Дальневосточный гамбит

Снег валил так густо, что фонари на улице Клубной села Ливановки  казались размытыми жёлтыми пятнами. Я стоял у калитки, сжимал в руках повестку и думал: «Вот и всё. Дальше — без меня».
Во дворе толпились соседи. Бабушки в пуховых платках крестились, мужики в телогрейках переминались с ноги на ногу, матери вытирали глаза углами косынок. Всего нас пятеро: я, Ванька Штыбен, Лёшка Липчанский , Саша Нусбаун и Коля Папшев. Пятеро — а провожает полсела.
— Ну что, солдаты, — хрипло сказал дед Карпо, подходя с пляшкой. — По чарке — за дорогу. Чтоб вернулись целыми.
Кто то засмеялся:
— Дед, ты ж сам говорил: «Армия мужика делает!»
— А я и не отказываюсь! — рявкнул дед. — Только пусть сперва живыми вернутся, а потом уж мужиками станут!
Автобус до Костаная трясся по разбитой дороге, а мы пели — громко, невпопад, чтобы заглушить тревогу:
«Отслужу два года и вернусь,
…»
Саша Нусбаун , сидевший рядом, вдруг ткнул меня в плечо:
— Слышь, слушь тезка , а ты хоть представляешь, куда нас кинут?
— Да хоть на Луну, — отмахнулся я. — Лишь бы не в стройбат.
— В стройбат — это ещё ладно. А вот если в морозы…
Он не договорил. Автобус резко затормозил, и все дружно грянулись вперёд. За окном мелькнули вывески: «Призывной пункт. Кустанай».
В зале с высокими потолками пахло мастикой и кипячёным чаем. За столами — офицеры в шинелях, секретарши с папками, суетящиеся призывники.
— Фамилия? — бросил лейтенант с усталыми глазами.
— Омельяненко.
— Год рождения?
— 1956 й.
— Образование?
— восемь классов, неоконченное среднетехническое.
Он что то черкнул в графе, толкнул ко мне бланк:
— Распишись. Следующий!
Ночью мы спали на двухъярусных койках в казарме при пункте. Кто то храпел, кто то ворочался, а я смотрел в потолок и думал: «Завтра — поезд. А дальше?..»
На рассвете нас построили у кинотеатра «Арман». Ветер срывал с деревьев последние листья, а снег всё шёл, прикрывая следы.
— Призывник  Омельяненко! — окликнул старшина. — Вперёд, к колонне!
Мы шли по заснеженной улице, и за нами тянулась вереница таких же, как мы, — с мешками. Где то позади слышались голоса матерей:
— Сынок, пиши!
— Не забывай нас!
На вокзале офицер в ушанке махнул рукой:
— Вагоны;№;5 и 7! По местам!
Кто то крикнул:
— Братцы, а куда едем?
— На запад! — отозвался проводник. — А дальше — не моё дело.
Двери захлопнулись. Паровоз свистнул, и поезд тронулся. За окном остались заснеженные крыши Кустаная, фигуры провожающих и надпись на перроне: «Служим Советскому Союзу!»
Я прижался лбом к холодному стеклу. В голове крутилось: «Два года. Всего два года…»
Поезд шёл неторопливо, будто давая нам всмотреться в новую жизнь за окном. Многие из нашей команды  впервые ехали на поезде — и теперь, прижавшись к холодным стёклам, впитывали каждую деталь: заснеженные поля, тёмные полосы лесов, редкие огоньки станций.
Когда пересекали Урал, Ванька Штыбен ткнул меня в плечо:
— Слышь, Саня, а мы сейчас где?
Я пожал плечами. Подошёл Лёшка Липчанский, листавший атлас, который прихватил с собой:
— Так, смотрим… Вот он, мост через Урал. Значит, из Азии в Европу перевалили.
— Ого! — восхитился Саша Нусбаун. — А я и не думал, что так просто: шагнул — и уже в другой части света.
Коля Папшев усмехнулся:
— Просто так только на карте. А по факту — всё те же сугробы.
За уральскими горами пейзаж изменился: горы ,сопки сменились пологими холмами, леса стали гуще. В Башкирии мы впервые увидели большие берёзовые рощи, припорошенные снегом, и маленькие аулы с дымящимися трубами.
А потом — Волга.
Поезд замедлил ход у широкого, величественного полотна реки. Все прильнули к окнам.
— Вот это ширина! — выдохнул Ванька. — Не река, а море!
— «Широка река, много песен про тебя сложено…» — тихо затянул Лёшка.
Мы молчали, глядя, как солнце отражается в ледяной глади. Кто то достал блокнот, кто то просто закрывал глаза, запоминая этот миг.
Пенза, Георгиу Деж… Станции мелькали, как кадры кино. Мы ели сухие пайки, пили чай из общего бака, знакомились с попутчиками. Кто то рассказывал байки, кто то писал письма домой.
В Харькове нас — пару вагонов — высадили. Эшелон ушёл дальше, в Западную Украину. Нас пересадили в поезд на Ростов на Дону.
— Ну вот, опять в путь, — вздохнул Саша Нусбаун. — А я уж думал, приехали.
— Главное, чтоб не в Сибирь, — пробормотал Ванька.
Ростов встретил нас ветром и криками чаек. Мы вышли на перрон, разглядывая Дон — широкую, стремительную реку.
— Тоже красавец, — признал Коля Папшев. — Но Волга — она… другая.
— Волга — мать, а Дон — отец, — вдруг сказал пожилой проводник, проходивший мимо. — Одна кормит, другой ведёт.
Но и Ростов не стал конечной точкой. Чтобы «наша огромная орава не мозолила глаза», нас электричкой вывезли на станцию Каял.
На Каяле мы ждали своего эшелона часами. Холодно, скучно, все уже перезнакомились, пересказали все анекдоты. Сухие пайки давно были умяты, а поезд всё не подавали.
— Может, забыли про нас? — зевнул Ванька.
— Не забыли, — отрезал Коля. — Просто где то там, наверху, решают, куда нас кинуть.
Наконец, уже к полуночи, подали состав. Мы быстро загрузились, и поезд тронулся.
Когда прибыли в Ставрополь, было тепло. Настолько тепло, что мы сначала не поверили своим глазам: на клумбах цвели розы, в воздухе порхали бабочки, а деревья ещё держали листву.
— Это что, шутка? — прошептал Саша Нусбаун, снимая шапку. — У нас там снег, а тут… лето?
— Не лето, а бабье лето, — усмехнулся Лёшка. — Но всё равно…
Пока шли до части, многие не выдержали: снимали куртки, ватники, даже шапки — и бросали в мусорные урны.
— До свидания, зима, — хохотал Ванька, швыряя в урну свой шарф. — Встретимся через два года!
Я шёл, вдыхая тёплый воздух, и думал: «Вот она, армия. Начинается с чуда».
Ставрополь встретил нас теплом и цветущими розами, но уже на следующий день всё изменилось. Нас — полусонных, ещё не пришедших в себя после долгой дороги — построили в шеренгу перед длинным кирпичным зданием с выцветшей табличкой: «В/ч;55107. Школа младших авиационных специалистов».
— Разобрать вещи! В баню — строем! — скомандовал сержант с жёсткими усами.
В парном зале пахло мылом и горячим деревом. Мы смывали с себя дорожную грязь, а заодно — последние остатки гражданской жизни. На выходе каждому выдали новенькую форму: гимнастёрки, шинели, сапоги.
— Теперь вы — военнослужащие, — произнёс тот же сержант, оглядывая нас с прищуром. — И запомните: здесь нет «Саш», «Ванек» и «Лёшек». Есть рядовые.
На следующее утро нас собрали во дворе. Офицеры с папками ходили вдоль строя, выкрикивали фамилии, сверяли списки.
— Рядовой Липчанский!
— Я!
— Направление: в/ч;43218, авиабаза под Краснодаром.
Лёшка молча кивнул, сжал кулаки. Мы переглянулись — уже понимали: сейчас начнётся разброс.
— Рядовой Нусбаун!
— Я!
— В/ч;67890, аэродром в Ростове.
Саша опустил глаза, но ничего не сказал.
— Рядовой Папшев!
— Я!
— В/ч;11223, авиаполк под Воронежем.
Коля лишь коротко бросил: «Есть», но я видел, как напряглись его плечи.
Мы стояли, затаив дыхание. Трое друзей уже уезжали — куда то вдаль, в другие города, другие части. Оставались только я и Ванька Штыбен.
Когда списки зачитали, нас построили для прощания. Командир части, полковник Мельник  с седыми висками, произнёс:
— Вы — будущие специалисты ВВС. Где бы вы ни служили, помните: вы одна команда.
Но для нас это звучало как прощание.
Мы с ребятами обнялись. Лёшка шепнул:
— Пиши. Хоть раз в месяц.
— Конечно, — ответил я, чувствуя, как комок подступает к горлу.
Их увезли на грузовике — троих и еще оравой земляков , с мешками за плечами. Мы стояли и смотрели, как удаляется машина  на дороге.
Нас с Ванькой распределили по разным батальонам.
