Она

Она жила на окраине города, там, где асфальт постепенно сдавался перед травой, а многоэтажные дома растворялись в частном секторе, словно уставшие великаны уходили с последней линии фронта в тыл. Её дом был невелик, аккуратен, с выкрашенными в бледно-зелёный цвет ставнями и крылечком, на котором всегда стоял небольшой коврик, чистый даже в слякоть.

Дом был, как и она, — неприметен с первого взгляда, но стоило задержать взгляд чуть дольше, как проступали подробности: аккуратно подрезанный куст жасмина у калитки, выложенная своими руками дорожка из старого битого кирпича, два небольших фонаря по краям крыльца, которые зажигались по вечерам жёлтым, тёплым светом.

Но самым удивительным был её маленький сад. На узком участке за домом росли розы. Они были не из причудливых, редких сортов, о которых пишут в ботанических журналах, — нет, это были самые обычные садовые розы, купленные когда-то на рынке у старика с потрескавшимися руками. Она долго ухаживала за ними, разговаривала с ними, как с живыми, укрывала на зиму, спасала от тли, обрезала подмёрзшие побеги, и розы ответили ей тем, что стали по-настоящему прекрасными.

Весной их листья были такой свежей зелени, что на них хотелось смотреть, как на чистую воду. Летом бутоны раскрывались один за другим, тянулись к солнцу, и воздух наполнялся терпким, густым запахом, от которого немного кружилась голова. Соседи иногда проходили мимо и, бросив взгляд через невысокий забор, думали: «Красиво», — и шли дальше. Никто не знал, насколько заботливо и нежно она относится к этим розам. Никто не знал, что каждое утро, ещё до того как закипит чайник, она выходила к ним в старом халате и мягких домашних тапочках и, слегка пригнувшись, проверяла, не сломился ли какой-нибудь стебель, не опали ли лепестки, не напала ли ночь на её цветы холодом или ветром.

Она жила одна. Не так, как живут те, кто гордо говорят о своей независимости, расставляя по дому яркие подушки и книги по саморазвитию, – её одиночество было иное: тихое, почти незаметное, как тонкий слой пыли на забытом столике. В доме было чисто, всё лежало на своих местах, но казалось, что сама жизнь здесь ходит на цыпочках, чтобы не шуметь.

У неё не было особенной красоты или той запоминающейся фигуры, которую так любят обсуждать в женских журналах. Лицо — обычное, волосы — обычные, глаза — те, мимо которых легко пройти, не задержав взгляда. Имя её не было ни редким, ни звучным, и потому она часто казалась миру чем-то вроде фонового шума — присутствующей, но не выделяющейся.

Она не обладала особыми талантами: не пела, не рисовала, не писала стихов. В детстве ей казалось, что в ней точно есть что-то необыкновенное — как в героинях книг, которые она прочитывала запоем. Но годы шли, и жизнь терпеливо, не злобно, а просто последовательно, объясняла ей, что она — одна из многих. Она смирилась. Не с горечью, а с той тихой усталой покорностью, с которой люди принимают погоду за окном: сегодня дождь, завтра ветер, после — солнце, и от тебя это мало зависит.

Она просто была.

Каждое утро она вставала в шесть. Чайник, тишина, радио, шепчущее чью-то жизнь где-то далеко, где есть пробки, сводки погоды и нескончаемая музыка, похожая одна на другую. Она выпивала чай, иногда ела ломтик хлеба с маслом, слушала, как тикают часы в гостиной, – и шла в сад. Розы отцветали и возрождались, как будто подстраиваясь под ритм её дней.

Потом она возвращалась в дом, аккуратно приводила себя в порядок, выбирала одежду — неброскую, удобную, соответствующую дресс- коду её офиса, — и, надев привычное пальто, выходила на улицу.

Она всегда выходила за час до начала рабочего дня — аккуратно отмеренный, выверенный срок, позволяющий ей идти пешком, не спеша, так, чтобы к назначенному времени оказаться у дверей офиса за двадцать минут до начала работы. Эти двадцать минут были её внутренней страховкой от непредвиденного и маленькой роскошью — временем, когда она могла просто стоять у окна или проходить по коридору, притворяясь занятой, и ждать.

Потому что у неё была одна причина не опаздывать и никогда не нарушать этот ритуал.

Она шла на работу ведомая только одной целью — увидеть Его.

Они работали в одном офисе уже несколько лет. Крупная фирма, длинные коридоры, стеклянные перегородки, запах кофе и бумаги. Люди сменяли друг друга, кто-то приходил, кто-то уходил, должности менялись местами, как фигурки на шахматной доске, а Он был неизменной точкой в её мире, тем самым центром, вокруг которого тихо вращались её мысли.

Он не был знаменитостью, не занимал самой высокой должности, не был тем сильным и громким персонажем, о которых шепчутся в курилках. Но в её глазах Он был особенным. Для других — просто один из сотрудников, один из тех, кто вовремя сдаёт отчёты, отвечает на письма и исправляет цифры в таблицах. Для неё — тот, ради кого утро становилось не просто продолжением ночи, а началом чего-то значимого.

Он общался с ней так же, как и со всеми — официально и сухо, соблюдая вежливую дистанцию.

— Доброе утро.

— Вы подготовили документы?

— Спасибо, всё в порядке.

