Имя на поэтической поверке. Аркадий Бухов

  Имя выдающегося русского писателя и поэта, Аркадия Сергеевича Бухова, (07.02.1889. Уфа. – 07.10.1937. Москва.), вошло в историю русской литературы, как автора  многих талантливых юмористических рассказов, и отменных стихотворений:

     «Философские стихи»

Птичка Божия не знает
Ни труда и не забот:
Птичка сахар не скупает
И муку не бережёт.

Птичка в песнях век проводит,
Ей не скучно без вина,
Птичка в лавочку не ходит –
Ей и мелочь не нужна.

Птичка спрыгает в курятник,
Пару зернышек сопрёт.
Птичка Божия – не ратник
И на службу не пойдёт.

Птичка Божия не плачет,
Ей нельзя газет читать,
Для других она не скачет
В кружку деньги собирать.

Завтра выберу полено –
Не забыть бы только мне! –
И уверенно задену
Птичку Божью по спине.

Перед кем мне быть в ответе?
Это ж свинство – бытия:
Почему на белом свете
Не родился птичкой я?..

1915 год.

 Русский советский писатель, поэт, сатирик, фельетонист, редактор, Аркадий Сергеевич Бухов родился (26 января)7-го февраля 1889 года, в городе Уфа, в семье железнодорожника.

Учился на юридических факультетах Казанского и Санкт-Петербургского университетов, но высшего образования не получил.

  В 1907 году дважды подвергался аресту, по подозрению в принадлежности к РСДРП и партии эсеров, был сослан на Урал.

  Писать Аркадий Бухов начал до революции. Ещё  совсем молодым человеком вместе с Аркадием Аверченко и Тэффи, (Надежда Александровна Лохвицкая) уже сотрудничал в журнале «Новый Сатирикон».

  В 1914 году, Аркадий Бухов был призван в армию, где служил вольноопределяющимся, но, как «политически неблагонадёжный», был переведён в маршевую роту, а впоследствии – демобилизован.

Широкая известность пришла к Аркадию Бухову во время сотрудничества с журналом: «Сатирикон» и «Новый Сатирикон».

После Октябрьской революции и закрытия «Нового Сатирикона» в 1918 году, Аркадий Бухов перебирается в Литву и два года выступает с театральной труппой.

  В 1920 году становится издателем и редактором  русской газеты в Литве: «Эхо», Каунас, где печатались Иван Бунин, Александр Куприн, Саша Чёрный, Аркадий Аверченко, Игорь Северянин, Тэффи, Владимир Немирович-Данченко и другие.

Газета «Эхо» отражала культурную жизнь Литвы и популяризировала литовскую литературу, в то же время широко представляя литературу  русскую.

Аркадий Бухов, помещал в газете свои сатирические стихи, рецензии, обзоры международной политики и событий внутренней жизни, юморески и фельетоны, часто прибегая к псевдонимам Л. Аркадский и А, Панин.

 В фельетонах с местной тематикой, Аркадий Сергеевич, выступает в роли бытописателя литовской жизни 1920-х годов.

  В 1927 году, Аркадий Бухов возвращается в СССР, где сотрудничает в советских сатирических изданиях: «Чудак», «Бегемот», Безбожник», печатается в «Литературной газете», «Известиях».

  С 1928 года – секретный сотрудник ОГПУ-НКВД. С 1932 года переходит на постоянную работу в журнал: «Крокодил», где заведует литературным отделом.

Известный писатель - очеркист, журналист, Михаил Кольцов, в то время редактор «Крокодила», высоко ценил не только  талант  Аркадия Бухова-юмориста, но и его большие организаторские способности.

А работоспособность Аркадия Бухова всегда поражала сотрудников журнала: «Крокодил». Было известно, что в случае необходимости он мог один «сделать» чуть ли не весь номер.

Знали, что он и темы для рисунков придумает, и рассказ напишет, и подписи под карикатурами сочинит. И что особенно ценилось – делал он всё это без лихорадочной спешки, без натуги, как бы «играючи».