— Рядовой Омельяненко! — выкрикнули из списка. — Первый батальон, специальность: механик АПА (аэродромный передвижной электроагрегат).
Я шагнул вперёд. Ванька подмигнул:
— Ну, Саня, будем встречаться на учениях!
— Рядовой Штыбен! — продолжили. — Второй батальон, лаборант по ГСМ (горюче смазочным материалам).
Он вытянулся по стойке «смирно», но в глазах читалась усмешка:
— Будет мне теперь не до смеха — всю жизнь в масле копаться!
Меня привели на площадку , где стояли массивные АПА — серые, с массивными корпусами и гудящими генераторами. Сержант, наш взводный, ткнул пальцем в один из агрегатов:
— Вот твой «конь». Научишься его чинить — станешь человеком. Не научишься… — он хмыкнул, — тогда будешь просто солдатом.
Вокруг уже суетились ребята: кто то протирал контакты, кто то проверял уровень масла. Я подошёл к своему АПА, провёл рукой по холодному металлу.
— Ну что, дружище, — прошептал незнакомый парень . — Будем знакомиться Я Мишка Слесарев с Челябинска?
Где то вдали, на плацу, слышался смех и крики второго батальона. Я знал: там Ванька уже ныряет в бочки с ГСМ и ворчит, что «это не романтика, а каторга».
А я стоял у своего агрегата и понимал: вот она, армия. Не песни под гармошку, не розы в ноябре. А работа. Настоящая.
После распределения жизнь обрела чёткий ритм. Мы больше не были просто «взводом» — теперь мы числились как 34 ое классное отделение (3 я рота, 4 й взвод). Звучало солидно, по деловому.
Трёхэтажное здание школы ШМАС ( школа младших авиационных специалистов) стало нашим вторым домом. Здесь всё было устроено строго, но разумно:
• на первом этаже — мастерские с верстаками, станками, разложенными по порядку инструментами;
• на втором — лаборатории с авиационными агрегатами, схемами, измерительными приборами;
• на третьем — классы для теории: карты, плакаты с разрезами двигателей, доски с формулами.
Наш закомвзвода , старший сержант Буров , говорил коротко:
— Здесь не кружок рукоделия. Научитесь — будете нужны. Не научитесь — будете в нарядах до дембеля.
Я погрузился в мир АПА — аэродромных передвижных электроагрегатов. Сначала казалось: слишком сложно. Но постепенно разбирался:
• как проверять контакты и изоляцию;
• как регулировать генератор;
• как читать схемы подключения.
Однажды Буров  поставил передо мной задачу:
— Найди обрыв в цепи. Время — 15;минут.
Я копался в проводах, сверялся со схемой, пот стекал по виску. На десятой минуте нашёл — ослабший контакт. Сержант кивнул:
— Не гений, но с головой. Так и надо.
В соседнем батальоне. В дальнем городке  Ванька Штыбен возился с ГСМ. Как то встретил его после занятий — весь в масляных разводах, но довольный:
— Саня, знаешь, сколько тут тонкостей? Не просто бензин лить — надо понимать, что, куда и при какой температуре!
По утрам — плац. Холодный ветер, ровный строй, команды:
— Равнение направо!
— Шагом марш!
Оркестр играл «Прощание славянки». Мы шли, стараясь держать ногу, а в голове звучало: «Этот марш, как история страны…»
Сержант следил за каждым:
— Омельяненко, пятку прижми!
— Есть!
Сначала было неловко, но постепенно шаг становился твёрже. Строевая учила дисциплине — не только телу, но и мысли.
По выходным иногда давали увольнительные. Мы выходили в город — в форме, с пропуском — и на время возвращались в обычную жизнь:
• заходили в чайную, пили сладкий чай;
• гуляли по парку, где ещё цвели астры;
• писали письма домой, стараясь не пугать родных, но и не врать.
Однажды Мишка Слесарев, глядя на прохожих, вздохнул:
— Как они там, без нашего строя и команд? Легко им…
— Легко — не значит лучше, — ответил я. — Мы тут своё учим.
Нередко нас привлекали к работам на местных предприятиях. Мы:
• разгружали вагоны с запчастями;
• помогали на сборочном конвейере;
• чинили электрооборудование в цехах.
На заводе нас встречали по доброму:
— Ребята, вы хоть и в форме, а руки золотые!
После смены, уставшие, но довольные, мы шли в столовую — там для нас оставляли порции побольше.
День был расписан по минутам:
1. Подъём, зарядка, уборка.
2. Занятия в классах и мастерских.
3. Обед, час отдыха.
4. Строевая или практические работы.
5. Ужин, личное время, отбой.
В казарме мы делились:
• новостями из писем;
• смешными случаями на занятиях;
• мечтами о дембеле.
Как то вечером Мишка сказал:
— Знаешь, Саня, я думал, армия — это только команды и муштра. А тут… учишься, работаешь, даже гордишься чем то.
— Вот именно, — кивнул я. — Это и есть служба. Не парад, а труд.
8;марта выдалось на удивление тёплым. Нас, ребят из 34  го классного отделения, пригласили в подшефную типографию — отметить Международный женский день.
В просторном зале, украшенном бумажными цветами и плакатами «Милым женщинам!», царила непривычная для нас атмосфера:
• девушки в нарядных платьях смущённо улыбались;
• пахло пирогами, ольвье , картошкой с мясом и свежезаваренным чаем;
• радиола  играла вальсы, а мы, раскрепостившись, танцевали.
Кто то из работниц типографии, оглядевшись, тихонько протянула нам по маленькой рюмке вина — «за здоровье матерей и сестёр». Мы выпили — скорее для форсу, чем по желанию. Вкус оказался терпким, а эффект почти незаметным.
Когда пришло время возвращаться в часть, все были в приподнятом настроении. Мы шли строем, подшучивали, вспоминали смешные моменты вечера.
На ужин отправились почти все. Лишь один из наших, бледный и тихий, остался в казарме — сказал, что «не голоден». Мы не придали этому значения.
А потом…
После ужина нас построили в коридоре. В дверях ротной канцелярии стоял майор — наш командир роты. Лицо серьёзное, взгляд тяжёлый.
— Кто пил? — спросил он без предисловий. — Честно.
Мы молчали. Майор начал обходить строй, всматриваясь в лица, принюхиваясь.
До меня дошли быстро. Перед этим семеро парней, включая моих друзей, твёрдо сказали: «Нет, не пил».
Майор остановился передо мной. Я почувствовал, как в горле пересохло.
— Рядовой Омельяненко, — произнёс он. — Ты пил?
Я посмотрел ему в глаза и ответил:
— Да, товарищ майор. Пил.
За моей спиной кто то шумно выдохнул. Рядом шагнул вперёд Мишка Слесарев:
— И я пил.
Майор кивнул:
— Вы двое — будете жёстко наказаны.
На следующий день стало ясно: «жёстко наказаны» — это не просто слова.
Мне, который по плану должен был отправиться на Кубу (да, именно туда — в тёплую, солнечную страну, где ждали наши авиационные специалисты), вручили новое направление: остров Врангеля, Северный Ледовитый океан.
— Выше Чукотки и Якутии, — пояснил начальник штаба, кладя передо мной бумагу. — Там нужны механики.
Я смотрел на печать, на подпись в новом распределении, на географическую карту на стене — и понимал: это не шутка.
В казарме, когда я собирал вещи после окончания учебы , ко мне подошёл    Ванька Штыбен:
— Саня, ну зачем ты признался? Все же молчали…
Я пожал плечами:
— А что, врать? От меня и так вином пахло. Да и… не хотел, чтобы на кого то другого подумали.
Ванька помолчал, чуть не плача от расставания , потом хлопнул меня по плечу:
— Ты дурак, но честный.
Я усмехнулся:
— Видимо, да.
Той ночью я лежал на койке и думал: жизнь — не та, какой кажется. Она может улыбнуться на празднике, а на утро — ударить холодом Арктики. Она проверяет: ты кто? Трус, который спрячется за спинами? Или тот, кто скажет правду — даже если за неё придётся заплатить.
Я заплатил. Но не пожалел.
Нас построили у ворот части ранним утром. Ветер срывал вновь появившиеся молодые  листочки  с тополей, а в животе тоскливо сжималось: впереди — неизвестность.
— Рядовой Омельяненко! — выкрикнул старшина. — В машину!
Грузовой ЗИЛ трясся по разбитой дороге, а мы, пятеро «провинившихся», сидели на деревянных скамьях, прижавшись друг к другу. В руках — вещмешки с нехитрым скарбом, в голове — одни вопросы.
В Невиномысске нас пересадили в поезд. . Проводник,  и сопровождающий пожилой старшина с обветренным лицом, бросил:
— Ну что, орлы, поехали изучать географию.
Поезд тронулся, и за окном поплыли сальские степи — бескрайние, золотистые, с редкими курганами. Мы прильнули к стёклам:
• Калмыкия — верблюды у колодцев, кибитки вдалеке;
• Волгоград — и вдруг, как удар в грудь: Родина Мать. Высокая, суровая, с мечом, поднятым к небу. Мы молчали, глядя на неё, а кто то тихо перекрестился.