Его голос был ровным, спокойным, взгляд — деловым. Иногда ей казалось, что в этих нескольких словах, сказанных ей, есть что-то чуть более тёплое, чем в обращениях к другим, но каждый раз разум твердо и холодно отвечал: «Нет, тебе показалось».

Все эти годы она молчала, умело пряча свои чувства. Она никогда не задерживала на нём взгляда слишком долго, не улыбалась шире, чем это было принято, не позволяла себе лишних слов. Она боялась. Боялась не отказа — он, как ни странно, казался ей почти неизбежным и потому не самым страшным. Она боялась, что, открыв рот и позволив словам вырваться наружу, разрушит ту хрупкую гармонию, которая сложилась в её маленьком мире: утро, дорога, офис, редкие обмены фразами, случайное пересечение в коридоре, его силуэт у окна переговорной.

Она знала о Нём всё, что могла узнать, не переступая границ приличия.

Она знала дату его рождения — случайно услышала, как коллеги поздравляли Его однажды утром, и затем долго, торжественно переписывала эту дату в уголок своего блокнота, как важнейшее число в календаре.

Знала адрес — вычитала его в служебных документах, случайно попавших ей в руки, и потом один раз, всего один, дошла до того дома вечером, просто чтобы посмотреть на его окна. Она не решилась задержаться надолго, лишь постояла несколько минут на другой стороне улицы и тихо ушла, с чувством, будто совершила преступление.

Знала номер его автомобиля — запомнила его в тот первый день, когда увидела, как он выходит из машины и захлопывает дверь, не оглянувшись.

Знала его любимое блюдо — услышала однажды в столовой, как он, улыбаясь, говорил, что не представляет себе дня без простого, горячего супа. С тех пор суп стал появляться в её доме чаще.

Знала марку его одеколона — недорогого, но удивительно ему подходящего. Этот запах стал для неё чем-то вроде тихого сигнала: вот он прошёл по коридору, вот только что заходил в кабинет, вот недавно стоял в лифте.

Годы шли. Офис жил своей жизнью: менялись начальники, вводились новые правила, переставляли мебель, перекрашивали стены. Всё это казалось ей второстепенным и несущественным. Главное было в другом: Он приходил и уходил, существовал где-то рядом, иногда задавал ей вопрос или кивал при встрече. И этого ей, как ни странно, хватало, чтобы жить.

Но однажды что-то в ней сдвинулось. Может быть, это была случайная фраза коллеги о том, как быстро летит время. Может быть, чей-то рассказ о знакомой, которая так и не решилась признаться в чувствах и потом всю жизнь жалела. Может быть, просто утро выдалось особенно тихим, и тиканье часов в её гостиной стало невыносимо громким.

В ней возникло настойчивое, непривычное чувство: так больше нельзя.

И в тот момент, когда это ощущение стало почти физической болью, родился план. Решение не пришло внезапно, как удар молнии. Оно медленно проступало из тумана привычных дней, проявлялось, как изображение на старой фотобумаге.

Она долго ходила вокруг него, как вокруг незнакомого зверя: то подпускала ближе, то отталкивала мысль прочь.

«Надо что-то сделать, — думала она утром, заваривая чай. — Ещё немного, и будет поздно. Вечно это длиться не может».

Вечером, вернувшись с работы, она смотрела на свои розы, уже вступившие в полную силу, с крупными тяжёлыми бутонами, и думала:

«Вот они — смогли. Из колючих, неприметных веточек — такое чудо. Неужели и я не могу решиться хоть на один смелый шаг?»

И в какой-то момент, среди совершенно будничных дел — мытья посуды, протирания пыли на полке, перестановки книги с места на место — мысль встала во весь рост:

Она признается ему в любви.

Не прямо, не словами, — на это у неё, как она считала, никогда не хватило бы духу. Но она сможет сделать то, что ближе ей: тихий, аккуратный жест, который скажет за неё больше, чем длинная речь.

Она подарит ему что-то, что будет говорить: «Я люблю тебя» — и в то же время не станет грубым вторжением в его жизнь.

Так родился план: тайный подарок.

Она начала готовиться к нему, как к важному обряду.

Сначала были розы.

Она вышла в сад в один из тех тёплых вечеров, когда воздух уже густеет от летних запахов, и долго ходила вдоль кустов, приглядываясь к ним, словно выбирала не просто цветы, а слова, которые скажет.

Она выбрала не самые роскошные, не те, что поражали взгляд своей пышной красотой, — а те, в которых было что-то особенно ей дорогое: тонкий изгиб стебля, чуть раскрывшийся бутон, оттенок лепестков, напоминающий ей о теплом утре. Срезая каждую розу, она делала это осторожно, почти с просьбой о прощении.

Потом наступила очередь одеколона.

Марку она узнала давно, ещё в те времена, когда сама едва позволяла себе задержать взгляд на витринах с мужской парфюмерией. Она помнила эти строгие серые флаконы на полке, небольшие, с простой этикеткой. Ничего вычурного — всё, как Он любил.

В субботу она отправилась в центр города, в большой магазин, расположенный в торговом комплексе. Она давно не бывала в подобных местах — шумных, залитых холодным светом, где люди словно текут неиссякаемым потоком. Ей казалось, что все вокруг заняты чем-то важным, спешат, договариваются, звонят, а она здесь — будто случайная тень, задержавшаяся у чужого порога.

