Сгорая в небесах Глава 15 Ветер, который чувствует

Зима отступила, оставив после себя грязь, хлюпающий под ногами снег и первый робкий запах земли. Их маленькая жизнь в избушке обрела ритм, построенный вокруг молчаливого понимания и этой странной метки на его руке.

Шрам больше не болел, но он был. Когда Макс рубил хворост, закатывая рукав, багровое пятно выделялось на фоне бледной кожи. Когда он мыл посуду в тазу с ледяной водой, Рия видела, как сморщенная кожа натягивается. Это пятно стало частью ландшафта их мира. Не уродливым клеймом, а топографическим знаком. Как горный хребет на карте, обозначающий место, где они прошли через самое страшное и выжили.

Они начали говорить. Не только о быте. Осколками, по ночам.
— Мне снилось, что я снова запускаю змея, — сказала как-то Рия, глядя в потолок. — Но леска была из огня. И она не обжигала пальцы.
Макс молча протянул через разделяющее их пространство правую руку — руку со шрамом. Ладонью вверх. Приглашение. Она медленно опустила свою руку в его. Её пальцы легли аккуратно между розовавшимися отпечатками её же пальцев. Её кожа была прохладной. Его шрам под её прикосновением не ныл, не жег. Он просто был. Доказательство того, что даже огонь может оставить после себя не только пепел.

— Он снится и мне, — признался Макс. — Чёрный, на фоне заката. Но ты не смотришь на него. Ты смотришь на мою руку. И… улыбаешься.
Она не ответила.Но её пальцы слегка сжали его ладонь.

Их близость перестала быть хрупкой. Она стала плотной, как древесина старого дома, пронизанная множеством таких вот молчаливых жестов, взглядов, касаний к шраму. Когда он возвращался из посёлка с продуктами, она первым делом смотрела не в сумку, а на его лицо, потом на его правую руку — проверяя, всё ли в порядке. Он, в свою очередь, научился читать её настроение по тому, как часто её взгляд бессознательно находил это пятно на его коже. Если она избегала смотреть — значит, её грызли воспоминания о «белых комнатах». Если же её пальцы сами тянулись к нему, чтобы легонько провести по краю — значит, сегодня был день, когда она чувствовала себя не «искрящейся», а просто Рией.

Именно в один из таких «лёгких» дней Макс рискнул съездить в город для настоящей разведки. Он встретился с Вадимом в условленном месте — в заброшенном котельном цеху на окраине. Вадим был тенью самого себя.
— Рука-то как? — хрипло спросил он, заметив, как Макс непроизвольно потирает запястье.
— Живая, — коротко бросил Макс. — Что нового?
Новости были хуже некуда.Программа по «искрящимся» не просто не закрыта. После их дерзкого побега из Нира её перевели в новый, агрессивный формат. Теперь речь шла не об изучении, а о применении. Рию в отчётах называли «неустойчивым прототипом», «угрозой, вышедшей из-под контроля». Приказ был простой: «Санитарная очистка». Ликвидировать и её, и «пособника». Чтобы не осталось следов, вопросов, улик. Чтобы сама возможность такого побега больше никогда никому не пришла в голову.
— Они не придут с наручниками, Макс, — прошептал Вадим, вглядываясь в тёмные провалы цеха. — Они придут с глушителями. Или с чем похуже. Ты же понимаешь, что она… в их глазах уже не человек. Это брак на производстве, который надо утилизировать.

Макс вернулся в лес поздно, его лицо было каменной маской.Он шёл, и правая рука со шрамом будто налилась свинцом, отяжелевая от этого знания. Рия ждала его на пороге, лицо её в сумерках было бледным пятном. Она сразу всё поняла — не по словам, а по тому, как он шёл, по скованности его плеч.

Войдя в избушку, он молча скинул рюкзак и сел на ящик у печки. Не зажигая свет. Рия осталась стоять у двери.
— Они хотят нас убить, — сказал он в темноту, и слова прозвучали как приговор, высеченный в граните.
Она не вздрогнула.Только спросила тихо:
— Обоих?
— Обоих.

Она медленно подошла, села рядом. Не касаясь. В пепле печки ещё тлел один-единственный уголёк, бросая слабый, дрожащий свет. Она смотрела на его руки, сложенные на коленях. Правую с её вечным автографом. Левую — пустую.
— Значит, прятаться бесполезно, — заключила она. Её голос был ровным, аналитическим. Как будто речь шла не об их жизни и смерти.
— Бесполезно, — согласился Макс.
— И сдаться тоже, — продолжила она.
— Тоже.