Афоризмы и высказывания Аркадия Бухова, запоминались и были интересны читателями, к примеру:

«Любовь так же стихийна, как кирпич, упавший с постройки: напрасно стали бы мы избегать построек, чтобы не нарваться на такой кирпич».

«Книги лучше людей. Их можно захлопнуть и бросить. Люди мало дают, но много требуют. Книги дают много и требуют так мало: способность думать и чувствовать».

Читая любой , из многочисленных рассказов Аркадия Сергеевича Бухова, невольно вспоминаешь слова Максима Горького:

«У меня болели зубы, а я читал книжку Бухова и всё-таки смеялся!»

Привожу, для конкретного примера, читателям, один из многочисленных, юмористических рассказов Аркадия Бухова:

         «Шаблонный мужчина»

«Когда все столпились в передней и стали искать калоши, я воспользовался случаем и, наскоро попрощавшись с кем-то из незнакомых гостей, вышел на лестницу.

 - Арсений Петрович… Вы куда? Нет, нет… Так нельзя. Я оглянулся и почувствовал, что рабочая ночь пропала.

 - Нет уж, вы кого-нибудь проводите, - мило улыбнулась хозяйка, - хотите Нюрочку?

 - Пожалуйста, - кисло сказал я, - дайте Нюрочку. Анну Петровну, - поправил чей-то мужской голос сбоку, - разрешите представить: моя жена Анна Петровна… Я , видите ли, остаюсь в банчок смазаться, а уж если вы будете так добры…

Анна Петровна окинула меня быстрым взглядом, всунула в капор голову и лизнула хозяйку в губы.

 - Едемте… Как вас… Арсеньев?
 - Арсений  Петрович, - сдержанно ответил я, - Саламин.

 - Это что такое – Саламин? Фамилия моя, - сухо ответил я, - Арсений Петрович.

 - Ах, да, да… Мне о вас говорила Катя. Это у вас жена в тифе лежит? Как жалко…

 - Нет. Благодарю вас. Я не женат.

 - Вы настройщик? Да? Мне Катя тоже говорила.
 - Врёт ваша Катя, - холодно возразил я, - я журналист.
 - Ах вот как… Это интересно… Стихи пишите?..

На улице не было  ни одного извозчика, и мы пошли пешком. Анна Петровна шла опираясь на мою руку.

 - Удивительные  эти мужчины, - говорила она, смеясь, - вот сейчас видели эту  толстую даму в бархатном? Нет? Ну вот которая мне о своей квартире рассказывала…

Она сейчас хотела, чтобы её кто-нибудь проводил, - так ведь никто не согласился… А нам, у которых рожица, стоит только захотеть, и все побегут… Вот вы, например, пошли бы её провожать?..

- А где она живёт, эта ваша дама?

 -Да вот тут за углом…

 - Пошёл бы, - сурово ответил я, - тут недалеко…Мне ещё работать надо…  Ну да, пошли бы, - снова засмеялась Анна Петровна, - это вы просто чтобы меня заинтриговать говорите…Старый приёмчик, милый мой… Я опытная… А меня так с удовольствием… И в другу сторону от дома пошли… Верно?

 - В другую, - с тихим сожалением сказал я, - вёрст шесть от меня будет…

 - Ну, вот видите…Для меня так  и шесть вёрст пустяки, а для старухи полверсты жалко… Эх вы, рыцари…Именно самцы, и ничего больше…Я вас всех как насквозь вижу… Дай-ка, мол, провожу, может, что-нибудь и выйдет…

Я лично смутно догадывался, что ничего хорошего из провожания на другой конец города выйти не может, кроме того, что мне придётся похоронить сегодняшнюю работу и завтра подниматься в восемь утра, однако не высказал вслух этих соображений, а только обиженно возразил:

 - Ну, помилуйте… Ничего, ничего…Я провожу…

 - Я и говорю…Идёте и думаете: скорей, мол. на извозчике, поедем… Там заведу разговорчик о том,  что устал, что всё равно работать сегодня не хочется…

 - Хочется, - уныло вставил я.