Она нашла отдел с парфюмерией, долго ходила вдоль стеклянных витрин, пока взгляд не остановился на знакомой бутылочке. Сердце забилось чаще.

Продавщица, ярко накрашенная молодая женщина, подбежала почти сразу:

— Вам что-нибудь подсказать?

Она слегка смутилась, но ответила твёрже, чем ожидала от самой себя:

— Вот этот… одеколон.

— Прекрасный выбор, — автоматически сказала продавщица, беря флакон. — Для подарка?

Она чуть замялась и, после короткой паузы, кивнула:

— Да. Для подарка.

Слово «подарок» вдруг показалось ей чем-то тёплым, живым, почти осязаемым.

Одеколон был не слишком дорог, но для неё эта покупка была почти роскошью. Она заплатила, спрятала маленький пакетик в сумку, и на несколько секунд ей показалось, что она держит в руках не вещь, а свою будущую судьбу, завёрнутую в блестящую бумагу.

Оставалось придумать ещё что-то — то, что сделает этот подарок именно её, придаст ему ту особую ноту, которая скажет: «Это — от сердца».

Дома, перебирая свои немногочисленные вещи, она достала с верхней полки шкафа маленькую плетёную корзинку. Когда-то в ней лежали фрукты — подарок от коллег к одному из праздников. Она тогда аккуратно помыла корзину, высушила и убрала, не зная, зачем она может понадобиться, просто потому что было жаль выбрасывать такую милую, добротную вещь.

Теперь она точно знала — для чего.

Она постелила на дно корзины мягкую белую салфетку, сверху уложила розы — так, чтобы стебли были аккуратно скрыты, а бутоны образовали тихое, нежное пламя цвета. Рядом поместила коробочку с одеколоном.

Но чего-то не хватало.

Она ходила по дому, оглядываясь, останавливая взгляд то на вазе, то на книге, то на рамке с фотографией её соседских детей, которых давно уже занесло куда-то в другой город. Всё казалось чужим, неподходящим.

И вдруг её взгляд упал на небольшой блокнот с плотной обложкой, в котором она иногда делала редкие пометки — списки покупок, телефонные номера, неважные даты. На последней странице, давно уже исписанной неровным, старательным почерком, она когда-то вывела несколько строк, родившихся в одну бессонную ночь:

«Если бы ты знал, как тишина вокруг меня наполнена твоим голосом…»

Она долго смотрела на эту фразу.

Потом аккуратно вырвала лист, перевернула его чистой стороной к себе и, немного посидев над столом, написала:

«С любовью».

Без подписи, без объяснений, без лишних слов.

Она вложила эту маленькую открытку в корзинку, приподняв один из бутонов так, чтобы тот чуть прикрывал надпись, будто пряча её и в то же время оставляя достаточно видимой, если посмотреть внимательнее.

Когда всё было готово, она отступила на шаг, чтобы оценить результат.

Корзинка была простой, без изысков.

Розы — живыми, чуть небрежными, но от этого ещё более трогательными.

Одеколон — строгим, мужским акцентом среди нежного цветочного моря.

И маленькая карточка, в которой было сжатым комком всё то, что она носила в себе все эти годы.

«Он увидит это и поймёт, — думала она, ощущая, как от волнения слегка дрожат пальцы. — Он будет удивлён, обрадуется. Будет спрашивать: кто? кто? И когда он придёт ко мне… я скажу всё.

Он улыбнётся. Скажет: “Я так долго этого ждал”.

Обнимет.

Поцелует.

И мы будем ходить на работу вместе.

И возвращаться вместе.

И я буду заваривать ему чай по утрам.

А весной… весной он увидит мои розы».

Она заснула в ту ночь плохо, сон то приходил, то отступал, уступая место воображаемым сценам: Он в кабинете, держит в руках корзинку, вдыхает аромат цветов, смотрит на маленькую открытку…

Она то замирала от сладкой, почти детской радости, то внезапно начинала бояться: а если он не поймёт? A если, наоборот, поймёт — и испугается, и станет избегать её?

Но каждый раз, когда страх поднимался в ней волной, она вспоминала тишину своего дома, пустой стул напротив за столом, вязаный плед, который всегда оставался сложенным. И понимала: хуже, чем «ничего», уже не будет.

Наутро она встала раньше обычного.

Накормила взглядом розы в саду, проверила, всё ли с ними в порядке, будто прощалась на какое-то время с самыми близкими свидетелями своего решения.

Потом надела своё лучшее платье — то самое, в котором, как сказала ей однажды продавщица в магазине одежды, «вам очень идёт цвет». Накинула поверх привычное пальто, взяла корзинку — и, сжав ручку так, что побелели костяшки пальцев, вышла из дома.

По дороге к офису город показался ей иным. Даже серые стены домов казались не такими мрачными, люди — не такими хмурыми. Она почти не замечала прохладного ветра, не обратила внимания на лёгкий моросящий дождь. Всё было второстепенно.

Самым трудным было не передумать.

На каждом перекрёстке, на каждом повороте ей приходила мысль:

«Поверни назад. Спрячь это. Выбрось. Отнеси кому-нибудь другому. Отдай в приют, в больницу, просто оставь на скамейке. Зачем тебе всё это?»

Но она шла дальше.

