Ламенто

Знаешь, иногда кажется, что вся моя жизнь - это один долгий зимний вечер, такой же, как сейчас. Тишина в квартире, только где-то за стеной слышно, как капает вода из крана, который я всё никак не починю. Я сижу на подоконнике, обняв колени, и смотрю, как гаснет свет в окнах напротив. В одном кто-то моет посуду, в другом - целуется молодая пара, их силуэты сливаются в один.

Меня зовут Марина, и я уже давно не та девчонка, которая боялась завести кота в съёмной комнате на втором этаже старого деревянного дома. Я так хотела тогда пушистого друга, но комната была чужая, временная, и я думала: "Зачем привязываться, если всё равно уедешь?" Теперь у меня есть своя квартира, тихая и пустая - я всё так же одна, а кота так и не завела.

Всё началось тогда, в институте. Лёша... он был странным. Не таким, как все. Не наглым, не самоуверенным, не болтал о пустяках. Он был тихим, и его тишина была не пустой, а какой-то напряжённой, будто за ней кипела целая вселенная мыслей, которые он не мог выпустить наружу. Он смотрел на меня на лекциях. Не так, как другие парни - не скользя взглядом по груди, не оценивая "товар". Лёша, глядя на меня, словно читал сложную и прекрасную нотную партитуру, пытаясь уловить скрытую мелодию, угадать следующую ноту. И от этого взгляда мне становилось одновременно и тревожно, и... интересно. Как будто я была для него загадкой, которую он боялся, но жаждал разгадать.

Тот день, когда он передал мне записку, я помню в мельчайших подробностях. Был конец октября, сыро и промозгло, пахло мокрым асфальтом и горелыми листьями. Он подошёл, не глядя в глаза, сунул в руку сложенный листок бумаги из тетради в клетку и растворился в толпе, будто испугался собственной смелости. А у меня в груди заколотилось что-то глупое и трепетное. Я развернула листок. "Я тебя люблю!" И всё. Ни цветов, ни красивых слов. Только эта детская, кривая надпись, выведенная с таким нажимом, что буквы продавили бумагу. В тот момент это показалось мне самым настоящим признанием из всех, что я слышала.

Я нашла его после лекции и сразу спросила: "Ты это серьёзно?" Он произнёс сдавленным голосом: "Да, я готов на всё" - его руки дрожали, он выглядел растерянным. И когда я увидела его - такого потерянного, - во мне включился какой-то холодный, прагматичный режим самосохранения. Сработал внутренний предохранитель. Потому что за его спиной, вернее, в моей жизни, уже маячила тень Александра Викторовича. Моего маэстро. Человека с проседью у висков, от которой веяло опытом и властью. Александр Викторович обладал отточенными жестами и уверенными руками, которые извлекали из скрипки такие звуки, что по моей спине бежали мурашки, а на глазах выступали слёзы! Он играл на мне, как на инструменте, и я позволила этому случиться. Но, к сожалению, у него была жена и двое детей. Я была его музой, его тайной любовницей и лучшей ученицей! Понимаю, что всё это звучит как сюжет плохого романа, но увы - такой была моя реальность.

На фоне этой сложной, взрослой жизни, отравленной лживой нежностью, искренний и такой беззащитный Лёша показался... нелепым. Недостойным. И я просто сказала ему, что у меня есть парень. Что я сложная. Я видела, как он побледнел. А я, желая как-то смягчить удар, похлопала его по плечу со словами: "Ты смелый - молодец, что признался". Боже, как я сейчас ненавижу себя за этот снисходительный, фальшивый тон. За этот смешок и дурацкое "Да так же!", когда он спросил: "Как мы теперь будем общаться?" Я оттолкнула человека, отмахнулась от него, как от надоедливой мухи. И этим, сама того не зная, подписала приговор чему-то хрупкому в нём, а может, и в себе.

А потом был разговор, который перевернул всё с ног на голову. Мой однокурсник, который вроде бы был другом Лёши, подошёл ко мне после лекции. Он был взволнован, говорил шёпотом, оглядываясь, и рассказал, как взял у Лёши ноутбук, чтобы писать реферат, и в браузере обнаружил запрос "голые фото", а дальше стояло моё имя и фамилия. "Будь с ним осторожна, - сказал однокурсник. - Это ненормально".

Мой мир, который уже тогда дал трещину из-за всей этой лжи с Александром Викторовичем, просто рухнул. Я испытала даже не страх, а скорее физическое омерзение - тошнота, подкатившая к горлу. Казалось, что та комната в общаге, где Лёша это делал, стала частью моего пространства. Я чувствовала этот удушливый запах пота и его ладоней.

Его взгляд на лекциях, который раньше казался мне загадочным и даже немного льстящим, теперь виделся совсем другим - голодным, нездоровым, наблюдающим. Я почувствовала себя не человеком, а куском мяса. Бабочкой в коллекции маньяка-энтомолога.

