Гл VI Соната для ног и асфальта

СОНАТА ДЛЯ НОГ И АСФАЛЬТА: 
превращение ритмического сбоя в эстетику деривативной формы

Глава VI. Оранжевые градины таганрогских жердёл.


Если и существует в мире искусства закон, столь же неумолимый, как закон сохранения энергии, то звучит он примерно так: нельзя привезти с собой голос места в чемодане, каким бы тонким слухом и опытом ты ни обладал. Можно везти инструменты – отточенный слух, внимательный взгляд,  поэтический опыт, – но сама музыка места, его уникальный, не сводимый ни к чему иному акустический отпечаток, рождается только в момент непосредственного, длительного и почти физиологического с ним соприкосновения, когда ты перестаёшь быть наблюдателем и становишься частью его атмосферного давления, его запахов и, что самое главное, его ритма. Лето 2021 года, проведённое в Таганроге, в застывшем, как в янтаре, домике на Спускном переулке, чьё убранство игнорировало последние шестьдесят лет технического прогресса, стало для меня наглядной и болезненной демонстрацией этой истины. Я приехал сюда, уверенный в своей способности «слышать голос места», с целым арсеналом творческих заготовок, с целями и планами, но очень быстро обнаружил, что эти планы повисли в пропитанном запахом моря и старого дерева воздухе, как неловкие, ненужные декорации. Я прибыл не как медиум, а как турист с диктофоном, надеясь записать симфонию, но симфония отказывалась начинаться, потому что её первые такты – это не мелодия, а ухонье горлиц в зелёной листве, скрип половиц под ногами и тот особый, замедленный ход времени, что свойственен местам, застрявшим между эпохами.

Дни были насыщены до предела: море, солнце, исторические улицы, живое общение, поездки по окрестностям, – всё то, что обычно питает поэтическое воображение. Но отражения топоса в слове не возникало. В голове, как назойливые радиопомехи, прокручивались разные ритмы, пробные строфы, звучания, но всё это было искусственно, картонно, фальшиво, будто я пытался натянуть на местный пейзаж чужеродные, привезённые с собой метрические одежды. Задача, которую я поставил себе изначально – не просто написать о городе, а придумать и воплотить для него особую, только ему присущую вариацию сонетного канона, – казалась неразрешимой. Как состыковать абстрактную формальную инновацию с конкретной географической локацией? Как почувствовать не просто образ, а сам пульс места и перевести его в структуру стиха, сделать его новым, уникальным формальным элементом, его ритмическим оттиском? Ответ пришёл не из головы, а из ног, в один из тех дней, когда улицы, заваленные падающими с деревьев жердёлами, превратились в своеобразный ягодный перформанс.

Помню, как шёл по Итальянскому переулку между Энгельса и Либкнехта, и вот асфальт под ногами оказался усыпан мягкими, рыжими пятнами перезревших плодов. Я засеменил, заторопился, боясь наступить на эту ковровую дорожку из гниющей плоти, сбившись с привычного ровного шага, – а через мгновение, миновав опасный участок, вновь перешёл на спокойный, размеренный темп. И в этот миг – между суетливой дробностью и уверенной поступью – меня осенило. Вот он, искомый ключ! Любое место имеет свой ритм, свою походку, свою внутреннюю метрику, и эту метрику можно не описать, а встроить в плоть стиха, сделав её структурным нервом. Мимолётная, суетливая дробь шагов, сменяющаяся ровной поступью, – это же и есть ритмическая формула этого лета в Таганроге: тревожная, дробная суета мгновений, сменяющаяся тягучим, морским, вечным покоем. Но как это формализовать? Как сделать так, чтобы этот сбой, это «засеменение» стало не просто темой, а частью скелета сонета?

Решение оказалось изящным и сложным одновременно. Так родился приазовский сонет – вариация, чьей отличительной чертой стала внутристрочная рифма в двустишии между вторым и третьим катренами. Почему именно это? Потому что этот скрытый, внутренний ритм, эта вспышка звукового родства внутри строки, а не в её конце, и имитировала тот самый сбой, то мимолётное «засеменение», ту внутреннюю тревогу, которая возникает в размеренном ходе таганрогского времени. Это была попытка хирургически вшить в ткань канона новый орган чувствительности – орган, способный улавливать и передавать микропульсацию места, его скрытые, подспудные напряжения. Внешне схема могла оставаться классической, но в её сердцевине возникал новый узел, новый ритмический центр тяжести, смещённый, как смещён был центр моего равновесия на том переулке, Усыпанным жердёлами.