Она вошла в здание офиса чуть раньше, чем обычно. Людей ещё было немного, коридоры казались шире и свободнее. В руках у неё была корзинка — и казалось, что весь мир, увидев её, сразу поймёт, что она несёт не просто цветы, а собственное сердце.

Она заранее придумала, как поступит: поставит корзинку у дверей его кабинета, когда там никого не будет. Или передаст через секретаря, если уж совсем не хватит смелости приблизиться.

Но удача — или судьба — сделала шаг навстречу.

В приёмной никого не оказалось. Дверь в его кабинет была закрыта, но за ней царила тишина — значит, Он ещё не пришёл.

Она подошла ближе, сердце забилось так, что стало трудно дышать.

Немного помедлив, поставила корзинку у самой двери, аккуратно придвинула к стене, чтобы её было хорошо видно, но чтобы она не мешала пройти. Исправила чуть наклонившийся бутон, поправила уголок открытки, словно гладила кого-то по плечу перед первым выходом на сцену.

Ей показалось, что этот момент длится вечность.

Потом она выпрямилась, оглянулась — коридор по-прежнему был пуст — и почти вприпрыжку, стараясь не бежать, удалилась к своему рабочему месту.

Весь день впереди представлялся ей теперь как длинная, дрожащая пауза перед главной фразой.

Он увидит.

Он придёт.

Она признается.

И всё изменится.

Но ничего не изменилось.

Он пришёл, как обычно.

Прошёл по коридору, как обычно.

Сказал «доброе утро» тем, кого видел на пути, как обычно.

До неё долетели обрывки разговоров:

— О, кто-то принёс цветы.

— Наверное, к празднику?

— Нет же, сегодня ничего нет…

Сердце у неё подскочило к горлу: он увидел! Он увидел! Сейчас…

Она с трудом заставила себя сидеть ровно, смотреть в экран, делать вид, что занята таблицей. Время растянулось, стало вялым, вязким.

Но Он не пришёл.

Ни через десять минут.

Ни через полчаса.

Ни через час.

Он проходил мимо её кабинета, останавливался поговорить с кем-то в коридоре, заходил в переговорную — всё как всегда. На его лице не было ни следа недоумения, ни тени особой улыбки.

«Может быть, он хочет поговорить позже, — убеждала она себя. — Может быть, ждёт, когда никого не будет рядом. Может быть…»

День тянулся.

На обеде она услышала, как коллега из соседнего отдела  вполголоса сказала другой:

— Видела, у него там корзинка с розами? Красота какая.

— А от кого?

— Да кто его знает. Может, жена?

Слово «жена» обожгло её, как кипяток. Она знала, что у него никого нет — по крайней мере, так говорили в отделе, а о подобных вещах люди всегда узнавала охотно. Но даже от самой мысли, что кто-то мог так легко, почти лениво приписать его кому-то другому, ей стало плохо.

Но даже это было не самым страшным.

Страшным было то, что Он — молчал.

Ни одного вопроса.

Ни одного намёка.

Ни одного взгляда в её сторону, который отличался бы от обычного.

День прошёл, как будто ничего и не происходило.

Она пошла домой по уже знакомой дороге, держа руки в карманах пальто, словно боялась, что пальцы выдадут её дрожь.

Вечером она долго сидела на кухне, глядя в окно, где темнота постепенно сгущалась, превращаясь в плотную, почти осязаемую стену. Чай в кружке остыл, так и не дойдя до её губ.

«Пока рано, — пыталась она себя успокоить. — Может, он ещё думает. Может, просто не знает, как подойти. Может, ему неловко».

Она пыталась представить его растерянным, задумчивым, чуть смущённым — это выглядело так непривычно, что почти смешно.

На следующий день всё повторилось.

Он пришёл, ушёл, работал, говорил, улыбался — и ни один его жест не выдал того, что в его жизни появилось что-то новое.

День.

Другой.

Неделя.

Он вёл себя так, словно ничего не случилось.

Корзинка исчезла из его кабинета так же тихо, как появилась. Цветы где-то завяли, одеколон, возможно, занял место среди других его вещей, а, может быть, так и остался в упаковке — в ящике стола или на полке.

О ней он по-прежнему говорил только в официальных фразах:

— Подготовьте, пожалуйста, отчёт.

— Посмотрите, здесь ошибка.

— Спасибо, хорошо сделали.

И только.

Мир, который она так осторожно пыталась сдвинуть с мёртвой точки, остался недвижим.

И это молчание, эта невозмутимая неизменность стали для неё гораздо страшнее любого отказа.

Вторая неделя после того дня тянулась, как затянувшийся февраль — без особо сильных морозов, но и без надежды на скорую весну.

Всё в её жизни продолжало идти по накатанной: чай по утрам, дорога на работу, отчёты, цифры, редкие фразы в коридоре. Но внутри что-то менялось — тихо, почти незаметно, как микротрещины в стекле, которые сперва не видны глазу, а потом вдруг приводят к тому, что стекло рассыпается от лёгкого прикосновения.

Он не спросил.

Не подошёл.

Не посмотрел иначе.

Подарок растворился в его повседневности, как капля воды в море.

Она пыталась объяснить это.

«Занят. У него много дел. Он неловко себя чувствует. Он ждёт подходящего момента».