Потом снова — Волга. Широкая, седая, с баржами и криками чаек. Я вспомнил тот первый раз, когда видел её из окна поезда, ещё не зная, что ждёт впереди.
Урал. Обь. Енисей.
Каждая — как граница миров. Мы пересекали их по мостам, и казалось, что поезд замирает на миг, будто боится нарушить вековую тишину.
На станции у Оби парень из нашего вагона, Саша Ковалёв, прошептал:
— Вот это мощь… Как будто сама земля дышит.
Я кивнул. Эти реки не знали ни приказов, ни уставов. Они текли — и будут течь, даже когда мы станем стариками.
Когда показался Байкал, все забыли про холод, про тесноту вагона. Вода — не синяя, не зелёная, а какая то особая, прозрачная до дна. В ней отражались облака, скалы, а вдали — туманные очертания гор.
— Говорят, он глубже всех морей, — сказал Витька Климов  прижав лоб к стеклу. — И вода в нём — как слёзы.
Мы молчали. Даже вечно весёлый Ванька Штыбен, оставшийся где то далеко, наверняка не нашёл бы слов для этого зрелища.
За Байкалом началась амурская тайга — густая, тёмная, неприступная. Деревья стояли стеной, а между ними — ни тропы, ни следа человека.
— Тут, наверное, медведи ходят, — пробормотал Ковалёв.
— И сохатые, — добавил я. — Но нам не до них. Нам — дальше.
Через две недели пути — Хабаровск. Большой аэродром, гул самолётов, суетящиеся солдаты. Нас выстроили у вагона, пересчитали, а потом — грузовики, пыль, рытвины на дороге.
— Пересыльный пункт, — бросил водитель, не оборачиваясь.
Здесь всё было по другому:
• казармы из серого кирпича;
• колючая проволока по периметру;
• ветер, который, казалось, проникал сквозь одежду, до костей.
Комендант  пересылки, капитан с усталыми глазами, окинул нас взглядом:
— Значит, на Врангеля? Ну, ребята, готовьтесь. Там не курорт.
Я посмотрел на товарищей. Все бледные, но стойкие. Кто то сжимал в руках письмо  матери, кто то — книжку.
Я же думал о том, что эта дорога — уже часть меня. Реки, степи, горы, Байкал… Они научили меня одному: мир огромен, а человек в нём — мал. Но даже маленький может стоять прямо.
Пересыльный пункт в Хабаровске дышал холодом и рутиной. Мы ходили по строго расчерченным маршрутам: казарма;–;столовая;–;клуб, и каждый шаг отдавался в голове монотонным эхом. После двух дней ожидания даже бескрайние дали, которые мы пересекли, стали казаться далёким сном.
В тот день я шёл по  столовой, сжимая в руках алюминиевую кружку с остывшим чаем. Мысли крутились вокруг острова Врангеля: как там, в ледяной пустоте, где даже время, кажется, замерзает?
И вдруг — столкновение. Твёрдый удар плечом, кружка летит в сторону, чай разливается по бетонному полу.
— Рядовой! — раздаётся строгий голос. — Вы что, ослепли?!
Я поднимаю глаза — и замираю.
Перед мной стоит подполковник Абдукаримов. Не просто офицер — человек, которого я знал ещё до армии. Его лицо, обычно суровое, на миг теряет строгость.
— Омельяненко?.. — он прищуривается. — Ты?!
— Так точно, товарищ подполковник, — выдыхаю я.
Он оглядывает меня — шинель в скатке, ремень,  — и вдруг улыбается:
— Вот так встреча. Ты что, на пересылке?
Я киваю. Говорить не могу — горло сжалось.
— И куда?.. — спрашивает он, но уже по моему лицу всё понимает.
— На остров Врангеля, — выдавливаю я.
Подполковник молчит. Его взгляд становится тяжёлым, будто он взвешивает что то в уме. Потом резко кивает:
— Понял. Жди здесь.
И уходит в сторону штаба.
Я стою у стены, чувствуя, как холод пробирается сквозь шинель. В голове — хаос: что это было? Зачем он вернулся? Что теперь будет?
Вокруг снуют солдаты, кто то смеётся, кто то ругается из за потерянной ложки, а я словно выпал из этого мира.
Наконец, через два часа, звучит команда:
— Стройся!
Мы встаём в шеренгу. Офицер с папкой в руках начинает зачитывать фамилии и направления. Каждое слово — как удар:
— Рядовой Иванов! Чукотка. Проездные — 27;рублей;50;копеек.
— Рядовой Петров! Остров Врангеля. Проездные — 35;рублей.
— Рядовой Сидоров! Камчатка. Проездные — 20;рублей.
Названия звучат, как заклинания: Курилы, Сахалин, Магадан… Каждое дальше, холоднее, страшнее.
Я сжимаю кулаки. Мой номер — ближе к концу списка.
— Рядовой Омельяненко! — раздаётся наконец.
Я делаю шаг вперёд.
— 65;копеек, — объявляет офицер.
Я открываю рот. 65;копеек?! Это что, шутка?
— Аэродром Калинка, 10 й участок, — продолжает он.
Тишина. Потом — сдержанный смех в строю. Кто то шепчет: «Повезло…»
Я всё ещё не верю. Калинка? Это же… это же почти дома! По сравнению с Врангелем — курорт.
Когда шеренга расходится, я ищу глазами подполковника. Он стоит у штаба, курит, смотрит вдаль. Заметив меня, кивает:
— Ну что, Омельяненко, доволен?
— Товарищ подполковник… — я не знаю, что сказать. — Это… вы?..
Он усмехается:
— Не я один решал. Но кое что подсказать можно было. Ты ж не преступник, а солдат. И страна большая — найдётся место, где ты нужнее.
Я молчу. В горле комок.
— Служи, — говорит он, бросая окурок. — И помни: даже в армии случайность — это чья то работа.
Разворачивается и уходит.
В казарме я сижу на нарах, верчу в руках 65;копеек. Они блестят, как обещание.
Рядом Вовка Солнцев из другой учебки, которому выпало на Сахалин, хлопает меня по плечу:
— Ну ты, Саня, везунчик. Калинка — это ж почти рай.
Я не отвечаю. В голове — слова подполковника: «Даже в армии случайность — это чья то работа».
Да, случайность. Но за ней — чей то выбор. Чей то взгляд. Чья то память о том, что я — не просто номер в строю.
Автобус;№;106 трясся по хабаровским окраинам, а я смотрел в окно, пытаясь осознать: всё действительно изменилось. Ещё вчера — остров Врангеля, ледяная пустыня, сегодня — аэродром Калинка, где то совсем рядом с большим городом.
Калинка встретила меня неожиданно:
• широкие асфальтированные дороги, по которым сновали грузовики и тягачи;
• аккуратные капониры, укрывающие самолёты;
• свежевыкрашенные казармы;
• запах керосина и машинного масла, смешивающийся с ароматом сосен.
Всё выглядело… цивилизованно. Не пересыльный пункт, не глушь — настоящая авиационная база.
Я вошёл в здание роты, поднялся по лестнице. В этот момент — резкий рывок, и парадная фуражка слетела с головы.
Оглянулся — никого. Только ухмыляющийся силуэт за углом.
«Дембеля», — мелькнуло в голове. Мы были первым призывом, кому выдали эти фуражки. На Дальнем Востоке их ещё не носили — для местных старослужащих это был добрый  знак, повод для насмешки, содрать с молодого парадную фуражку.
В кабинете капитана Николайченко пахло табаком и чернилами. Командир поднял глаза от бумаг:
— Докладывайте.
— Рядовой Омельяненко прибыл для дальнейшего прохождения службы! — отчеканил я.
Он окинул меня взглядом, задержался на пустой голове:
— Почему не по форме? Где фуражка?
Я промолчал. Что сказать? «Кто то сдёрнул»?
Капитан вздохнул:
— Всё понятно. Опять дембеля руки распускают. Переодеться в полевую форму. И — в парк.
Парк техники встретил меня гулом моторов и запахом горячего металла. Сержант Артюхин , назначенный моим куратором, ткнул пальцем в АПА 17-21:
— Вот твой агрегат. Разбери, почисти контакты, собери. Чтобы к ужину работал как часы.
Я закатал рукава. Руки сами потянулись к ключам, отвёрткам, щёткам. В голове — знакомый алгоритм:
1. Отключить питание.
2. Снять кожух.
3. Проверить клеммы.
4. Протереть изоляторы.
Пока я работал, мимо проходили солдаты. Кто то хмыкал, кто то бросал: «Новенький?» Но никто не предлагал помощь. Здесь, в парке, каждый был сам за себя.
После отбоя я лежал на койке и вертел в руках полтинник из тех 65 копеек, выданные на пересыльном пункте. Он казался символом этого дня: мало, но достаточно, чтобы начать.
Рядом храпел сосед, за окном шумели деревья, а я думал:
• Почему капитан не стал разбираться, кто виноват в истории с фуражкой? Потому что знал — бесполезно? Или просто не хотел?
• Что ждёт меня здесь, на Калинке? Будет ли шанс доказать, что мне не просто «повезло», а заслуживаю доверия?
• Как скоро я смогу назвать это место своим?