 - Ну, вы для смазливой женщины и работу готовы бросить… не первого вижу… Начнёте говорить о том, что как хорошо выпить бокал шампанского в кабинете хорошего ресторана…

 - Я не пью шампанского…

 - Э, милый мой,, это все вы только до ресторана говорите, а потом так набрасываетесь, что не оторвёшь… Послушайте, Арсеньев, это там извозчик стоит?

 - Саламин, а не Арсеньев. Да, извозчик. Позвать?

Ну, конечно, вы как все, как две капли воды… Сейчас наймёте извозчика, сядете ко мне чуть лине на колени… Больше полтинника ему не давайте… Не едет… Ну, дайте шестьсят… Садитесь вы слева…Только , пожалуйста, без этих обниманий, я не ребёнок – не выпаду из саней…

 - Я не обнимаю, - тихо оправдывался я, - честное слово…

 - Ну не обнимаете, так будете…Дайте сюда руку, да держите крепче, я поворотов боюсь… Ну, начинайте… Рассказывайте о том, что вы одиноки, что у вас душа ищет теплоты и сочувствия, что вам нужна женская отзывчивость… Ох, как вы все до ужаса одинаковы…Сначала, конечно, предложите немного покататься…Я знаю это немножко…

Да, да, да, знаю… Извозчик, сколько вам час? Что?  Рубль семь гривен? Много… Полтора  хочешь?.. Ну, потом двугривенный прибавит… Только поезжай скорее… Ну, вот достигли своего. Шаблонные людишки. Вырвали своё. Рады?

 - Рад, - жалобно улыбнулся я, - спасибо…

 - Ну конечно, - иронически засмеялась Анна Петровна, - чего же вам больше надо…Хоть бы в одном каплю оригинальности нашла… Сейчас в ресторан потяните…

 - Я не люблю ресторанов, - тоскливо ответил я, - в них шумно…

 - Ну, уж это слишком, господин… Малакин, - возмущённо заговорила Анна Петровна, - не смеете же вы меня к себе на квартиру звать… Помните, что у меня муж…

 - Я помню, помню, ей-богу, помню, высокий такой, чёрный, - испуганно заметил я,  - только я не думаю, вы поверьте…  Если я о ресторанах сказал…

 - Ну вот, ну вот,… Что я говорила, - торжественно сказала Анна Петровна, - у него уже ресторан с языка не сходит… Старый, говорила уже вам, приёмчик… Сидите, наверное, и обдумываете, какой бы найти ресторан подешевле. Только имейте в виду, что я в скверный ресторан поехать не могу, я вам не горничная, которую можно куриной котлетой покорить… Если уж так не можете от меня отстать…

 - Извозчик, «Рим» знаешь?.. Что? Какой же ты извозчик… Тебе бы настройщиком быть… Ах,, пардон, пардон… Я оскорбила вашу профессию… Вы, кажется, сердитесь, мосье Калугин?.. Ну хорошо, не сердитесь – я и так уступаю всем вашим прихотям… Ну что, извозчик, вспомнил?.. Только скорее… Терпеть не могу скверной езды… Ну что, добились? Эх вы… Плотоядные…

В ресторане, упрекая меня за то, что всеми силами стараюсь отговорить её от ужина в общем зале, Анна Петровна велела приготовить всё, что надо, в большом отдельном кабинете. Весело забегали лакеи.

Я  прощупывал через боковой карман унылую наличность в бумажнике. Пить Анна Петровна не хотела, но, повинуясь моему нескрываемому желанию её напоить, чтобы она развязала мне руки для шаблонных мужских поступков, она велела заморозить две бутылки шампанского.

После недавнего ужина я с тихой обидой смотрел на красиво разложенных рябчиков, которым Анна Петровна с детской шаловливостью отламывала лапки, и мысленно складывал и устрицы, и шампанское, и кофе в один плохо утешавший меня итог.

Анна Петровна пила  маленькими глотками шампанское, розовела и искренне смеялась над тем, как легко она видит насквозь все мои стремления. Хватаясь за последнюю попытку оставить себе, для срочной статьи, хоть самый остаток утра, я ничего не пил и тоскливо поглядывал на часы.