Но дни шли, и каждый новый день приносил не новый повод для надежды, а ещё один маленький гвоздь в крышку её робкой мечты.

И всё же прямо сдаться она не могла. Было в её характере что-то упрямое — не громкое, не дерзкое, а тихое, как корень растения, пробивающийся вглубь земли.

В то утро она проснулась раньше будильника. В комнате было ещё темно, только тусклая полоска света от фонаря на улице прорезала штору.

Она некоторое время лежала, глядя в потолок, слушая, как в тишине отзываются её мысли.

«Так больше нельзя», — промелькнуло в голове.

Эта мысль была уже знакомой, но если раньше она появлялась и исчезала, словно случайный прохожий, то теперь остановилась, уселась рядом и не собиралась уходить.

Она встала, нащупала ногами тапочки, прошла на кухню, зажгла свет. Чайник зашипел, наполняя пространство привычным звуком; ложка слегка звякнула о край чашки — всё как всегда. Но внутри у неё стояла какая-то непривычная, сухая ясность.

Она выпила несколько глотков чая, не чувствуя вкуса, затем, словно повинуясь невидимому импульсу, пошла в спальню и остановилась перед зеркалом в полный рост.

Зеркало было простое, без рамки, прикреплённое к двери шкафа.

Она увидела в нём себя — такую, какой видела каждый день:

не слишком молодую, не слишком старую;

не уродливую, но и не красивую;

женщину с легкой усталостью в уголках глаз, с аккуратно уложенными волосами и движениями, привыкшими быть незаметными.

Некоторое время она просто смотрела на своё отражение, словно пыталась понять, кто этот человек напротив.

Потом заговорила вслух.

— Хватит, — тихо сказала она.

Её голос прозвучал непривычно твёрдо.

— Хватит бояться. Хватит ждать.

Слова прозвучали глухо в тишине комнаты и как будто отразились от стен, вернувшись к ней.

— Ты живёшь… — она поискала нужное слово, — как тень.

Ты ходишь на работу, возвращаешься домой, поливаешь свои розы. Ты молчишь. Ты смотришь на него издалека, радуешься одному его слову, одному взгляду, как подачке.

Она глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду.

— Ты же не мебель, не стул у стены. Ты — живая. Тебе можно… хотеть. Можно любить. Можно говорить о том, что болит.

Слово «болит» прозвучало особенно хрупко.

— Ты ждала столько лет, — продолжала она, не отводя взгляда от собственного отражения. — Ты боялась его спугнуть, боялась, что всё разрушится. Но что разрушится?

Она чуть сжала губы.

— У тебя нет «всё». У тебя есть утро, дорога, офис и вечер. Есть розы, которые знают о тебе больше, чем люди. Есть молчание.

Она прикоснулась пальцами к зеркалу, как будто пыталась потрогать женщину по ту сторону стекла.

— Ты подарила ему… всё, что решилась подарить, — тихо сказала она. — А он молчит. Может быть, он не понял. Может быть, он не догадался. Он мужчина, они бывают слепы к таким вещам.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла блеклой.

— Может быть, — повторила она. — Но ты хотя бы попыталась.

Её пальцы чуть дрогнули.

— Нет. Ты не попыталась. Ты спряталась за розами и за чужим флаконом одеколона. Ты показала ему сердце, но через стекло. А потом ждёшь, что он сам это стекло разобьёт.

Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает сухой, жгучий ком.

Некоторое время в комнате снова была только тишина. Часы на кухне отмеряли секунды, будто невидимый дирижёр отстукивал такт.

Потом она снова заговорила:

— Ты боишься. Да. Боишься отказа, боишься смешного выражения на его лице, боишься того, что потом уже никогда не сможешь смотреть ему в глаза.

Она чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в собственные глаза.

— Но ты должна бояться другого. Ты должна бояться того, что однажды… — она сглотнула, — однажды не будет ни шанса, ни времени, ни возможности сказать. Что придёт день, когда ты захочешь, но уже не сможешь.

Эти слова вдруг прозвучали страшно. Будто кто-то подсказал их ей издалека.

Она почувствовала, как внутри что-то сжимается в маленький, плотный, горячий шар.

— Ты всю жизнь всё откладываешь, — с тихим упрёком сказала она своему отражению. — На потом. На лучшее время. На подходящий момент. А если его не будет? Если этот момент — сейчас?

Отражение смотрело на неё серьёзно, почти строго.

— Ты же не просишь у него ничего невозможного, — продолжала она. — Ты не требуешь, чтобы он сразу же бросился к твоим ногам. Ты просто хочешь, чтобы он знал. Чтобы правда была сказана.

Она выпрямилась.

— Ты пойдёшь к нему и скажешь, — произнесла она медленно, отчеканивая каждое слово. — Сегодня.

Сердце будто сбилось с ритма.

— Ты скажешь, — повторила она. — Просто. Без сцен, без театра. Ты не подросток, у которого буря гормонов. Ты женщина, которая много лет молчала. И сегодня ты перестанешь молчать.

Она вдруг ясно увидела эту будущую сцену: кабинет, Он за столом, её шаг внутрь, тихий голос:

«Это был мой подарок. Я… я люблю вас».

В воображении её голос звучал необыкновенно спокойно.

— Что он сделает? — спросила она себя вслух. — Может, скажет: простите, я не могу ответить вам тем же. Может, засмеётся. Может, загрустит. Но ты хотя бы будешь знать.