Она замолчала, а потом спросила то, что, видимо, обдумывала все эти месяцы тишины:
— Что они боятся больше всего? Не меня. Не тебя. Чего?

Макс поднял голову, глядя в темноту, где угадывался её профиль.
— Правды, — сказал он. — Скандала. Огласки. Чтобы их белые комнаты и «санитарные очистки» увидели не в отчётах, а при дневном свете.

Уголёк в печке с треском погас, окончательно погрузив их в темноту. Но именно в этой темноте идея, безумная и чистая, как первозданный лёд, родилась у них одновременно. Они не видели лиц друг друга, но чувствовали — дыхание у обоих изменилось, стало чаще.

— Они хотят стереть нас, — прошептала Рия. — Значит, мы должны оставить след. Который нельзя стереть.

Макс в темноте нашёл её руку. Не правую, со шрамом, а левую. И крепко сжал.
— На крыше, — сказал он. — Там, где всё началось. На виду у всего города.

Она кивнула в темноте. Её пальцы ответили на его пожатие.
— Не для того, чтобы умереть, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала не апатия, а страсть. Нервная, отчаянная, но живая. — А чтобы показать, чем они занимаются. Чтобы крикнуть так громко, чтобы его услышали даже глухие. Даже те, кто не хочет слышать.

Они сидели, держась за руки в полной темноте, и достраивали план. Безумный, самоубийственный, единственный. Макс вспомнил кое-что из прошлой жизни, из мира данных и подключений. У него остались контакты. Не в официальных СМИ, а в подпольных блогах, у рассерженных журналистов-фрилансеров, у которых были свои счёты к системе. Рия говорила о силе — не о своей разрушительной, а о силе зрелища. О том, что заставит людей поднять головы от земли и увидеть небо.

— Я не хочу, чтобы они запомнили меня монстром, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу, чтобы они запомнили свет. Наш свет.

Когда рассвет стал просачиваться в щели ставень, план был готов. В нём не было места страху. Была только холодная, отточенная решимость. И странное, щемящее чувство освобождения. Они перестали быть жертвами, ожидающими удара. Они стали оружием, которое выбирает цель и момент выстрела. Сами.

Рия встала и подошла к своему углу. Вернулась с небольшим свёртком в руках — тем самым, что Макс принёс когда-то. Она развернула его. Там лежали остатки чёрного змея — центральная крестовина, та самая, что он когда-то чинил. Она взяла её в руки, и в сером свете зари её пальцы снова легли на знакомые изломы и шероховатости склейки. На этот раз не с ужасом, а с нежностью. С прощанием.

— Он полетит с нами в последний раз, — сказала она, и это было не вопросом, а обещанием.

Макс смотрел на неё, на её остриженную голову, на глаза, в которых горело то самое пламя, что когда-то лишь тлело под слоем льда. И он понял, что ради этого света — не того, что сжигал, а того, что согревал, — стоило пройти через всё. Через насмешки, через побои, через боль в рёбрах и жгучую боль на запястье. Ради этого момента, когда они стали не беглецами, а соавторами своей судьбы.

Он подошёл, взял каркас змея у неё из рук и положил обратно в свёрток.
— Тогда нам пора собираться, — сказал он. — Ветер завтра должен быть попутным.

Они не взяли с собой почти ничего. Только этот свёрток, немного еды и фотографию звёздного неба, которую Макс когда-то снял с той самой крыши. Всё остальное — одеяла, консервные банки-горшки, потрёпанные книги — осталось в избушке, как свидетельство того, что здесь, в забвении, какое-то время жили и любили два человека. Ненадолго, но искренне.

Перед уходом Рия остановилась на пороге и оглянулась. Взгляд её упал на грубо сколоченный стол, на котором лежал нож. Она подошла, взяла его и, не говоря ни слова, сделала на косяке две неглубокие буквы М и Р. Не как знак собственности. Как отметку: «Мы были здесь. Мы существовали».

Потом она повернулась к Максу и впервые за все эти месяцы улыбнулась ему по-настоящему. Не счастливо — с бесконечной, пронзительной грустью и благодарностью.
—Пошли, — сказала она. — Покажем им наше небо.