В голове звучали слова подполковника Абдукаримова: «Даже в армии случайность — это чья то работа».
Да, случайность. Но теперь моя задача — превратить её в закономерность.

На аэродроме Калинка время отсчитывалось не по часам — по взлётам и посадкам. Наш распорядок теперь выглядел так:
• 03:30 — подъём. В казарме ещё темно, за окном — предрассветная морось. Мы вскакивали по команде, наспех умывались ледяной водой, натягивали форму.
• 04:00 — уже на аэродроме. Воздух пропитан керосиновой гарью, вдали мерцают огни капониров.
• 04:30–13:00 — транспортировка самолётов из капониров к месту централизованной заправки в центре аэродрома. Затем — запуск двигателей, проверка систем, сопровождение на взлётную полосу,полеты.
• 13:00–14:00 — короткий обед в полевой столовой: горячий суп, каша с тушёнкой, чай. Едим стоя, потому что времени нет,полеты,
• 14:00–01:00 — полёты. Самолёты гудят, взлетают, садятся — и мы крутимся вместе с ними: подъезжаем к бортам, запускаем двигатели, контролируем параметры, сопровождаем на рулении.
• 01:00–02:30 — транспортировка самолётов обратно в капониры.
• 02:30–03:00 — возвращение в роту, краткий отдых почти без сна.
• 03:30 — снова подъём. И по кругу.
Представьте: ночь. Аэродром заливает свет прожекторов. Вдалеке — гул двигателя. Из темноты просматривается  Су 17, его силуэт чёткий, хищный.
Я подъезжаю на своем Урале  к борту. Механик уже ждёт:
— Давай, Саша, запускай!
Вставляю разъём в гнездо, включаю питание. На панели загораются индикаторы. Слышу, как оживает турбина — сначала тихий свист, потом нарастающий рёв.
— Питание  в норме! — кричу в переговорное устройство.
— Тяга — в допуске! — отвечает механик.
Самолёт медленно трогается с места.  В динамике радиостанции — команды диспетчера:
— Борт;24, разрешаю взлёт. Ветер — три метра в секунду, курс;—;270.
Су 1 prepared to take off. Разгон — и вот он отрывается от полосы, уходит в небо, оставляя за собой шлейф пламени.
А я уже бегу к следующему борту.
За смену — десятки самолётов. Взлёты, посадки, руления, проверки. Ноги гудят, руки в масле, в ушах — гул турбин. Но есть в этом своя красота: ты — часть огромной машины, которая держит небо.
Мне закрепили за вторую эскадрилью. Здесь — свои правила, свои люди, свои самолёты.  Старший лейтенант Воронов, сразу предупредил:
— Омельяненко, запомни: самолёт не прощает небрежности. Проверяй всё дважды.
И я проверял.
Однажды заметил, что на одном из бортов — слабый контакт в цепи зажигания. Подал заявку, но ремонтники отмахнулись: «Это не критично».
Я настаивал. В итоге нашли скрытый обрыв провода.  Воронов тогда подошёл, хлопнул по плечу:
— Молодец, рядовой. Глаз у тебя есть.
На пятый день службы, когда я возвращался с ночной смены, меня снова остановили трое старослужащих.
— Ну что, герой, опять допоздна пашешь? — ухмыльнулся один. — А мы вот решили: ты нам должен. За «обучение».
Я молча шёл вперёд.
— Стой! — рявкнул второй, хватая за рукав. — Ремень снимай. Или…
— Или что? — раздался спокойный голос.
Из за угла вышел сержант Артюхин. Он медленно оглядел дембелей:
— Опять за своё? Я вам вчера объяснил: здесь не базар. А рядовой Омельяненко — человек нужный. Без него  самолёты закрепленные за вами  не взлетят. Он сегодня за себя и за вас пахал..или вы завтра сами пахать хотите..так вот кто его тронет .будет иметь дело со мной.
Дембеля переглянулись, отпустили мой рукав.
— Поняли, товарищ сержант, не дураки чай.
— Вот и славно. А теперь — марш в казарму. И чтобы я вас тут больше не видел.
Когда они ушли, Артюхин  повернулся ко мне:
— Не бойся их. Бойся только халатности. Остальное — мелочи.
10;июня;1975 г.
Аэродром Калинка
Дорогие мама и папа!
Пишу вам снова из Калинки. Здесь всё по прежнему: небо, самолёты, работа.
Служба идёт трудно, но интересно. Мы с утра до ночи на аэродроме: перевозим самолёты, запускаем двигатели, следим за полётами. Иногда кажется, что весь мир — это круг из взлётов и посадок.
У меня своя зона ответственности — своя  эскадрилья. Каждый самолёт здесь — как живой. Я учусь замечать малейшие неполадки, чтобы всё работало как часы.
Но мы справляемся. Главное — чтобы самолёты летали.
Скучаю по дому, но стараюсь не унывать. Здесь я понял: даже маленькая деталь может быть важной. А значит, и я — важен.
Не волнуйтесь за меня. Всё будет хорошо.
Ваш сын Саша.

Прошло чуть больше десяти дней с того момента, как я обжился на Калинке. Ритм службы — взлёты, посадки, проверки, ночные смены — уже вошёл в плоть и кровь. Но утром, на построении, капитан Николайченко объявил:
— Внимание, товарищи! Две трети полка перебазируются на аэродром Хурба — Комсомольск на Амуре. Сбор — через час.
По строю прокатился гул. Кто то обрадовался: «Наконец то смена обстановки!», кто то нахмурился: «А как же наши самолёты?»

Сперва — техника. Мы быстро закрепили наши автомобили на платформах: затянули тросы, проверили упоры. Всё чётко, по инструкции.
Потом — НЗ (неприкосновенный запас) и боезапас. Ящики с патронами, гранатами, сигнальными ракетами грузили оперативно: занесли, зафиксировали, опечатали.
А вот с бомбами вышла заминка.
На одной из бомб, которую мы принимали в вагон, отчётливо значилось: «Детонаторы вложены».
Мы, новички, переглянулись. Чай читать умеем, а вот что это значит на практике — не очень.
Старослужащие, ухмыляясь, катили бомбы с машин прямо в открытый вагон. Те ударялись о пол с гулким «бум!».
И тут — очередной снаряд летит в наш угол. Мы, не сговариваясь, шмыгнули из вагона, как крысы с корабля.
Вокруг — хохот. Старослужащие хлопают себя по коленям, офицеры улыбаются в усы.
Один из дембелей, отсмеявшись, подходит:
— Эх, салаги… Взрыватели то у бомб не завинчены. Они не взорвутся. Так что — обратно в вагон, грузить дальше.
Мы переглянулись: с одной стороны — стыдно за испуг, с другой — облегчение. Осторожно вернулись, продолжили погрузку.
Эшелон тронулся ближе к вечеру. Путь до Хурбы — не такой уж далёкий, но ехали почти сутки: то остановки, то манёвры на разъездах.
В вагоне — тесно, душно, но весело. Старослужащие травили байки:
• про «призрачные» самолёты, которые якобы видели в туманах над Амуром;
• про то, как однажды забыли заправить один борт — и он сел прямо на пашню;
• про дембельский аккорд, когда нужно было покрасить траву в зелёный цвет (конечно, шутка).
Мы слушали, смеялись, но в голове крутилось: «А что ждёт нас в Хурбе?»
Утром, сквозь сон, я почувствовал: поезд замедляет ход. Выглянул в щель между досками — и замер.
— Прибыли, — сказал Громов, похлопав меня по плечу. — Теперь — новая работа. Разгружаемся.
Я вылез из вагона, вдохнул свежий воздух. Пахло кедром, рекой, металлом.
Где то вдалеке раздался гул двигателей — на взлёт шли самолеты местного авиаполка.
После разгрузки мы двинулись к аэродрому. Рядом — тайга: густые кедры, заросли багульника, тишина, нарушаемая лишь криками птиц и отдалённым гулом самолётов.
Пока мы разгружали  имущество, мимо прошёл солдат в чёрной форме автобата — казах по национальности. Я окликнул его:
— Эй, земляк! Ты откуда?
Он обернулся, улыбнулся:
— С Казахстана. А ты?
— И я оттуда. С Камышнинского  района. Село знаешь Ливановка?
Его глаза засветились:
— Конечно! У нас тут человек семь из ваших служат. Хочешь, передам привет?
Я назвал имена знакомых, объяснил, где буду. Он кивнул:
— Передам. Если получится — и сами заглянут.
Мы обменялись адресами, пожали руки. В тот момент я впервые за долгое время почувствовал: здесь тоже есть свои.
К вечеру мы организовали полевой парк в тайге: поставили палатки, разложили вещи, задымили полевые кухни. Ужин — тушёнка с кашей, чай из термосов. Усталые, но довольные, улеглись спать.
А ночью я проснулся от холода. Вышел из палатки — и замер.
Конец мая, а вокруг — бело. Обильный снег укрыл землю, деревья, палатки. Всё промокло: спальные места, одежда, обувь.
— Что за чертовщина?! — хрипло выругался сосед, вылезая следом.
Вокруг — стоны и ругань: все промокли, дрожали от холода. Кто то уже кашлял.