 - Не пьёте, - вкинула глазами Анна Петровна, -  спаиваете меня… О нет, это не пройдёт… Нет. это не пройдёт… А замыслы ваши… Сядьте сюда рядом… Я не могу смотреть на ваши глаза…В них что-то цинично-мужское…

 - Да уж…глаза, - вежливо согласился я, - действительно, это вы…

 - Не глупите…Я прекрасно понимаю… Ну, одно условие, - я разрешаю вам меня поцеловать, но только чтобы не было этих взглядов… Поцелуй ни к чему не обязывает, а эти взгляды…  Ух, какая гадость…Ну. целуйте…

 - Да нет… Что вы, - покраснел я, - право же, не хочу…

 - Ну, милый мой… Я не из тех женщин, которых можно провести скромностью…Ну, целуйте один раз, шут с вами, только больше не приставать… Ну, вот сюда…

 - Я вздохнул и поцеловал её в губы, на мгновенье почувствовав горьковатый запах рябчика и  шампанского.

 - Ну, будет, будет…Зверь… ну. поехали…

Прощаясь со мной около своего дома, Анна Петровна вдруг сделалась серьёзной и сказала строгим тоном:
 
 - Я сейчас всю дорогу видела, какими вы на меня влюблёнными глазами смотрели. Только , пожалуйста, без глупостей… Я знаю – завтра же с утра начнутся звонки по телефону, когда меня можно видеть, когда нет дома мужа, где я гуляю…

Помните, что я не одна…Я очень прошу… Если уж вы не можете утерпеть, я лучше сама позвоню… Какой номер? Один – пятьдесят один – двадцать шесть?.. Карандаша нет… Ну хорошо, я запомню и так… Целуйте руку – и до свидания…

Когда я приехал домой, уже светало. Со злобой взглянув на часы, я оставил записку, чтобы меня не будили часов до двух, разделся и лёг спать. Утром, около десяти часов, около уха забарабанил телефон, я сорвал трубку и стал слушать расколотившего, как стекло камнем, мой тяжёлый, после бессонной ночи, утренний сон.

 - Да… Алло…Станция… То есть слушаю…

 - Вы? – услышал я чей-то тоненький голос – Силякин?

 - Саламин. Я. Что угодно?..

 - Это Анна Петровна…А вы уж, чай, на ногах? Одел, наверное, с утра смокинг, вертится перед зеркалом и дожидается минуты, когда можно было бы поехать сюда… Эх вы… Ну да ведь верно?..

 - Я ещё сплю, - хрипло ответил я.

 - Ну ладно…Других проводите… я вас всех знаю – во как…  Ну-с, милостивый государь, ко мне раньше шести нельзя Слышите?.. Только не вздумайте раньше… Я так боюсь, что вы прилезете раньше шести, что готова сама приехать, чтобы отговорить вас…

 - Сон быстро вылетел из головы. Я схватил обеими руками трубку и, делая на измятом лице вежливую улыбку, стал уверять Анну Петровну, что это неудобно, и напомнил ей, что у неё есть муж.

 - В шесть буду…Честное слово, буду, - упавшим голосом обещал я.

 - Ну то-то же, - сказала она, - а то норовит к двум часам забраться… Так к шести жду…

В половине шестого она предупредила меня, чтобы я не вздумал приехать к одиннадцати, а в шесть я сидел у неё за столом и пил чай.

Было довольно много народа, клеился  весёлый разговор, Анна Петровна мало уделяла мне внимания и только изредка подмигивала какой-то даме с трясущейся губой и показывала глазами на меня. Дама отвернулась в сторону и смеялась. А когда почему-то зашёл разговор о том, что все люди неискренни, Анна Петровна мило улыбнулась и кивнула головой на меня.

 - Особенно мужчины…Они неискренни до ужаса…Вот возьмите господина Саламина… Он влюблён в одну из находящихся здесь женщин, а ведь у него никогда не хватит смелости сказать открыто… И влюблён, как кошка… И все они на один лад.