Я пришла к нему в общагу и выпалила: "Мы больше не друзья! Теперь мы просто однокурсники - совершенно чужие люди - понимаешь! И стихи, которые ты мне посвятил, забери назад!" Он лишь грустно кивнул и пробормотал: "Не нужно возвращать... оставь себе или выбрось". Он не понимал, откуда такая резкость.

Мы не общались несколько дней. Он даже не смотрел в мою сторону, проходил мимо, опустив голову. А потом однажды он сам подошёл после пар и сказал, что проводит меня. Шёл рядом и бормотал что-то бессвязное про конспекты и домашние задания. Его голос был напряжённым, неестественным. Казалось, он изо всех сил пытается заполнить тягостную тишину между нами... Дойдя до перекрёстка, я не выдержала. Резко остановилась, повернулась к нему и сказала чётко, отрывисто: "Дальше я пойду сама". И тут его лицо изменилось, будто маску сорвали. Он почти выкрикнул: "Я не маньяк! Я просто очень люблю тебя!" Я посмотрела на него и ответила, может, даже слишком спокойно: "Не называй это любовью. Любовь не должна быть навязчивой. Просто оставь меня в покое". Хотела ещё добавить про поиск голых фоток, про свой страх... но не решилась высказать ему это в глаза. Кажется, он и так понял, потому что больше он не подходил. Совсем.

Прошли годы. Александр Викторович исчез из моей жизни так же резко, как и появился - инфаркт не выбирает удобного момента для любовниц. И я осталась наедине с этой тишиной. Со скрипкой, которая теперь отвечает мне не страстью, а холодным, безупречным звуком. С учениками, в глазах которых я вижу то же преклонение перед искусством, которое когда-то горело и в моих. И с одиночеством, которое стало привычным соседом.

У меня ещё со студенчества осталась привычка включать по вечерам фильмы с Джонни Деппом. И однажды, после особенно тяжёлого дня, когда тишина в квартире стала давить на виски, я включила "Пиратов Карибского моря". Я смотрела на экран, и по телу разливалось знакомое, тёплое, постыдное возбуждение. И в какой-то момент моя рука сама потянулась к ноутбуку. Я открыла браузер. И, почти не дыша, вбила в поиск: "Джонни Депп голые фото". Я нажала "Enter". И в ту же секунду меня накрыла такая волна стыда и самоотвращения, что я с силой захлопнула крышку ноутбука и сидела в полной темноте, сжимая голову руками, пытаясь выдавить из себя этот образ, это желание, этот поступок.

И тут меня осенило. Мы были одинаковы! Лёша искал меня - живую, близкую, реальную, но недоступную ему девушку. Я искала картинку - далёкую, безопасную, неодушевлённую, абсолютно нереальную звезду с экрана. Мы оба, каждый по-своему, пытались утолить один и тот же голод по близости, по обладанию. Мы - одинаковы!

Только мой голод, моя маленькая слабость считалась в глазах общества "нормальной", даже банальной, потому что объектом была мировая знаменитость. А его голод, направленный на конкретную, знакомую девушку, был объявлен "ненормальным" и страшным. Но корень-то был один - одиночество, которое мы не умели исцелить!

Однажды, возвращаясь поздно вечером с мастер-класса, я увидела во дворе двух бездомных собак. Они были настолько просты и абсолютно естественны в своём соитии - акте продолжения жизни, что я застыла в изумлении! Никакого стыда, никаких сложных психологических конструкций, никаких поисковых запросов в интернете - просто инстинкт! И у меня в голове, сдавленной годами правил, навязанных страхов, условностей и этой вечной, изматывающей игры в "правильные" и "неправильные" чувства, пронеслась простая, как удар молота, мысль: "А мы-то что? Мы, венец творения?" Мы, люди, запутавшиеся в бесконечной паутине из стыда, виртуальных поисков, невысказанных слов, ложных выборов и выдуманных трагедий. Почему мы так боимся быть хоть немного проще, честнее? Почему нельзя быть свободными хотя бы в своих самых важных, самых естественных чувствах, не причиняя при этом боли себе и другим?

Я не знаю, где Лёша сейчас. Случайно наткнулась на его страницу "ВКонтакте" - он жив, выкладывает редкие фото. На одном он улыбается, а рядом с ним мальчик лет пяти, и между ними - маленькое, игрушечное пианино. Подпись: "Я и мой ученик". Значит, он преподаёт музыку детям. Возможно, он так же одинок, как и я. Возможно, он нашёл себе кого-то и обрёл тихое, простое счастье. Я не знаю. И, наверное, уже не узнаю никогда.

А мои ученицы, стоя у меня за спиной и выводя чистые, высокие ноты, не догадываются, что их преподавательница, требовательная и строгая Марина Игоревна, по вечерам включает один и тот же старый фильм. И что иногда, слушая, как одна из них играет на скрипке очередное "Ламенто", я закрываю глаза. И мне кажется, что это звучит та самая мелодия, которую мы с Лёшей так и не смогли написать вместе. Она звучит чисто, печально и одиноко. Как эхо в пустой комнате. Как признание, которое наконец-то прозвучало, но прозвучало на десять лет позже, когда слушать его уже некому.