К утру стало ясно: палатки не выдержат дальневосточной непогоды. Нас перевели в казарму местного авиаполка.
Казарму нам выделили с неохотой. Местным пришлось потесниться, и это чувствовалось: взгляды косые, разговоры вполголоса. Но выбора не было.
Нас разместили в дальнем крыле, выдали сухие матрасы и одеяла. В столовой стали кормить вместе с авиаполком:
Еда была у авиаторов сытной. Главное — тепло и сухо.
Через три дня жизнь вошла в рабочий график:
1. 04:00 — подъём. В казарме — гул голосов, скрип сапог, запах кубинских сигарет.
2. 04:30–06:00 — утренний осмотр техники, проверка систем.
3. 06:00–08:00 — предполетная подготовка: подача электроэнергии для  самолётов, заправка, контроль параметров.
4. 08:00–13:00 — полёты. Мы крутимся между бортами: запускаем двигатели, сопровождаем на рулении, следим за параметрами.
5. 13:00–14:00 — обед.
6. 14:00–19:00 — обслуживание техники, ремонт, уборка парка.
7. 19:00–20:00 — ужин.
8. 20:00–21:30 — личное время: письма, чтение, чистка снаряжения.
9. 21:30 — вечерняя поверка.
10. 22:00 — отбой.
На пятый день в казарму заглянул тот самый солдат из автобата.
— Привет, — сказал он, улыбаясь. — Твои передали ответ. Говорят, через неделю смогут приехать.
Я почувствовал, как внутри что то потеплело. Свои. Даже здесь, на краю света.

Тот день выдался особенно тяжёлым. Мы работали на полётах до глубокой ночи — сопровождали самолёты, проверяли агрегаты, следили за параметрами. Когда последний Су 17 ушёл на посадку, я отогнал свой передвижной электроагрегат в полевой гараж, выдохнул с облегчением и решил: пойду не по бетонке, а через тайгу.
Хотелось тишины. Чтобы хоть на полчаса забыть про гул двигателей, команды диспетчеров, запах керосина.
Луна висела низко, свет её пробивался сквозь кроны, рисуя на земле причудливые узоры. Я шёл, подсвечивая себе фонариком, вслушиваясь в ночные звуки:
• где то ухает филин;
• шелестит листва;
• вдалеке — отдалённый лай собак близлежащей сибирской деревни.
Всё было спокойно… пока я не провалился куда то, . фонарик  вылетел из рук, ударился о что то твёрдое и погас.
Тишина.
Только теперь — абсолютная, давящая.
Я замер. Первая мысль: «Где я?» Вторая — ещё страшнее: «А нет ли здесь змей? Не укусит ли?»
Сердце колотилось, но я заставил себя дышать ровно. Если до этого не укусила — значит, нет их. Или просто не заметила?
Решил не паниковать. Привыкнув к лунному свету, начал осматриваться.
Вокруг — только тёмные силуэты деревьев, заросли багульника, мох. Под ногами — что то скользкое, гнилое.
Нагнулся, потрогал — брёвна. Пошёл дальше — ещё брёвна, доски, полусгнившие перекладины.
И тут до меня дошло: я провалился в землянку.
Это была старая, заброшенная землянка — видимо, ещё от времён строительства Комсомольска на Амуре. Крыша обвалилась, стены прогнили, внутри — сырость, паутина, остатки каких то инструментов.
Я сделал шаг — нога провалилась в дыру. Рукой схватился за бревно — оно хрустнуло, осыпалось.
— Чёрт… — прошипел я, пытаясь удержаться.
Кое как выбрался. Одежда — в грязи, руки — в царапинах, но жив.
Теперь уже не до романтики. Я шёл быстро, почти бежал, ориентируясь по лунному свету. Тайга вокруг казалась враждебной: каждый шорох — угроза, каждый куст — ловушка.
Наконец — просвет. Между деревьями замаячили огни полевого лагеря. Я ускорил шаг, и вот — палатка, полевая кухня, голоса товарищей.
— Ты где пропадал?! — крикнул кто то из темноты.
— В землянке, — выдохнул я. — В старой.
Они засмеялись:
— Ну ты, Омельяненко, искатель приключений!
Я сел у костра, достал фляжку, сделал глоток воды. Руки дрожали, но внутри — странное спокойствие. Я справился. Сам. Без команд, без подсказок.
На следующий день, когда мы уже перебрались в казарму, я рассказал эту историю Николайченко . Он выслушал, усмехнулся:
— Ну что, боец, теперь знаешь: тайга — не парк. Тут каждый шаг — испытание.
— Знаю, — кивнул я. — Но я же выбрался.
— Вот это и ценно, — сказал он. — Не то, что ты упал. А то, что встал.

Полёты шли один за другим — интенсивный график, круглосуточная работа. Аэродром жил в ритме взлётов и посадок: днём — учебно боевые вылеты, ночью — технические проверки и подготовка к следующему дню. Мы, АПА специалисты (отвечающие за запуск самолётов), работали в связке: семеро на весь полк.
И вдруг — словно удар под дых. Дизентерия.
Сначала заболел один из офицеров. Через день — двое солдат. Потом — ещё пятеро. За неделю эпидемия накрыла почти весь личный состав:
• в казарме — стоны и лихорадка;
• в столовой — пустые столы;
• на аэродроме — нехватка рук.
Я впервые понял, что такое настоящая эпидемия. Утром ты говоришь с человеком, шутишь, планируешь смену — а вечером его уже увозят в госпиталь.
Из семерых АПА специалистов в строю остался только я. Остальные — в госпитале. Командование бросило на помощь местных техников, но они тоже были в такой же беде выделили один агрегат . Мне приходилось в прямом смысле крутится по кругу только кончал запускать последнего уже на старт выходил первый прилетевший и так по кольцу, поесть некогда было .ел в кабине на ходу.
Усталость накатывала волнами. Иногда я засыпал прямо у агрегата, привалившись к холодному металлу.
Еда стала источником тревоги. Я видел, как заболевали после обычного обеда. Поэтому:
• отказывался от первого — боялся воды;
• не ел подливы и мясо — вдруг зараза в них;
• брал только гарнир: кашу или картошку, если они были горячими.
Каждый приём пищи превращался в расчёт: стоит ли рисковать?
Но меня, кажется, бог миловал. Или дело было в осторожности.
На исходе третьей недели эпидемии меня вызвал командир батальона — подполковник Рябов.
— Омельяненко, — сказал он, глядя строго. — Ты единственный, кто выдержал. Без болезней, без срывов. Это достойно. Тебе отпуск, и не простой ,а 15 суток.
Он положил на стол пластиковую карту — необычную для армии тех лет.
— В аэропорту подойдёшь к военной кассе. По этой карте получишь бесплатный билет на самолёт. Отпуск — 15;суток. Плюс 17;дней на дорогу. Итого — почти месяц.
Я замер. Месяц домой?
— Слушайте, товарищ подполковник… — начал я, но он перебил:
— Не благодари. Ты заслужил. Но учти: как только вернёшься — сразу в строй. Нам нужны люди.
В аэропорту я подошёл к военной кассе, протянул карту. Кассирша взглянула, кивнула:
— Один билет до Челябинска с пересадкой на Кустанай . Прямого  рейса естественно не было.
Самолёт взлетел, и я смотрел в окно, как тает под крылом тайга, как исчезают ангары и взлётные полосы. Наконец тоя дома.
Мама не верила своим глазам.
— Саша?! Ты?! — она схватила меня за руки, будто проверяя, не сон ли это. — Но как? Почему?
Отец как раз завтракал.. первая фраза была- все мать на работу не иду сын приехал.
Я рассказал про эпидемию, про то, как остался один на аэродроме, про карту и отпуск.
Она слушала, сжимала мои пальцы, а потом тихо сказала:
— Я письма писала… А они тебя не догоняли. Ты всё по аэродромам, а я тут одна…с переживаниями.
Я обнял её. В этот момент всё остальное — дизентерия, усталость, ночные смены — казалось далёким и неважным.

Месяц дома пролетел как один день. К концу отпуска я даже… устал от тишины. От привычного ритма, от неспешных прогулок, от вопросов односельчан: «Когда обратно?»
Я хотел вернуться. На аэродром. К гулу турбин, к запаху керосина, к ночным полётам. Там — моя реальность.
И вот я снова в части. Переступил порог казармы — и будто вернулся домой. Товарищи встретили сдержанно: кто то кивнул, кто то хлопнул по плечу. Никто не говорил лишних слов. Здесь ценят дело. А многие и ненавидели почему ему дали отпуск , а им нет
А потом — новость. Будоражащая, как разряд тока:
— Омельяненко, — сказал командир автороты, глядя в бумаги. — Ты едешь в командировку. В авиаполк «Нормандия Неман». На полгода.
Я замер. «Нормандия Неман» — легендарный полк, символ боевой дружбы. Самолёты уже улетели туда, а мы… снова на эшелон.
Мы грузились на станцию Галенки. Зима в тот год выдалась лютая:
• металл скрипел от мороза;
• руки немели, едва касались железа;
• дыхание вырывалось белыми клубами.
