj. Lecz to gorzej szkodzi,
Ze co czynim, o srogie szwanki nas przywodzi.
Jednym gnusne stepilo umysl proznowanie,
Drugi rozum i serce utopil we dzbanie,
Ow sie tylko pieniactwem szarga, a z sasiady
Ustawicznie o lada zagon wszczyna zwady.
Ten panskiej pacholkujac dumie i zawisci,
Zwodzi, klamie, namawia, a nuz co skorzysci?
Istny plod Proteusza, gotow dla mamony
Temu, co go wprzod zdradzil, niskie bic poklony.
Tamten cale swe szczescie na kartach zaklada,
Lub lata po wizytach i obiady zjada.
Pelno ludzi zabawnych: zdaje sie cos robi
Kazdy i do uslug sie ojczyzny sposobi.
Lecz kiedy jedno cialo zrobisz z tej gromady,
Ni serca do czynnosci, ni mozgu do rady.
Drugi gadac nie umie. Ba! i coz on powie?
Nic nie czytal, nie myslil; same wiatry w glowie,
Albo pycha szalona, ze swe antenaty
Od trojanskiego jeszcze zasiega Achaty;
I siedzac nad herbarzem z nosem osiodlanem,
Pochycha, ze pan przodek jego byl hetmanem.

Dziekuje-c, mysli zacna, z czyjej to pobudki
Berla muzolubnego dobroczynne skutki
Kalendarz tegoroczny przy koncu objawil,
Jakim ktory sw dowcip pismem autor wslawil.
A nuz w tych litaniach i moje ramoty
Obaczywszy, kto rzuci z ciekawosci zloty.
Tak sie przynajmniej czlowiek na zime ogarnie,
Przestana go ze skory odziera drukarnie;
Przestanie kiedyz tedyz byc uczonym golcem,
Wkroczywszy w scisla przyjazn z ksiedzem Bohomolcem.

;1772, VII, 49 — 64.

Источник: https://poezja.org/wz/Adam_Naruszewicz/27185/Chudy_literat


;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;
О ТЕКСТЕ

Перевод выполнен по изданию:
Adam Naruszewicz, Satyry (Warszawa, 1772)

Орфография оригинала сохранена в цитатах.
Ударения в польских словах не указаны, т.к. в польском языке ударение фиксировано на предпоследнем слоге.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ САТИРЫ "CHUDY LITERAT" АДАМА НАРУШЕВИЧА

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

I. АВТОР И ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Адам Станислав Нарушевич (1733-1796) — одна из ключевых фигур польского Просвещения, поэт, историк, епископ, член ордена иезуитов. Его творчество развивалось в трагический для Польши период: правление Станислава Августа Понятовского (1764-1795), попытки реформ и три раздела Речи Посполитой (1772, 1793, 1795).

Сатира "Chudy literat" написана в 1772 году — год Первого раздела Польши, когда треть территории государства была захвачена Россией, Пруссией и Австрией. Этот политический катаклизм заставил польскую интеллигенцию задуматься о причинах национальной катастрофы. Нарушевич, как и другие просветители (Станислав Конарский, Игнацы Красицкий), видел корень проблемы в невежестве шляхты, упадке образования и презрении к интеллектуальному труду.

Сатира публиковалась в журнале "Monitor" (1765-1785) — главном органе польского Просвещения, созданном по образцу английского "Spectator". Это издание выступало за реформы образования, критиковало сарматизм (идеологию шляхетской исключительности) и пропагандировало европейские идеи рационализма.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

II. ЖАНР И ФОРМА

ЖАНР
"Chudy literat" принадлежит к жанру стихотворной сатиры, который в XVIII веке переживал расцвет в европейской литературе. Образцами для Нарушевича служили:
— Буало ("Сатиры", 1660-1716) — французский канон классицистической сатиры
— Ювенал и Гораций — античные источники морализаторской традиции
— Польские предшественники: Ян Кохановский ("Satyr albo Dziki Maz", 1564), Вацлав Потоцкий ("Wojna chocimska")

Мотив "худого литератора" имеет глубокие корни в польской поэзии. Ян Кохановский в диалогической сатире "Satyr" (1564) впервые противопоставил высокое призвание поэта и бытовую нищету. Нарушевич наследует эту традицию, но переносит конфликт из личной плоскости в социально-политическую.

Сатира синтезирует три поджанра:
1. Социальная сатира — критика сословий
2. Литературная сатира — размышление о роли писателя
3. Диалогическая сатира — спор как композиционный прием

МЕТРИКА
Стихотворение написано александрийским стихом (польский "wiersz aleksandryjski") — тринадцатисложником с цезурой после седьмого слога и парной рифмовкой (AABBCC). Структура стиха: 7 слогов || 6 слогов. Пример:

"A coz to, moj uczony || chudy mosci panie?
Juz to temu dwa roki, || jak w jednym zupanie"

Рифмовка строго мужская (ударение на последнем слоге), создавая энергичный ритм. Все рифмы точные — демонстрация виртуозного владения формой.