Она прикрыла глаза.

— И тогда, — прошептала она, — ты либо научишься жить с этим, либо… либо что-то изменится. Но так, как сейчас, уже нельзя.

Она ещё раз посмотрела на себя — словно подписывала важный документ. И в этот момент в её взгляде появилась новая твёрдость — не броская, не героическая, а та, что рождается, когда человек наконец перестаёт прятаться от самого себя.

— Сегодня, — сказала она. — Сегодня.

Она развернулась, пошла к шкафу и стала одеваться медленнее, чем обычно, тщательно выбирая каждую деталь. Не потому, что хотела понравиться ему внешне — она давно уже не питала иллюзий о чудесной силе платьев и помад, — а потому, что это было частью её внутреннего решения.

В этот день всё должно быть осознанным.

Она аккуратно уложила волосы, чуть ярче, чем обычно, подвела глаза. Посмотрела на результат и вдруг подумала:

«Я, пожалуй, всё-таки… не так уж плоха».

Мысль показалась дерзкой, почти неприличной. Но она не оттолкнула её.

Когда она вышла из дома, небо было затянуто тяжёлыми, низкими тучами. В воздухе висело обещание дождя, и ветер уже принялся играть краями её пальто.

Она почувствовала, как от предвкушения у неё чуть подкашиваются колени, но вместо того, чтобы замедлить шаг, наоборот — ускорилась.

Плохая погода её не пугала. Её не пугало ничто внешнее — ни ветер, ни тучи, ни начинающаяся серая морось. Всё, что казалось страшным ещё вчера, сжалось до размеров мелочи перед тем, что она собиралась сделать.

Она шла быстрее, чем обычно.

Иногда почти переходила на бег, потом одёргивала себя, но через несколько минут снова ускорялась.

Она была окрылена.

Внутри неё неслись картинки будущего — такие яркие, что заслоняли собой реальность.

Вот она входит в его кабинет.

Вот он поднимает глаза от бумаги, удивлённо смотрит.

Вот она говорит, тихо, но твёрдо.

Её голос не дрожит.

Он молчит, потом встаёт.

Подходит ближе.

Говорит: «Я так долго этого ждал».

Она видит, как он улыбается — по-настоящему, не тем сдержанным, деловым выражением, которое она привыкла наблюдать в коридорах.

Он обнимает её.

Её голова опускается ему на плечо.

Она слышит его дыхание у себя над ухом.

Она вдруг ясно представляет, как они идут рядом по утренней улице — уже не поодиночке, не чужие среди других спешащих людей, а вдвоём.

Как вечером, после работы, они возвращаются не в две разные квартиры, а в один дом.

Как она знакомит его с розами — каждая, кажется, радостно тянется к нему своими гибкими стеблями, упиваясь его присутствием.

«Вот, — говорит она ему в своём воображении, — это всё время было… для тебя».

Она улыбается.

Тучи над головой уже не кажутся ей мрачными — это просто фон, не имеющий значения.

У одного из перекрёстков она замешкалась, увидев, что дорога забита машинами. Утренний час-пик вступал в свои права.

Над мокрым асфальтом повис тяжёлый шум: моторы, сигнал, визгливый смех какой-то поздней компании, глухие голоса.

Светофор был довольно далеко.

«Надо переходить там», — сказала бы в другое утро её привычная осторожность. Она всегда соблюдала правила, потому что так было правильно, потому что порядок — был её тихой крепостью.

Но сегодня её мысли были далеко впереди.

Сегодня, казалось, между ней и миром стояла невидимая бронированная стена надежды.

Она увидела короткую паузу в потоке машин — тот момент, когда одна волна на секунду схлынула, а другая ещё не накатила.

«Успею», — мелькнуло.

Она шагнула на проезжую часть, почти не глядя по сторонам.

Ветер хлестнул по лицу каплями — то ли дождя, то ли воды, поднятой из луж.

Внутри неё всё пело.

Она бежала, окрылённая, не чувствуя ни сырости, ни холода.

Она так ясно видела в своём воображении его кабинет, его лицо, его глаза, что реальность вокруг стала размытой, как фон на фотографии, где фотокамера сфокусировалась лишь на одном — самом важном.

«Он обрадуется, — думала она, почти не отдавая отчёта своим шагам. — Он скажет: “Я думал, ты никогда не решишься”. Он обнимет… Мы больше никогда не будем ходить на работу поодиночке».

Она не заметила, как машины, стоявшие в далёком ряду, начали движение, послушные зелёному сигналу.

Она не увидела, как одна из них — знакомая, виденная десятки раз на парковке у офиса — выехала на свою полосу.

Она не услышала сразу визг тормозов, крик чьего-то голоса, резкий, как выстрел.

Всё это произошло слишком быстро.

Ослепительная вспышка страха вспорола её радостный туман — и тут же исчезла.

Мир качнулся.

Асфальт вдруг оказался слишком близко.

Звук удара был глухим, каким-то чужим, как из кино.

Потом — ничего.

Сначала было странное ощущение лёгкости.

Не той лёгкости, когда человек наконец принял решение или избавился от тяжёлой ноши, — нет. Это было что-то иное: внезапное ощущение отсутствия веса, как будто она перестала касаться земли.