Техника застыла. Автомобили не заводились — аккумуляторы сели, топливо загустело. Я проверил свой — двигатель откликнулся с первого оборота. Первый!
Но радость была недолгой. Мой автомобиль оказался крайним в эшелоне, прижат к составу. Места для манёвра — ноль.
— Давай, Саша, — крикнул командир взвода. — Вытаскивай нас!
Я начал сдавать назад — сантиметр за сантиметром. Потом вперёд. Снова назад. И так — пока не освободил пространство.
Выехал. И тут же — новая задача: тянуть на буксире остальные машины. Одна за другой:
• цеплял трос;
• медленно тянул;
• ждал, пока двигатель прогреется;
• повторял.
К тому моменту, как последний автомобиль завелся, я уже был мокрым от пота — несмотря на мороз.
И тут — новая напасть. При смене позиции пробил колесо. Пока менял — все уехали.
Так и получилось: первый завелся — последним приехал.
Когда мы наконец добрались до места, уже темнело. Перед нами раскинулся аэродром «Нормандии Неман»:
• широкие полосы, уходящие в сумерки;
• ангары с характерными опознавательными знаками;
• вдали — силуэты самолётов, будто застывшие в ожидании.
Нас встретили сухо. Здесь — свои порядки, свои люди. Нам выделили место в своем автопарке, пару боксов зима все таки , показали, где ставить технику.
Вечером, сидя у котла разборной казармы, я смотрел на огонь и думал: что ждёт впереди?
На следующий день началась работа. Мы с местными техниками транспортировали  самолёты, готовили их к полётам. Я быстро понял: здесь — другой уровень.
Один из местных механиков, старший сержант Ларионов, подошёл ко мне после смены:
— Ты из Калинки? — спросил он.
— Да.
— Вижу. У вас там всё… попроще. Тут — иначе. Но ты справишься. Глаза не пустые.
Я кивнул. Справлюсь.
Через неделю я написал письмо маме.
10;февраля;1976;г.
Авиаполк «Нормандия Неман»
Мама, я на месте. Здесь всё по другому: и люди, и самолёты, и даже воздух.
Работа тяжёлая, но интересная. Учусь новому каждый день. Местные ребята — строгие, но справедливые. Один уже сказал, что я справлюсь.
Скучаю, конечно. Но знаю: это нужно. Это — часть пути.
Береги себя. Скоро напишу снова.
Твой сын Саша.  Галенки. Приморский край.
Служба на новом месте началась, как и везде: полёты — казарма — полёты. Ритм чёткий, будто метроном: подъём, заправка, рулёжка, посадка, отчёт, отбой. Интенсивность была такая, что к вечеру ноги гудели, а в ушах ещё звенел рёв двигателей.
Но было одно «но», разительно отличавшее авиабазу от той же Нормандии: питание. У военнослужащих здесь оно оказалось на несколько порядков ниже. А в Калинке не просто «съедобно» —  по домашнему сытно. Щи с капустой, тушёная говядина, компот из сухофруктов, красная рыба, свежие овощи зимой, копчёности, колбасы — словно не на службе, а у матери в гостях.
Руководство части, узнав об этом, только усмехалось: «Ну, ребята, вам и повезло!» Как только появлялся попутный транспорт — самолёт или вертолёт — к базе тут же отправляли зимние сокровища: свежие овощи в деревянных ящиках, копчёности с аппетитной корочкой, фрукты, пахнущие солнцем и далёкими садами. Свои не забывали.
А тут подошёл XXV съезд КПСС. Всё начальство, лётчики, технари, механики — все снялись с места и вернулись на основную базу. В Галенках осталось всего семеро, в том числе и Александр Омельяненко. Семь душ посреди бескрайних полей и гулких ангаров, рядом — военнослужащие чужой воинской части.
От безделья мучились. Сначала нашли занятие: машины отодраили до блеска, подкрасили так, что даже царапины стали выглядеть как дизайнерский ход. Всё, что можно было сделать, — сделали. А их всё не забирали.
По вечерам собирались в казарме. Окна дребезжали от ветра, а солдаты — от смеха. Байки травили — одну круче другой. Кто то вспоминал, как в учебке «случайно» запустил дымовую шашку в столовую, кто то — как на учениях заблудился в лесу и вышел прямо к костру грибников. А потом, когда тени становились длиннее, переходили на страшилки: про «чёрного лётчика», про ангар №;3, где по ночам слышны шаги…
Местные офицеры, конечно, приглядывали за семёркой, но те всё равно умудрялись устраивать себе праздники. Когда сослуживцы готовились к вылетув Калинку, Александр с товарищами помогали грузить снаряжение. И вот при погрузке канистр — а они то знали, что в них! — одну незаметно «позаимствовали».
Двадцать литров чистого спирта на семерых — это не шутка. Литр тут же променяли в местной столовой на мясо: повар, ухмыльнувшись, сказал: «Ну вы, ребята, мастера договариваться!»
И вот 23;Февраля. В котле шкворчит мясо, по казарме плывёт запах жареного лука и перца. Спирт разбавили дистиллированной водой, но даже в таком виде он жёг горло и согревал душу. Солдаты сидели вокруг котла, поднимали кружки с «шпагой» и смеялись: «Ну что, товарищи, с праздником! Пусть и не по уставу, зато по человечески».
Умудрялись и в увольнение сбегать. Штабной ящик их роты остался здесь — и, чудо из чудес, не закрывался на замок. Солдаты сами выписывали себе увольнительные в Уссурийск: пара росчерков пера, печать уже стояла — и вот ты уже шагаешь по улицам, где пахнет печёным хлебом и речной свежестью.История со спиртом   началась буднично. Сослуживцы готовили к вылету транспортный Ан 12. Александр и его товарищи, как всегда, помогали с погрузкой — перетаскивали ящики, закрепляли тросы, проверяли крепления.
Среди прочего стояли канистры — десять штук, выстроенные в ряд. На одной из них кто то небрежно написал мелом: «Тех. жидкость». Но солдаты знали: внутри — спирт. Не аптечный, а настоящий, авиационный, крепкий, как удар молота.
План родился мгновенно:
1. Разведка. Мишка «случайно» споткнулся о канистру, будто проверяя устойчивость. Тихо шепнул: «Крышка не прикручена».
2. Отвлекающий манёвр. Валерка начал громко спорить с техником о том, как правильно крепить ящики. Тот, раздражённый, отвлёкся.
3. Операция. Александр присел у канистры, будто поправляет трос. Рука скользнула к крышке, обхватила рукоять — и быстро унесла канистру в кусты.
4. Маскировка. Канистру спрятали в ящик с противопожарным оборудованием, прикрыли скрученным пожарным рукавом. Потом незаметно на АПА вывезли в автопарк, а оттуда фляжками перенесли в казарму.
Вечером, когда все разошлись, собрались в укромном углу. Открыли флягу — и тут же закашлялись от резкого запаха.
— Ну что, товарищи, — сказал Мишка, поднимая кружку, — это вам не компот из столовой!
Разбавили спирт дистиллированной водой (на глаз, конечно), добавили щепотку соли — чтобы «мягче шёл». Первый глоток обжёг горло, второй — согрел нутро. А к третьему уже смеялись, вспоминая, как Валерка «спорил» с техником:— Он же потом ещё час доказывал, что ящики надо ставить в два ряда!
Спирт разожёг не только тело, но и языки. Солдаты рассказывали байки, строили планы: «А давайте завтра в Уссурийск? Я знаю, где продают копчёную чавычу…» Но главное почувствовали себя живыми. Не винтиками системы, а людьми, которые могут взять своё, пусть даже это всего лишь канистра спирта и стакан чая в чайной.
Уссурийск встретил смесью запахов свежего хлеба из пекарни на углу, морской  влаги ,океан все таки недалеко, и чуть терпкого аромата китайского чая (всё же рядом Китай). Для застрявших в гарнизонной рутине солдат это был словно другой мир:
• тротуары, залитые солнцем, где старушки продавали пучки черемши и домашние соленья;
• магазин «Гастроном» с витриной, заставленной банками с компотами и копчёной рыбой;
• чайная на перекрёстке, где за столиками сидели дальнобойщики и местные мужики, обсуждая цены на дизель и урожай картошки.
Солдаты заходили туда, заказывали по стакану чая с лимоном — формальность, чтобы не выглядеть чужаками. Слушали разговоры:
— Опять дожди, а картошка уже цветёт…
— Да уж, не дай бог фитофтора ударит!
Сидели, грели ладони о стаканы и думали: «Вот она, жизнь. Настоящая. Без расписаний, без проверок, без „отбой — подъём“».
Иногда забредали на рынок — просто посмотреть, потрогать овощи, вдохнуть запах свежих огурцов и укропа. Продавцы косились на белые полушубки , но не прогоняли. Однажды старик в кепке протянул пучок черемши:
— Берите, солдатики. Вижу, что голодные.
— Мы отказывались, но он настаивал: — Не обижайте старика. У меня сын в армии…
Так и бродили по улицам — не как отпускники, а как гости из параллельного мира. Возвращались в часть с ощущением, будто украли кусочек обычной жизни.