КОМПОЗИЦИЯ
Сатира состоит из трех частей:

1. ЭКСПОЗИЦИЯ (строки 1-16): Диалог насмешника и литератора. Ирония строится на контрасте славы ("земли и облака покрыла") и нищеты ("два года в одном жупане").

2. ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ (строки 17-204): Монолог литератора с ключевыми эпизодами:
   а) Жалобы на бедность (17-36)
   б) Мечта об азартных играх (37-52) — Пегас как "хромая кляча"
   в) Диалог шляхтича и ксендза (53-106) — взаимные обвинения сословий
   г) Галерея типов (107-142) — никто не читает
   д) Сцена в книжной лавке (143-204) — кульминация невежества

3. ФИНАЛ (205-218): Моралите и надежда на союз просветителей (упоминание Богомольца)

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

III. ОБРАЗНАЯ СИСТЕМА

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ
"Худой литератор" — собирательный архетип польского писателя XVIII века. Эпитет "chudy" означает:
1. Физическую худобу от нищеты
2. Метафорическую ничтожность в глазах общества

Герой лишен индивидуальных черт — это символ всей интеллигенции. Его речь сочетает жалобу, иронию и горькую мудрость.

ОППОЗИЦИЯ "СЛАВА — БЕДНОСТЬ"
Ключевой конфликт: разрыв между культурным признанием и экономической нищетой. Антитезы:
— "Слава покрыла землю" vs "жупан драный"
— "Под прессами стонут" vs "шеляга не мается"

Традиция восходит к Горацию ("Воздвиг я памятник"), но у Нарушевича лишена утешения.

ПРОФАНАЦИЯ АНТИЧНОСТИ
Нарушевич систематически снижает классические образы:
— Парнас назван "навозным"
— Аполлон "надувает пустой живот"
— Пегас — "хромая кляча", заблудившаяся к святому Лазарю (покровителю нищих)

Этот прием (травестия — пародийное переосмысление высокого стиля) усиливает сатирический эффект.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

IV. ИДЕЙНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

НЕВЕЖЕСТВО КАК ПРИЧИНА КАТАСТРОФЫ
Центральная идея: упадок Польши — результат культурной деградации элиты. Шляхта не знает законов, послы кричат "veto", не понимая экономики, судьи боятся слова "гипотенуза". Критика перекликается с трактатом Конарского "O skutecznym rad sposobie" (1761-1763), требовавшим реформы образования.

КРИЗИС МЕЦЕНАТСТВА
Нарушевич обличает зависимость писателя от аристократов. Меценаты не платят ("когда поклонятся"), типографы берут деньги с автора. Литератор вынужден сжечь труды или раздать невеждам для бытовых нужд — метафора превращения культуры в мусор.

ЛОЖНЫЙ ПАТРИОТИЗМ И ЛИБЕРУМ ВЕТО
Шляхтич отвергает книгу о патриотизме, заявляя: "Любовь к отчизне только в книгах есть". Инверсия: не книги оторваны от жизни, а жизнь — от идеалов. Критика либерум вето (право любого шляхтича сорвать сейм) как причины анархии.

РАДИКАЛЬНАЯ КРИТИКА СОСЛОВИЙ
Революционное утверждение:
"A z tej liczby zabawnych, mozna mowic smiele,
Chlopi tylko a kupcy sa obywatele"

В XVIII веке "obywatele" (граждане) означало шляхту. Крестьяне были крепостными. Назвав их гражданами, Нарушевич переворачивает иерархию: из "zabawnych ludzi" (праздных людей — шляхта, духовенство) лишь работающие (пахари, купцы) достойны этого звания. Предвосхищение якобинских идей и физиократии (земледелие как источник богатства).

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

V. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ И ДИАЛОГ С ТРАДИЦИЕЙ

ПОЛЬСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Ян Кохановский ("Satyr", 1564) создал архетип поэта, разрываемого между призванием и нуждой. В его сатире лесное божество (сатир) упрекает поэта: "Ты променял свободу на службу при дворе, но тебя не ценят". Нарушевич развил личную жалобу в системную социальную критику.

ФРАНЦУЗСКАЯ ТРАДИЦИЯ: БУАЛО
Никола Буало (1636-1711) установил каноны классицистической сатиры в "Art poetique" (1674) и девяти стихотворных сатирах. Ключевые принципы:
— Ясность стиля (что естественно — то прекрасно)
— Моральная назидательность через насмешку
— Античные аллюзии как знаки учености

Структурное сходство с Нарушевичем обнаруживается в Сатире VII Буало "О знатности" (1667), где поэт критикует аристократов, презирающих интеллектуальный труд:

"Ils comptent pour rien la science,
Et ne font cas que de noblesse"
(Они считают науку ничем
И ценят лишь знатность)

Этот мотив Нарушевич переносит в польский контекст: шляхтич в книжной лавке олицетворяет тот же порок, но с трагическими последствиями — невежество элиты разрушает государство.

Буало также использует прием "каталога типов" (в Сатире IV "О человеке"): перечисление социальных масок, за которыми нет сущности. Нарушевич применяет ту же технику в галерее "zabawnych ludzi" (строки 107-142), но усиливает политическую остроту: у Буало это психологическая зарисовка, у Нарушевича — диагноз национальной катастрофы.