Она не почувствовала ни боли, ни холода. Просто в какой-то момент исчезло всё: шум, ветер, дрожь в коленях.

А затем…

Она словно медленно поднялась со дна.

Не открывая глаз, ощутила, что воздуха вокруг стало больше, что он свободен и прозрачен. Было странно — будто она лежала, но тела не чувствовала.

Она сделала усилие — и открыла глаза.

Перед ней был всё тот же серый, мокрый город. Та же улица, по которой она ходила столько лет. Та же дорога, по которой спешили машины.

Над ней нависало низкое небо, из которого теперь уже определённо лил дождь — не морось, а ровная, упорная стена воды.

Она инстинктивно попыталась подняться. И — поднялась.

Встала легко, без усилия, словно её вдруг сделали невесомой. Подол платья чуть качнулся, но она не почувствовала ни мокрой ткани, ни тяжести воды.

Она машинально поправила платье, пригладила волосы — привычное, почти автоматическое движение.

И только потом увидела людей.

Они собрались полукругом у самой середины дороги. Чьи-то крики звучали глухо и резко, кто-то набирал номер на мобильном, кто-то вслух повторял одно и то же:

— Боже… Боже… Как так…

Она сделала несколько шагов — не сразу понимая, почему никто не обращает на неё внимания. Люди, обычно так раздражённо реагирующие на любые препятствия, теперь сновали мимо, не глядя в её сторону.

Ощущение странности стало плотным, как туман.

Тогда она увидела Его.

Он стоял на коленях на мокром асфальте.

Его руки были вытянуты вперёд, прижимая к себе чьё-то тело. Лицо — побледневшее, искажённое тем выражением, которого она никогда раньше на нём не видела.

— Он… уже здесь? — машинально подумала она. — Он… увидел?

Она не сразу осознала, что за машина стоит чуть поодаль, косо, словно её внезапно дёрнули с дороги невидимой рукой.

Эта машина была пугающе знакомой.

Она видела этот номер каждое утро на парковке перед офисом.

Сердце её… если оно ещё было у неё… сжалось:

«Это… Его машина».

Она ясно помнила: утро, дорога, ветер, её собственная спешка.

Никакой женщины рядом не было.

Но вот — Она — стоит здесь, на мокром асфальте, а Он держит на руках какую;то девушку.

Она подошла ближе.

Люди продолжали её не замечать. Мужчина в тёмной куртке почти на бегу проскочил рядом, задев её плечом — и не обернулся. Девушка с зонтом шагнула так, что её зонт прошёл будто бы через её руку.

Холодок медленно пополз по спине.

«Со мной… что-то не так», — подумала она.

Но этот холод мгновенно растворился в новом, более сильном ощущении — растущем, мучительном, как боль от слишком яркого света.

Ей захотелось увидеть лицо той, которую Он держал так, как не держал никогда никого в её присутствии.

«Посмотреть… просто посмотреть», — упрямо повторила она про себя, словно боялась, что кто-то ей это запретит.

Она сделала ещё шаг.

Тот кто сидел рядом на корточках, отодвинулся — и на мгновение открыл обзор.

Она увидела.

Лицо женщины было разбито, перепачкано кровью и дорожной грязью, неестественно побледневшее. Глаза — закрыты.

Она опустилась на колени рядом, не чувствуя ни холода мокрого асфальта, ни жёсткости земли под ним. Дождь проходил сквозь её платье, как сквозь дым.

Она наклонилась ближе.

И увидела — своё лицо.

Сломанное, разбитое, перепачканное кровью и грязью.

Её глаза — широко раскрытые, но уже ничего не видящие.

Её губы — чуть приоткрытые, будто она ещё пыталась что-то сказать, но так и не успела.

Мир качнулся.

— Нет… — выдохнула она.

Звук её собственного голоса прозвучал так же чуждо, как удар, который она услышала несколькими минутами ранее.

— Нет. Не может быть…

Она смотрела на это холодное, неподвижное «другое» тело, и сознание отчаянно отказывалось складывать картинку.

«Это… не я.

Это просто женщина, на меня похожая.

Просто совпадение. Просто… ошибка».

— Это невозможно, — сказала она уже громче, и голос сорвался. — Невозможно.

Она хваталась руками за голову, за волосы, за воздух, будто пыталась ухватиться за что-то материальное в этом зыбком мире.

— Нет… нет… нет…

Она повторила это много раз, словно заклинание, которое должно было повернуть время вспять или хотя бы растормошить мир, заставить его признать, что произошла чудовищная ошибка.

Но мир не менялся.

Люди по-прежнему не видели её.

Никто не поворачивался на её голос.

Только один человек был целиком поглощён тем, что произошло.

Он.

Она услышала его голос лишь тогда, когда собственные слова иссякли, превратившись в беззвучное шевеление губ.

— Как жаль… — сказал Он глухо, и в этом голосе было столько боли, что она вздрогнула.

Теперь каждое его слово раздавалось в ней, как эхом в пустом доме.

— Как жаль…

Он смотрел на её — на Её — лицо, и взгляд его был не сухим, не деловым, не отстранённым. В нём были ужас, растерянность и что-то ещё — то, чего она так долго искала там, где ей казалось пусто.

— Она… — голос его дрогнул. — Она так мне нравилась.

Она замерла.

— Нравилась?..

Слово отозвалось в ней колоколом.