Периодически бывали в чайной, слушали, как местные обсуждают погоду и цены на картошку. Можно было выписать и отпускной билет до Владивостока — но солдаты побаивались. «Если бы залетели, — говорили друг другу, — это уже дизбат».
Так тянулась служба почти до конца апреля. Сплошное ничегонеделанье, будто их вычеркнули из расписания. Иногда казалось, что мир забыл о семи парнях в Галенках.
Но в конце апреля прибыло батальонное начальство.
— Ну что, герои, — усмехнулись офицеры, — пора в дорогу!
Солдаты всё загрузили в эшелон. Было тяжело: людей мало, всё делали сами. Руки в мазуте, спина в поту, а офицеры подтрунивали: «Вы и так больше двух месяцев ничего не делали!»
Прибыли в Хабаровск. Взяли на сцепки — каждый ещё по одному агрегату — и потянулись вереничкой по уже позеленевшим полям. Фаркопы постукивали, солнце слепило глаза, а где то вдали, за линией горизонта, ждала новая глава — уже без канистр, без самодельных увольнительных, но, может быть, не менее интересная.
Когда Александр с товарищами вернулись на основную авиабазу, их встретили с нескрываемым удивлением. За месяцы разлуки они словно стали чужими: их будни в Галенках, маленькие хитрости, «праздники со шпагой» — всё осталось там, за горизонтом зелёных полей. А здесь — строгий распорядок, напряжённый ритм полётов, глаза начальства, будто сканирующие: «А вы точно свои?»
Постепенно втянулись. Воздух базы снова стал родным: запах керосина, гул турбин, перекличка по рации. И вот — новость: Александра назначают замкомзвода.
Две «лычки» на погон. Не просто смена формы — смена ответственности. Если раньше моя зона ответственности ограничивалась «апа» (авиационными агрегатами), то теперь в моём ведении — целый спектр техники:
• кислородки (передвижной агрегат заправляющий самолет кислородом);
• воздушки (передвижной агрегат заправляющий самолет сжатым воздухом);
• азотки (азотные установки для прокачки шин и систем);
• ЭГУ (электрогидравлический агрегат для прокачки гидравлики на самолете);
• и прочая «железная братия» типа УПГ, требующая не только рук, но и головы.
Раньше работа была понятной: нашёл неисправность — устранил. Подъехал запустил генератор, для раскрутки турбины на самолете.
Теперь же приходилось:
• думать на шаг вперёд: «А если откажет насос в полёте? Какие резервные системы задействуем?»
• координировать людей: «Петров, проверь давление в балонах! Иванов, дублируй контроль!»
• читать между строк в инструкциях: «Здесь написано „рекомендуется“, но на деле — обязательно».
• принимать решения в условиях дефицита времени: «Заменить узел сейчас или дотянуть до регламентных работ?»
Я вдруг осознал: моя задача — не просто «сделать», а предусмотреть, объяснить, научить.
Став заместителем дежурного по АТО (авиационно техническому обеспечению) на полётах, я окунулся в мир, где:
• каждая минута — на вес золота;
• каждый доклад — как шахматный ход;
• каждая ошибка — потенциальный риск.
Мои будни:
1. Предполётная проверка: обход техники, сверка параметров, «последний взгляд» на агрегаты, которые могут подвести.
2. Координация на стоянке: «Так, этот самолёт из такой то эскадрильи  — на транспортировку, тот — на диагностику, третий — готов к выруливанию».
3. Связь с ротой по автомобильной рации(на каждом агрегате стояли трехканальные радиостанции): «Командир, у нас все нормально , звучит через автомобильную рацию. Реакция на нештатные ситуации: «Утечка кислорода? Перекрываем контур, дублируем систему, )».
А ещё — бесконечные вопросы от новичков:
«Товарищ замкомвзвода, а почему здесь два манометра?»
«А если стрелка дрожит — это нормально?»
«А можно я сам попробую?»
И я отвечал, показывал, объяснял. Потому что знал: их уверенность — это безопасность полёта.
Когда я становился дежурным по АТО на предполётных регламентных работах, моя задача — не допустить «сюрпризов» на земле .
Назначали меня исполняющим обязанности старшины. Когда на погоны легли три лычки, я понял: старшина роты — это не должность, а образ жизни. Ты:
• отец — когда надо строго спросить за проступок, защитить перед начальством, научить ремеслу;
• мать — когда нужно заметить усталость в глазах, найти тёплые носки для замёрзшего часового, выслушать ночную исповедь о доме.
Мои обязанности:
• хозяйство: «Где запасные сухие пайки, где подменнная форма, почему солдатики не помыты, вовремя ли поели. чистые ли простыни, блестит ли туалет.? Почему в казарме холодно? Кто сломал стул в столовой?»
• дисциплина: «Почему опоздал на построение? Где твой ремень? Почему небритый?»
• мораль: «Ребята, я знаю — тяжело. Но мы одна команда. Держимся вместе».
• логистика: «Завтра — регламент. Кто на смену? Кто в наряд? Кто на ремонт?»
Однажды солдат подошёл ко мне после отбоя:
«Товарищ старшина, можно вопрос? Почему вы всегда сначала спрашиваете: „Как ты?“, а потом: „Где доклад?“?»
Я улыбнулся:
«Потому что без тебя, брат, и доклад не нужен. Ты — главное звено».
Так и тянулась служба: от механика одиночки до человека, от которого зависит работа целого подразделения. Было сложно, порой до головной боли. Но интересно — до мурашек. Потому что теперь я не просто «крутил гайки». Я строил систему, где каждый винтик знал: его ценят, его слышат, его прикрывают.
Наконец то из отпуска вернулся настоящий старшина роты — прапорщик Корж.
 Александр Омельяненко вздохнул с облегчением: теперь можно было передать хлопотные хозяйственные дела и вернуться к тому, что знал и любил, на аэродром. Снова родная стихия: запах керосина, гул турбин, чёткая суета предполётной подготовки.
Вскоре прибыло пополнение из Туркмении. Молодых бойцов предстояло «отстажировать» научить, притереть к коллективу, ввести в ритм авиационной службы. Так и потянулись полётные будни: проверки, регламенты, тренировки, полёты.
В один из дней, продувая кабину сжатым воздухом, Александр заметил влажное пятно. Это было недопустимо: у сжатого воздуха точка росы должна быть ;40;°C. Ни малейшей влаги!
Омельяненко доложил дежурному по АТО капитану Николайченко. Но тот лишь отмахнулся:
— Не пори горячку.
Александр остался в кабине, размышляя. Сколько систем работает на сжатом воздухе? Он начал мысленно перебирать:
• пневмосистема управления;
• тормоза;
• аварийные механизмы;
• герметизация;
• приборы контроля.
Ситуация выглядела нездоровой. На высоте трубки могли перемёрзнуть. При посадке их не успеют отогреть. Какая именно система откажет — неизвестно. Но последствия могли быть серьёзными: потеря управления, аварийная посадка, крушение самолёта.
Омельяненко понимал: командиру роты не нужен лишний напряг. В то время на Дальнем Востоке особисты сильно шерстили офицеров среднего и младшего звена. Ситуация эта сложилась из за того , что капитан Беленко изменив и предав Родину, угнал в Японию из под Чугуевки МИГ-25.  ЧП  даже не союзного, а мирового масштаба ,несколько миллиардов рублей было потрачено на срочную смену системы опознавания «свой-чужой».
 Так всех косячников и неблагонадежных офицеров Дальнего Востока изгоняли из армии, в лучшем случае попадали на Большую землю или были переведены в другиерода войск Если доложить по инстанции, у того начнутся неприятности. А карьера и так не шла вверх то ли «политика» помешает, то ли звёздочка не светит, то ли должность не повышается.
Но молчать значит рисковать  жизнями. Александр принял решение: прыгнул через голову и доложил дежурному по полётам.
Тот посмотрел с прищуром:
— А ты смелый парень…
Но поднимать шум не стал. Нашёл выход:
— Займём на сегодня воздушные машины у соседей — у ПВО.
Он связался с соседним комбатом, попросил помощи. Вскоре прибыли две «воздушки» — передвижные агрегаты для подачи сжатого воздуха. Полётная программа была спасена.
Для Омельяненко неприятности только начались. Едва он спустился с КДП (командно диспетчерского пункта), к нему подлетел капитан Николайченко. Лицо искажено яростью:— Ты кто такой?!
В порыве гнева командир попытался сорвать с Александра лычки. Получилось иначе: он рванул погоны, сорвав их напрочь. Свидетелями сцены стали лётчики, техники, механики, водители. Дело приобретало серьёзный оборот.
Николайченко схватил техническую робу , что с множеством металлических заклёпок и замков. И ударил Александра по лицу. Металлические замки попали по глазам. Потекла одинокая слеза — то ли от боли, то ли от обиды.
— Марш в роту! — рявкнул командир. — Будешь сидеть в дисциплинарном батальоне! Советская Гавань тебя уже ждёт!
Дисбат. Судимость. Жизнь, сломанная из за попытки предотвратить беду. Александр не хотел ни того, ни другого. Делать нечего — поехал в роту.