АНТИЧНАЯ ТРАДИЦИЯ: ЮВЕНАЛ VS ГОРАЦИЙ
Римская сатира дала два образца:
— Гораций (65-8 до н.э.) — мягкая ирония, философское спокойствие ("ridendo castigat mores" — смехом исправляет нравы)
— Ювенал (60-140 н.э.) — гневное обличение, моральное негодование ("facit indignatio versum" — негодование рождает стих)

Нарушевич ближе к Ювеналу. В Сатире III Ювенала "Об отъезде из Рима" поэт восклицает:

"Nil habet infelix paupertas durius in se,
Quam quod ridiculos homines facit"
(Нет в бедности ничего горше,
Чем то, что она делает людей смешными)

Эта формула — бедность унижает талант — становится лейтмотивом "Chudy literat". Но у Ювенала поэт покидает Рим, спасаясь от унижения. У Нарушевича бегство невозможно: крах Речи Посполитой делает проблему экзистенциальной.

ВЛИЯНИЕ НА ПОЛЬСКУЮ ТРАДИЦИЮ
Сатира Нарушевича стала образцом для:
— Игнацы Красицкого ("Monachomachia", 1778) — сатира на духовенство, использующая тот же александрийский стих
— Юлиана Урсына Немцевича ("Powrot posla", 1790) — политическая сатира накануне Конституции 3 мая
— Адама Мицкевича ("Pan Tadeusz", 1834) — мотив невежества шляхты трансформирован в эпос о гибели старой Польши

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

VI. ЗНАЧЕНИЕ И АКТУАЛЬНОСТЬ

УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ КОНФЛИКТОВ
Сатира остается актуальной, описывая вечные проблемы:

1. КОММЕРЦИАЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ
XVIII век: книги не покупаются, общество не ценит интеллектуальный труд.
XXI век: контент монетизируется через рекламу, а не прямую оплату автора. Платформы обогащаются, создатели зависимы — та же логика меценатства.

2. АНТИ-ИНТЕЛЛЕКТУАЛИЗМ ЭЛИТ
Шляхтич отвергает книги, но претендует на власть. Современная параллель: популисты гордятся невежеством, презирают экспертов, принимают судьбоносные решения. "Гипотенуза" превратилась в отрицание науки о климате и эпидемиологии.

3. ПАТРИОТИЧЕСКАЯ РИТОРИКА БЕЗ ДЕЙСТВИЙ
"Любовь к отчизне только в книгах" применимо к любой эпохе громких лозунгов без реальной политики.

4. ИЛЛЮЗИЯ ДОСТУПНОСТИ ЗНАНИЙ
Нарушевич показывает: проблема не в отсутствии книг (их печатают), а в отсутствии читателей. Современная параллель: интернет сделал знания доступными, но не гарантировал их потребления. Как шляхтич берет только календарь, так пользователь потребляет лишь развлекательный контент.

"ХУДОЙ ЛИТЕРАТОР" В XXI ВЕКЕ
Архетип не исчез — он превратился в фрилансера, блогера, независимого журналиста, создающего контент бесплатно ради "экспозиции". Слава "покрыла землю", но не кормит — проблема Нарушевича актуальна 250 лет спустя.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;

ВЫВОДЫ

"Chudy literat" — вершина польской дидактической поэзии XVIII века, синтез европейского классицизма и национальной критической традиции. Нарушевич создал текст, одновременно являющийся социальным манифестом, литературной полемикой и автобиографической исповедью.

Виртуозное владение александрийским стихом, психологическая точность характеров и актуальность проблематики делают сатиру классикой, обращенной к вечным вопросам о роли культуры в обществе.

Это не просто жалоба на бедность поэтов, но философское исследование парадокса: общество, презирающее знание, обречено на гибель, но те, кто это понимает, бессильны что-либо изменить. Эта трагическая ирония делает "Chudy literat" одним из самых пронзительных текстов европейского Просвещения — текстом, предсказавшим не только крах Речи Посполитой, но и кризис просветительского проекта в целом.

;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;
БИБЛИОГРАФИЯ:

Издания оригинала:

Naruszewicz A. Satyry i listy. Oprac. J. Platt. Wroc;aw: Ossolineum, 1954. (Biblioteka Narodowa, seria I, nr 147).
Naruszewicz A. Satyry. Warszawa, 1772.
Naruszewicz A. Chudy literat // Poezja polska XVII i XVIII wieku. Red. J. Soko;owska. Wroc;aw: Ossolineum, 1979.

Критическая литература:

Klimowicz M. O;wiecenie. Warszawa: PWN, 1972.
Kostkiewiczowa T. Klasycyzm, sentymentalizm, rokoko. Warszawa: PWN, 1975.
Aleksandrowicz A. Adam Naruszewicz jako poeta satyryczny. Krak;w: Universitas, 1985.

Компаративистика:

Boileau N. Satires. Paris: Gallimard, 1966.
Juvenal. Saturae / Ed. W.V. Clausen. Oxford: Clarendon Press, 1992.


Литературнй анализ, 2025