Цикл «Таганий Рог», написанный тем летом, стал попыткой применить этот новый инструмент. Это не просто стихи о городе, а стихи, чья структура сама по себе является его акустическим трафаретом. Когда «Трещит дверной косяк, / Скрипит окно, / Какой пустяк, /Давно всем всё равно…», – это не только детали места и быта, это отголоски того самого ритмического сбоя, зашифрованного в архитектонике сонета. Когда в финальном, «темперированном» приазовском сонете пространство «процеживает не свет – ночную жижу», а строки то сжимаются в лаконичные всплески, то растягиваются в медитативные периоды, – это прямое воспроизведение той самой дыхательной, временн;й аритмии, в которой протекала жизнь в домике на Спускном переулке, под аккомпанемент нашествия божьих коровок и далёкого рокота залива.

Таганрог  подтвердил, во всяком случае для меня, мысль о том, что место диктует форму. Не содержание, а именно форму. Его дух – это не набор достопримечательностей, а особый способ течения времени, особая конфигурация тишины и шума, особая гравитация, которая искривляет пространство стиха, заставляя его принимать новые, подчас причудливые очертания. И задача поэта – не нарисовать вид из окна, а построить такое стихотворное здание, в фундамент которого будет заложен треск остывающего камня, шорохи старого двора, клёкот птиц, перекаты жердёл по мшистому шиферу крыши,  подлинные, ни на что не похожие голоса этого клочка земли у Азовского моря. Приазовский сонет стал попыткой – не описать Таганрог, а построить его заново из звука, ритма и той самой «ночной жижи», что процеживается сквозь решётку чугунных оград в огромные колодцы южной ночи.

___________________
Приазовский сонет – вариация сонетного канона, особенностью которого является внутристрочная рифма в двустишии между вторым и третьим катренами, частный случай «сонансного сонета», где сонанс (внутреннее созвучие) не является факультативным украшением, а получает строго фиксированную позицию и становится системообразующим элементом строфики.

Приазовский сонет – структурная модификация классического сонета, характеризующаяся введением обязательной внутристрочной рифмы, образующей дистих, расположенный интеркалярно между вторым и третьим катренами.

 


ТАГАНИЙ РОГ (лето 2021 года)

ПРИАЗОВСКИЙ СОНЕТ – вариация сонетного канона, особенностью которого является внутристрочная рифма в двустишии между вторым и третьим катренами.


***

Оранжевые градины жердёл
Ржавеют мягкой плотью вдоль обочин.
По-таганрогски ветер тени смёл
В огромные колодцы южной ночи.

По божьему, не так как по-людски,
Кирпичный дом закатом заколочен,
По пояс врос в тяжёлые пески,
Своей рыбацкой костью стал не прочен.

Трещит дверной косяк,
Скрипит окно,
Какой пустяк,
Давно всем всё равно,

Что станет с виноградными кустами,
Ползущими в пустые небеса.
Засохшая на листьях стрекоза
Вверх смотрит ослеплёнными глазами.


ТАГАНРОГ. Богудония

Осенний шторм. Залив, взбелённый пеной.
И берег от и до трещит по швам,
Как будто отрывают по кускам
Часть улицы, часть дома, часть вселенной;

Как будто бы позволено ветрам
За нитью нить тянуть из гобелена
И превращать портовый город в тени,
Ползущие по пористым камням.

Заброшенный дом у воды, скрип двери,
Забиты окна вздувшейся фанерой,
Ненужный стол, истлевший старый плед.

Размытые границы дня и ночи
На сотню криков чаек стал короче
Дырявой сетью пойманный рассвет.

 
***

Утянет верховой волну в безморье,
Губастый камень сплюнет вбок песок.
Чумной змеёй боспорское подворье
Переползёт на северо-восток.

Останется лишь память мёртвой рыбы
И камышовый меотийский мрак,
Как будто здесь рабов снимали с дыбы
Кидали на седеющий бадяк.

А дальше – ночь,
Колючая, сухая.
Здесь жить невмочь.
Здесь боль – и та глухая,

Невнятная, как вера, вечность, речь.
На мостовых – колючие каштаны,
Ошмётки августа и холод ранний
Встаёт на пост Таганий рог стеречь.


***

День по нагайским сакмам заплутал,
Откинулся шершаво серым небом.
На старом кладбище надгробный слепок
И ангел тёмный крест к груди прижал.

Сорока над могильными холмами
Указывает путь, уводит прочь
От истуканов с белыми глазами,
От тех, кто оживает только в ночь.

Гремит далёкий гром,
Семь крупных капель.
Седьмой псалом
Пришёл опять на память…

О, Господи, к чему мне этот плен,
Когда кирпичный дом и крыши скаты,
Придавлены ветвями и закаты,
Ложатся псами красными у стен?..


***

Ворот в старинный двор – литой чугун.
На плитах тишины и дом, и небо,
И рыбой пахнущий седой колдун
Мнёт в тонких пальцах серый мякиш хлеба.

Закончится однажды блеск и плеск
Воды у берегов, и встанет слепо
Над половецкой степью русский крест,
Над мелководьем – Троицкая крепость.

