Клубок

В день осенний, когда у порога 
Задышали уже холода, 
Школа празднует День педагога — 
Праздник мудрости, знаний труда. 

День учителя! Вслушайтесь сердцем 
В эти звуки, что дороги нам 
Всем, что связаны с юностью, детством, 
Мы обязаны, учителям! 

Горечь первой досадной ошибки, 
Сладость первых нелегких побед — 
Пусть же все отразится в улыбке, 
Излучающей мудрость и свет.

Она ушла в первый день зимы, хотя календарь показывал конец октября. Ветер срывал последние листья с клёна во дворе школы, когда директор, сжав руки, как на уроке пения, сообщил нам, что Марьи Иванны не стало. «Трагическое происшествие», — сказал он, глядя куда-то поверх наших голов.

Мы, четвероклассники, шли на похороны строем, как на экскурсию. Я несла портфель с несделанными уроками и клубок синей шерсти в кармане. Училась вязать шарф. На кружке, который вела Марьи Иванна по средам. Она сидела за столом и читала журнал, пока мы, кряхтя, выводили петли. Иногда поправляла, не глядя. Её пальцы пахли мелом и чем-то чужим, табачным.

Она была не плохой, не хорошей. Она просто была. Как шкаф в углу класса, или трещина на потолке в форме Австралии. Я получала грамоты, она их вручала. Я писала диктанты без ошибок, она ставила в тетрадь жирные, красивые пятёрки. Мы не любили и не ненавидели друг друга. Мы сосуществовали.

До той первой двойки.

Это был диктант. Я перепутала «-тся» и «-ться». Красная двойка влепилась в строку, как клякса крови. Я села, аккуратно сложила учебники в портфель, защёлкнула замки. Тишина в классе стала густой, липкой.

— Ну раз ты всё собрала, — её голос прозвучал ровно, без интонации, — можешь идти домой.

Это не было злостью. Это было равнодушием космического масштаба. Как сказать стулу: «Ты стоишь не там». Я встала и вышла. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав мир учебников и правил.

Дорогой я вязала. Клубок выскакивал из кармана, я подматывала, делала петлю за петлей. Синий шарф рос, как тихая, сосредоточенная мысль. Дома меня не было три часа. Потом — звонок из школы, испуганные глаза матери, её слова: «Что ты натворила?»

Это и было главным преступлением. Не двойка. А уход. Нарушение сценария, в котором двоечница должна плакать и просить прощения. Я просто ушла. И вязала. Это и была «первая проблема», которую я создала.

На кладбище было сыро и неуютно. Гроб стоял открытым. Я увидела её лицо. Оно было чужим, замазанным густым гримом, но в уголке рта застыла та же тонкая складка, что появлялась, когда она говорила: «Садись, два».

Её убил сожитель. Так шептались родители за спинами. «Из-за денег», «В пьяной драке». Её жизнь, оказывается, была где-то там, за стенами школы, полна каких-то тёмных, взрослых драм, про которые мы не знали. Она приходила к нам уже из той жизни, пахнущей чужим табаком и безысходностью. Была ли она когда-нибудь тем светлым проводником из школьных сочинений? Или всегда была просто уставшей женщиной, которая механически ставила пятёрки и двойки, пока её собственная жизнь катилась под откос?

Я стояла у гроба и не чувствовала горя. Только странную пустоту. Как будто из-под ног выдернули не тёплую почву, а холодный, скользкий линолеум школьного коридора.

После похорон мама разбирала мои старые тетради. «Выбросить?» — спросила она, держа стопку с грамотами.
— Нет, — сказала я неожиданно для себя. — Оставьте.

Вечером я достала тот самый синий шарф, почти законченный. Он лежал свёртком, холодный и немного колючий. И клубок, совсем маленький, оставшийся.

Я не пошла на поминки. Вместо этого я села у окна и начала распускать шарф. Петля за петлей, ряд за рядом. Синяя нить мягко свивалась обратно в клубок, росла в ладонях, становилась тёплой от прикосновений. Я распустила его весь, до последней петли. Потом начала вязать заново.

Мне приснилась она. Не мёртвая, а живая. Стоящая у доски в своём бежевом платье. Она смотрела не на нас, а в окно, куда-то далеко. А потом обернулась и сказала мне, только мне, беззвучно, одними губами: «Иди домой».

Я проснулась с чётким пониманием. Она не была фоном. Она была стеной. Крепкой, безликой стеной, о которую я, идеальная, тихая девочка, впервые ударилась — той двойкой, тем уходом. И стена дала трещину. Не для того, чтобы открыть что-то светлое, а чтобы показать ту чёрную дыру, что была за ней. Её настоящую жизнь. Нашу общую беззащитность.

Я никогда не узнаю, кем она была на самом деле. Доброй ли женщиной, задавленной обстоятельствами, или просто пустой оболочкой, исполнявшей роль. Но я знаю, кто я. Та, что собрала портфель и ушла. Та, что вяжет и распускает. Та, что создаёт проблемы тихим уходом и молчаливым неподчинением.

Я закончила шарф на следующий день. Он вышел не таким, как первый. Неровным, с упрямыми узелками там, где нить обрывалась и соединялась вновь. Я надела его, когда пошла в школу.

На первом уроке новая учительница, молодая и улыбчивая, поставила мне четвёрку за небрежность в работе. Я кивнула, потрогала край шарфа. Проблемы не было. Была только я, синяя нить и память о женщине, которая когда-то, не глядя, научила меня вязать. А потом отпустила домой.