— Я… — он сглотнул, как человек, который пытается подавить рыдание. — Я сегодня, наконец… хотел пригласить её на свидание.

Он произнёс это вслух — не для толпы, не ради сочувствия, а словно не мог удержать эти слова внутри себя.

Она смотрела на него, и внутри всё в одно мгновение стало тише, чем было когда-либо.

А затем — пусто.

Её первая мысль была не о том, что поздно. Даже не о том, что это — про неё.

Первая мысль была детской, абсурдной:

«Но зачем же… так?»

Зачем жизни понадобилось разыграть всё именно так: дав ей долгие годы ожидания, робкий подарок, отчаянное решение — и вот этот миг, когда правда раскрывается тогда, когда она уже ничего не может изменить.

Она хотела закричать.

Хотела схватить его за плечи.

Хотела потрясти его, как трясут человека, чтобы вывести из обморока, и закричать:

«Я здесь! Я живая! То есть… была… Я любила тебя! Я шла к тебе сегодня, понимаешь? Я не опоздала! Это ты опоздал! Или судьба! Или мы оба! Услышь меня! Посмотри!»

Но её руки проходили сквозь воздух.

Её голос был никому не слышен.

Её тело — то, старое, привычное, — лежало неподвижно у него на руках.

Новое — стояло рядом, бесплотное, лёгкое и бессильное.

Впервые за много лет она не знала, что ей делать.

Потом всё стало происходить быстро, рвано, рывками.

Кто-то кричал:

— Скорая! Где скорая?!

Где-то завыла сирена.

Сине-красные вспышки света прорезали дождь.

Мужчина в форме торопливо осматривал её тело, задавал кому-то вопросы — сухие, необходимые. В этих словах не было человеческой теплоты, но в них была другая, неизбежная правда:

— Поздно.

Это «поздно» как будто было сказано и о ней, и о том несбывшемся свидании, которое так и не началось, и о её многолетнем молчании, и о том шаге через дорогу, который она сделала слишком быстро.

Её тело аккуратно уложили на носилки, накрыли простынёй, под которой уже ничего не было видно — ни её лица, ни рук, ни когда-то горячего сердца.

Ей показалось, что в этот момент исчезла последняя ниточка, связывавшая её с тем миром, где звенели будильники, кипели чайники, тянулись к свету розы в её саду.

Она стояла чуть в стороне и смотрела, как её увозят.

Он стоял неподалёку, не пытаясь подойти ближе, только смотрел, сжав губы так, будто пытался удержать всё внутри. В его глазах расползалась пустота.

Ему что-то говорили — про показания, про оформление, про экспертизу, — слова, которые произносятся в подобных случаях, как заранее выученный текст. Он кивал, отвечал коротко, но, казалось, почти не слышал.

Дождь смывал следы с асфальта. Смывал её кровь, смывал отпечатки шин, смывал саму память об этом утре.

Она обернулась и пошла за Ним.

Не потому, что знала, куда идти, а потому, что больше идти было некуда. Он шел медленно, ссутулившись, словно внезапно постарел на десять лет. В его руках, засунутых глубоко в карманы пальто, была спрятана та самая записка из корзинки. Она чувствовала её присутствие — маленький клочок бумаги, ставший единственным вещественным доказательством их неслучившейся жизни.

Когда Он дошел до здания офиса, Он не зашел внутрь. Он долго стоял у входа, глядя на пустой коридор за стеклянными дверями.

Она встала рядом, почти касаясь его плеча.

— Я бы согласилась, — прошептала она, глядя на его отражение в стекле. — Если бы ты спросил... я бы согласилась на любое свидание. Даже на самое обычное. В самую обычную столовую. Только бы с тобой.

Он вдруг вздрогнул, будто от сквозняка, и поднял воротник пальто.

— Прости, — едва слышно произнес Он, обращаясь к пустоте.

Он развернулся и побрел прочь от офиса, прочь от её невидимого присутствия, в сторону серых кварталов, где его ждала такая же тихая, как у неё, квартира.

Она не последовала за ним.

Она знала, что теперь её путь лежит обратно. К маленькому дому на окраине, где асфальт сдается перед травой. К саду, где обычные розы скоро останутся одни.

Она вернулась туда, когда тучи начали расходиться, пропуская бледное, холодное солнце. Она зашла в сад и присела у куста жасмина.

Всё было на своих местах. Старые тапочки на крыльце. Чистый коврик. Тиканье часов, доносящееся из открытого окна.

Она посмотрела на свои руки — они были прозрачными, сотканными из света и утреннего тумана.

— Ничего, — тихо сказала она своим розам. — Теперь у меня много времени. Теперь я могу смотреть на вас, как долго захочу. И на Него... я тоже буду смотреть.

Она закрыла глаза, и впервые за долгое время в её душе наступил покой. Не тот, что от усталости или смирения, а иной — глубокий и ясный.

Правда была сказана. И пусть её услышал только дождь и мокрый асфальт, для неё этого было достаточно. Она больше не была тенью. Она стала тишиной, которая теперь всегда будет рядом с ним, напоминая о том, что даже самое обычное сердце способно на самую необыкновенную любовь.

Солнце коснулось лепестков роз, и они вспыхнули нежным, теплым светом. Наступил новый день, в котором её больше не было, но в котором она осталась навсегда.