Охрипший ворон
Будет кликать ночь.
Не знает город,
Чем ему помочь.

Завоет ветер в тощих трубах следом,
И рыбой пахнущий седой колдун
Откроет двери миллионам лун,
Уложит спать, укроет тёмным пледом...


***

Нарезанные из газет трепещут
На форточках полоски, распугав
И ангелов, и бесов… А из трещин
ползут по стенам стебли сорных трав.

Картошка, лук (торгуют за забором),
Арбузы, дыни… Скорых пять минут
И снова слышен дальний рокот моря,
Падение жердёл то там, то тут.

Но не собрать с лихвой
И впрок мгновений.
Потянешься рукой –
А это – тени.

В садовых розах семь жужжащих ос,
Плывут неспешно сонные недели.
Задуматься: какой с безделья спрос,
Когда забыто то, чего хотели.


***

Ионыч прав – нет в этом мире песен.
На старом кладбище кресты, кресты.
И можно ждать её, но разве честен
Порыв любить, когда глаза пусты?

На старом кладбище – всё в запустенье,
Заросшие могилы, и оград
Провалы, словно норы. Воскрешенье
Не здесь случается. Здесь – входы в ад,

Как в частные дворы,
Смешны немного.
Не до игры.
Из-за деревьев строго

Лишь призраки глядят. Не до того –
Им бы расчистить давние завалы,
И даже время будто бы устало
От их беззвучных, сумрачных шагов.


***

За божьими коровками следит
Глаз солнца через листья винограда.
Покрыл года воздушный пух седин –
Не сосчитать потери и утраты.

Крик чаек, лёгкий бег рыбачьих шхун,
Рассказы волн о заповедных кладах.
Ворот в старинный двор – литой чугун,
Лист, вырванный и смятый, из тетради.

Нет прежним мыслям веры,
Больше нет
В буфете древнем
Спрятанных конфет.

Нет творога из простокваши в марле
На гвоздике. И бродит в темных снах
Голубоглазый, светло-русый карлик
С чадящей папироскою в губах.


***

К обители ведущая тропа
Слепа. Ни зги, ни ровницы, ни меди.
На прелых листьях шляпками опят
Сентябрь перестилает пятна света.

Сто первый раз, как будто это шаг
Необходимый для прозренья в Слове,
В котором нет теней и светел мрак,
И если Правда, то всегда – Христова.

Комар-звенец
Поднял зелёный рой.
Его венец,
Не держит ровным строй

И падает к ногам святого… В сроках
Постичь нельзя всех замыслов Творца
И бочка толстозадая с торца
Чужого дома – до краёв убога.


***

Песок везде. Песок в моих глазах.
Когда столетний ворон глушит рыбу,
Пришедшую на нерест, сев на глыбу,
Не отражающуюся в волнах.

Азовия мелка, и медлен бег
Моих минут, отброшенных на берег,
Пусть здесь никто и ни во что не верит,
Но здесь бывает сыплет мелкий снег.

И улицы сползают
В пустоту,
И припадают
К донному кресту

Домов кирпичных треснувшими лбами.
Их время незаметно истекло.
Залив над ними – мутное стекло
Всё исцарапанное плавниками.


***

Вчера любовь призналась мне в сомненьях.
Летели листья под ноги, и дождь
Слепил глаза, и было воскресенье,
Распятое. И чувствовалась дрожь

Космическая, словно нет земного
Пространства, верить в данный свыше дар.
Вчера любовь призналась, как ей плохо
Среди людей, как тяжек их угар,

Владычествующий
Над сентябрями,
Забывший путь души
К душе... Ночами

И воющий, и стонущий, как зверь
Смертельно раненный своим безумьем.
Летели листья в пасмурное утро,
И рыжий пёс царапал лапой дверь.


*** (Темперированный приазовский сонет)

Пространство сентябрей не виновато в болезни глаз.
Письма не написать на чайных листьях и холодной мяты пучок не бросить в кипяток.
Узнать желание души?
Какая скука с ней говорить о мёртвых городах и птицах,
отнимая друг у друга смешное право жить в семи шагах от солнечных затмений
или лунных пустых имений, их литых, чугунных оград,
процеживающих не свет – ночную жижу, выбирая звёзды,
вдохнувшие в себя осенний воздух уныния.
В них больше бездны нет.

--- или другой вариант прочтения:

Пространство сентябрей не виновато
В болезни глаз. Письма не написать
На чайных листьях и холодной мяты
пучок не бросить в кипяток. Узнать

Желание души? Какая скука
С ней говорить о мёртвых городах
И птицах, отнимая друг у друга
Смешное право жить в семи шагах

От солнечных затмений
Или лунных
Пустых имений,
Их литых, чугунных

Оград, процеживающих не свет –
Ночную жижу, выбирая звёзды,
Вдохнувшие в себя осенний воздух
Уныния.В них больше бездны нет.