Баллада о сече при Лесной

I

Осенний ветер гнал туман
С болот и рек, с равнин поморских.
Вёл Левенгаупт, королевский брат,
Сквозь дебри и мхи долин просторских.
За ним тянулся, длинней, чем змей,
Обоз – семь тысяч возов хлеба, пороху,
Чтоб армию Карлову в походе
Кормить и греметь на всю Европу.

«Спеши! – писал король в письме. –
К Полтаве, на соединенье.
Ты – наша жила, ты – наша кровь,
Основа нашей воли рвения».
И вёз швед латник тяжкий груз:
Ядра, свинец, червонцы, вина,
Не ведая, что стережёт у сосновых уз
Их в глухой сердцевине России.

II

А в лагере русском, у шанцев земных,
Царь Пётр, озарённый догадкой:
«Уж если идти – так не горстью, а силой,
Чтоб бить не наскоком, а складно!»
«Корволант» – крылатое войско назвал,
Посадил пехоту на конские спины.
«Двигаться – молнией! Биться – стал!
В сече не щадить вражины!»

«Не числом, а уменьем брать!» – рек царь-кузнец.
И грянул поход – не стремительный, а как шторм.
Казалось, версту за верстой, как нить, порвав,
Летит вперёд, сметая всё, как пожар, отряд,
К стене вековых сосен припав.
И настиг у Лесной, у деревни глухой,
У речушки Леснянки, что лениво текла,
Ту силу шведскую, ту гордость слепую,
Что к Карлу на юг с резервами шла.

III

Был день 28-го. Туман, слякоть,
И дрожь подспудная в утробе земли.
Как молот, русская конница смять
Хотела строй шведский в прах и пыль.
Но крепки были викингов сыны:
Стена пик щетиною встала.
И восемь часов, до темноты,
Железо о железо – грохотало!

То натиск «корволанта» – как девятый вал,
То контратака шведов – отчаянна, дика.
Уж рати смешались, и каждый встал,
И рубились в сече кромешной, великой.
Горели шалаши, и стон, и хрип,
И лязг, и клич: «Ур-ра! За Русь! За Петра!»
И сам царь, сквозь шляпу простреленный, вёл полки в клин,
Не щадя ни живота, ни себя.

А с севера гул – то подоспела драгунов
Бригада Баура, ударом во фланг!
И дрогнули шведы, их строй покосился,
И рухнул к болоту, в трясину, в овраг.
И пал Росс их, и дух иссяк,
И побрели они, теряя знамёна, к обозам.
Уж ночь подступала, и ветер рыдал
В ветвях над кровавым и тёмным покосом.

IV

Настала ночь, но не пришёл покой:
В кромешной тьме, под дождём проливным,
Ломились в обоз, как в оплот, шведы,
А русский штык был неумолим.
И к утру всё стихло. И был страшен вид:
Поле, как пашня, телами вспахано.
Кто не пал – в цепях, в плену лежит,
Кто выжил – бежал, утратив спесь знамя.

А обоз огромный – вся мощь, вся надежда шведская –
Стал нашей добычей, трофеем и правдой.
Царь Пётр, обходя поле, где стихла резня,
Солдатам молвил, светел ликом и твёрд:
«Се есть мать Полтавской победы,
Ибо спустя девять месяцев
Она невозможное совершила –
Шведскую силу в прах и тлен обратила!»

V

Умолкло поле. Смолк лесной.
Лишь ветер воет в чаще сосен,
Омытой кровью и росой,
Усыпанной прахом безвестных.
Да вороньё чёрной косой
Былое величие стережёт.

Но эхо грянет в веках,
Как набат, оно будет биться:
Не в грубой силе, не в полках,
А в яростной воле сокрыта вольница!
Кто с мечом придёт – от меча и погибнет,
И закону сему не будет измены.
Здесь, у Лесной, на пороге судьбы,
Встала Россия, познала цену победы.

Так вспомним же в суровый час,
Когда нагрянет невзгода снова:
Тот первый, трудный, ближний глаз,
Что стал «Полтавской батюшкой» и словом!
Слава тебе, забытый рубеж,
Где выковали мы грядущую славу!
Вечная память павшим здесь,
Всем, кто остался в лесной этой яме.