Все засмеялись обидным смехом и посмотрели на меня. Муж злобно сверкнул глазами, сделался со мной исключительно любезным и даже зачем-то спросил, играю ли я в шахматы… Уходил я с предупреждениями, чтобы не надоедал своими звонками…

                ***
Вот поэтому-то теперь, когда мне  показывают какого-нибудь мрачного, худого человека и говорят:
  - Видите вот этого господина?.. Он влюблён в одну даму, а та на него и внимания не обращает… Он прямо с ума сходит, - я подхожу к этому человеку и, улыбаясь внутренней, одному мне понятной улыбкой, по-братски пожимаю ему руку…»

Первая публикация рассказа Аркадия Бухова: «Шаблонный мужчина» - 1915 год.

Читая, юмористические рассказы, Аркадия Сергеевича Бухова, понимаешь, в чём причина, восторженного отношения Максима Горького, к данному, талантливому  автору.

Аркадий Сергеевич Бухов, прожил 48 лет, из которых 28-мь при царской власти, и 20-ть при советской. Выдающийся писатель-юморист, поэт, Аркадий Бухов был плодовитый, его творческое наследие большое:

Книга: «Жуки на булавках»-1971 год. В сборник вошли ранние рассказы, 1912-1918, и рассказы 1928-1936 годов, а также рассказы из журналов и газет.

Сборники: «Шаблонный мужчина», «История взятки», «Таня и Татьяна», «Неосторожный Бимбаев», «Громоотвод», «Чемодан», «Первое поручение».

«Спокойствие», «Грибной спорт», «Счастливый случай», «Дочь», «Первый опыт», «Анисьин муж».

  В 2005 году вышла книга: «Антология Сатиры и Юмора России  ХХ века. Том 40. Аркадий Бухов»
В период «большого террора», Аркадий Сергеевич Бухов, необоснованно обвинённый, был арестован 27 июня 1937 года, Военной  коллегией Верховного  Суда СССР. 7-го октября 1937 года приговорён за «шпионскую деятельность», статья 58, УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в тот же день.

Реабилитирован по определению Военной коллегии Верховного Суда СССР от 70го июля 1956 года, официальная справка ФСБ РФ №10/А-3814 от 08. 09. 2009 года.

Аркадий Сергеевич Бухов, восстановлен, посмертно в Союзе писателей. Место захоронение – территория Московского крематория, Донское кладбище.

Имя талантливого  русского писателя, поэта Аркадия Сергеевича Бухова достойно светлой памяти!
Его произведения доставляют удовольствие любителям юмора, широким читательским кругам страны.

Из поэтического наследия Аркадия Бухова.

         «Поэтам»

Пусть душа безвременьем убита:
Если в сердце алая мечта,
Не бросайте розы под копыта
Табунов усталого скота.
Замолкайте. Время не такое,
Чтобы нежность белого цветка
Разбудила гордое в герое,
Увлекла на подвиг дурака…
Всё мертво. Ни песен, ни улыбок,
Стыд, и муть, и вялость без конца.
Точно цепь содеянных ошибок
Нам связали руки и сердца…
Все сейчас – моральные калеки.
Не для них ли думаете вы
Говорить о счастье, человеке
И о тихом шелесте травы…
Не помогут, не вникнут, хоть убейте
Вашу святость примут за обман.
Не играйте, глупые, на флейте
Там, где нужен только барабан…
Нашим дням, когда и на пророке
Шутовства проклятого печать,
Не нужны ласкающие строки:
Научитесь царственно молчать.

1912 год.

         «Тыловик»

Ног и чести не жалея,
Деньги хапая сплеча,
За войну он из пигмея
Превратился в богача.

Раболепствуя в прихожей
Снисходительных персон,
Этот тип с суконной рожей
Не один скопил мильон.

Здесь – поставит, там – укажет,
Здесь – припомнит, там – солжёт,
Здесь – влиятельного смажет,
Там – разиню обстрижёт.

Для кого война – забота,
Для него она – дурман,
Для него лишь всё – охота,
От которой сыт карман.

Раньше, робкий и прыщавый,
Говорлив, труслив и мал,
Котелок носил дырявый
И швейцаров обегал.

А теперь в другом наряде
И с улыбкой наглеца,
То, что раньше было сзади,
У него – взамен лица.

Это он пускает первый
По столице грязный слух,
Это он нам треплет нервы,
Фабрикант слонов из мух.

Он теперь везде внакладе,
Всё хватает, что плывёт.
По головке случай гладит,
В каждой щелочке везёт.

Но когда настанет время
И вода зальёт пожар,
Тот же самый случай – в темя
Нанесёт ему удар.

И когда его с мильоном
Втянет жирная земля.
Все со вздохом облегченным
Скажут: «То-то…Сдохла тля».

Февраль 1917 год.

     «Что я написал бы, если бы он умер»

Ты в жизни шёл походкой робкой,
Не видя часто в ней ни зги.
Под черепной твоей коробкой
Лежали мёртвые мозги.
А жизнь-то вся, как на бумаге,
До заключительной строки:
Ни героической отваги,
Ни созидающей тоски…
На «нет» - ты отвечал: «Не надо»,
На крик, - согнувшись в три дуги,
С улыбкой ласкового гада
Лизал послушно сапоги.
Любовь считал пустой затеей
И убежденья – пустяком,
Ища свой хлеб и лбом, и шеей,
На четвереньках и ползком.
Одет хоть скромно, но прилично
(Где надо – смокинг, где сюртук),
Ты жил ведь, собственно, отлично
Проворством языка и рук.
Вот умер… Что ж… Мы все там будем
Мы все свершим загробный путь:
Когда-нибудь да надо людям
От скучных будней отдохнуть…
Но я хотел бы для порядка
Тебе в могилу кол вогнать;
Боюсь, тебе там станет гадко
И ты вернёшься к нам опять…

1912 год.

         «Приятный собеседник»
              Набросок желчью.

Мысли – как трамвайные билетики,
Жалкие, от станции до станции.
Говорил он много об эстетике,
О Бодлере, Ницше и субстанции.

Весь такой он чуткий и мистический,
Весь такой он нежный и лирический.
Не люблю его я органически,
Я при нём страдаю истерически.

Сколько он со мной ни разговаривал,
Сколько ни прикладывал старания, -
Никогда его не переваривал,
И на то имею основания.

Я смотрю: за черепной коробкою
Этой тли природою положена
Смесь трухи с изжёванною пробкою
И какой-то слизью переложена.

Ничего другого. Ни горения,
Ни сердечных взрывов, ни сомнения,
Ни тоски, ни страсти, ни мучения…
Человек? Нет: Недоразумение.

От портного – брюки с заворотами,
От брошюр – солидные суждения,
От кого-то – фразы с оборотами,
От себя – лишь ужас вырождения.

Лучше жить пустыми небылицами,
Углубиться в мерзость запустения,
Чем возиться с этими мокрицами…
                - - - - - - -
Плюнь на них – хоть в этом утешение.

1915 год.

Есть у поэта Аркадия Сергеевича Бухова и лирические стихи:

            «Ласковое»

Тусклый свет забрезжит очень скоро,
Но пока – здесь ласковый уют.
Тёмные, малиновые шторы
Полумрак спокойно берегут.
Я устал от ежедневной гонки,
Оттого, что – пальцы ваши тонки,
Оттого, что – кожа так бела.
Наши встречи редки и пугливы,
Точно тени около костра.
Мне приятно странно: как могли вы
Стать так быстро нежной, как сестра.
Пусть спокойный, медленный рассудок
На порыве наложил печать:
Кажется – как запах незабудок
Голос ваш умею я вдыхать.
Я уйду. Я знаю: вы устало
Улыбнётесь ласково мне вслед.
Злая страсть с насмешкой спросит:
 - Мало? –
Благодарно сердце скажет – Нет.
А назавтра – в суетливом гаме
Вдруг охватит тёплая тоска,
Оттого, что вашими духами
Будет нежно пахнуть от платка.