Сослуживцы подходили, молча качали головами: всё серьёзно.
И тут к Александру подошёл старший лейтенант с АКДС — станции, добывающей кислород. Видно было: человек честный, настоящий. Понимал, куда всё идёт.
— Ты знаешь, как замеры проб делаются? — спросил он.
— Так, поверхностно… — ответил Александр.
— Ладно, — сказал старший лейтенант. — Сейчас я тебя детально проштудирую.


Всю ночь старший лейтенант с АКДС и ребята из кислородной службы учили Александра Омельяненко, как производить точно правильные замеры влажности в сжатом воздухе. Они разбирали методику, повторяли нюансы, проверяли оборудование. Александр впитывал каждое слово теперь от его компетентности зависела не только судьба, но и репутация.
С рассветом в роту прибыл особист. Зайдя в канцелярию, он вызвал Омельяненко. Из за закрытых дверей доносились резкие голоса «гром и молния». Но было ясно: сержант не сдавался, отстаивал свою позицию.
Особист оказался в сложном положении. С одной стороны — устав, с другой — нежелание оставлять коллегу офицера «на растерзание». Долгий разговор завершился компромиссом: решили выехать на аэродром, взять пробы воздуха с воздушной машины и провести замеры на месте.
Прибыв на станцию закачки воздуха, приступили к забору проб. Первый результат: ;38;°C. Чуть ниже нормы, но формально допустимо.
Капитан Николайченко торжествующе бросил:
— Всё, Омельяненко! Собирай вещмешок — поедешь в Совгавань!
Особист поддержал командира роты. Но Александр не отступил:
— Заборы в критической ситуации нужно брать пять раз. Только тогда картина будет объективной.
— И что это даст? — спросил особист. — Ты же не технарь. Всё повторится.
— Мы ещё не делали повторных заборов, чтобы так утверждать, — твёрдо ответил сержант.
Провели второй замер: ;19;°C. Лицо командира роты потемнело. Третий, четвёртый, пятый — результат неумолимо ухудшался: ;9;°C.
Это был крах. Для командира роты прямой путь к служебным неприятностям. Николайченко, побагровев, бросился на сержанта с криками. Особист вмешался:
— Можно ли что то сделать оперативно, чтобы избежать последствий?
Омельяненко ответил без колебаний:
— Да. На выходе дополнительно поставить транзитный баллон с силикагелем. Он впитает влагу, и параметры придут в норму.
На том и порешили. На следующий день на «воздушке» стравили воздух, установили баллоны с силикагелем. Через два дня нашли причину: влажность при закачке давал компрессор воздушной станции. Сотрудники проявили халатность — не провели анализ проб перед подачей воздуха.
Дело замяли. Но командир роты не успокоился.
Командир роты построил подразделение. В руках он держал погоны Омельяненко. Достав ножницы, срезал лычки:
— Ты разжалован! Теперь будешь вечным дежурным по роте.
Александр принял удар молча. Дежурный — так дежурный. Служба идёт. Он пришил погоны — выгоревшие, с заметными следами от срезанных лычек.
Но судьба готовила новый поворот. Внезапно, без предупреждения, прибыла инспекторская проверка из Москвы. Полковник, осматривая роту, задержался у дежурного.
— Почему рядовой — дежурный по роте, а дневальный — ефрейтор? — спросил он.
Омельяненко хотел отмолчаться, но понял: скрывать правду бессмысленно.
— Меня разжаловал командир роты, — ответил он.
— За что?
— За то, что снял с полётов воздушные машины для проверки.
Полковник улыбнулся:
— Мы в курсе этих событий. Так ты и есть тот герой?
— Я не герой, — ответил сержант. — Я делал своё дело.
— А мы как раз к твоему командиру по этому вопросу, — сказал полковник.
Проверка вскрыла все детали инцидента:
• халатность сотрудников воздушной станции;
• попытку командира роты скрыть проблему;
• настойчивость и профессионализм Омельяненко.
Последствия были неизбежны:
1. Командира роты Николайченко привлекли к дисциплинарной ответственности.
2. Александру Омельяненко вернули звание и погоны.
3. В части провели масштабную ревизию систем подачи сжатого воздуха.
Этот случай стал уроком для всех:
• для командиров — нельзя закрывать глаза на проблемы ради «спокойствия»;
• для подчинённых — правда и профессионализм всегда найдут признание;
• для части — безопасность полётов превыше всего.

Об этом всем была статья в окружной газете.
А Александр Омельяненко продолжил службу — уже с новым опытом, твёрже в убеждениях и с пониманием: иногда один человек может изменить ход событий, если не боится говорить правду.
Служба подходила к концу — неспешно, буднично. Сержант Омельяненко уже мысленно готовился к дембелю: прокручивал в голове планы на «гражданку», прикидывал, как встретит родных, с кем из сослуживцев сохранит связь. Всё казалось предсказуемым — пока ночь не взорвалась криком.
Было около трёх часов. Казарма спала тяжёлым сном после напряжённого дня. Александр лишь полуприкрыл глаза — привычка не давать себе глубоко заснуть осталась ещё с первых месяцев службы.
И тут — пронзительный, срывающийся голос:
— Ребята! Помогите! Люди погибают!..
Сержант вскочил одним движением. В коридоре уже суетились бойцы, кто то чертыхался, не понимая, что происходит. Но Омельяненко сразу уловил главное: кричал командир роты охраны. И в его голосе не было ни тени паники — только леденящая ясность беда.
— Подъём рота ! Всем — на выход! — скомандовал сержант, ещё не зная деталей, но чувствуя: медлить нельзя.
На плацу — толпа. Фонари выхватывают бледные лица, дрожащие руки, беспорядочные движения. Командир роты охраны, капитан Иванов, стоит у рации, лицо — серое.
— Что случилось? — подбегает Омельяненко.
— Караулка… ГАЗ 66… Перевернулась, — отрывисто бросает капитан. — Там люди…
Короткий рассказ о проишествии:
• Октябрь. Лёгкий гололёд.
• Караульная машина развозила бойцов по постам.
• Один старослужащий, пользуясь авторитетом, потребовал: «Дай порулить!»
• Молодой водитель, боясь конфликта, уступил.
• На резком Т образном перекрёстке неопытный «водитель» не справился с управлением.
• Машина улетела в кювет, ударилась о край, перевернулась.
Когда группа подбежала к месту аварии, картина предстала страшная:
• ГАЗ 66 перевернут   под ним люди.
• Из под тента торчат ноги, слышатся стоны.
• Кто то кричит: «Там Петров! Ему ногу придавило!»
• Рядом — офицеры, но их действия хаотичны: одни кричат  по рации, другие пытаются оценить повреждения, третьи просто стоят, не зная, что предпринять.
Автомобиль лежит под высоковольтной линией. Пригнали кран, но его оператор машет руками:
— Нельзя трогать! ЛЭП! Может замкнуть!
Вокруг — больше сотни человек: солдаты, офицеры, техники. Но никто не берёт на себя ответственность за спасение.
Омельяненко бросается к машине. Видит:
• Один боец придавлен бортом кузова.
• Из поврежденного  бака льётся бензин — прямо на него.
• Пламя ещё не вспыхнуло, но любая искра — и всё.
Сержант падает на колени, закрывает струю бензина руками. Кожа горит от агрессивной жидкости на лице раненого, но он держит, не отпускает. В голове — калейдоскоп мыслей:
• «Как поднять кузов?»
• «Чем зафиксировать?»
• «Кто поможет?»
Оглядывается: офицеры продолжают спорить, солдаты ждут команды. Никто не решается действовать.
Александр встаёт, вытирает руки о штаны (бензин уже впитался в ткань, но он не чувствует этого). Громко, чётко, так, чтобы услышали все, кричит:
— Военнослужащие! Хватит стоять! Обхватываем кузов! Приподнимаем с одного края!
Первые секунды — тишина. Потом — движение. Несколько бойцов подходят, хватают металл.
— Ещё! Кто свободен — сюда! — командует сержант.
Постепенно подтягиваются другие. Кто то предлагает:
— Давайте подложим брусья!
— Нет времени! Поднимаем! — отрезает Омельяненко.
Совместными усилиями — медленно, с натугой — кузов приподнимается. На секунду кажется: не получится. Но вот — зазор!
— Тяните его! Вытаскивайте! — кричит сержант.
Бойцов вытаскивают одного за другим. Кого то несут на руках, кого то поддерживают. Последнего — того, кому придавило ногу — освобождают с трудом.
Когда всех эвакуировали, Омельяненко опускается на склон кювета. Руки дрожат, лицо мокрое от пота и слёз. Он смотрит на свои ладони — они в бензине, в царапинах, но главное — живы те, кого он помог вытащить.
Рядом садится капитан Иванов. Молчит. Потом тихо говорит:
— Спасибо, сержант. Если бы не ты…
— Это работа, — отвечает Александр.
Но в душе — буря. Впервые он столкнулся с жизнью и смертью так близко. Впервые понял:
• Звания не спасают. Офицеры в погонах могли бы взять на себя руководство, но растерялись.
• Решительность важнее опыта. Он не был старшим по званию, но знал: ждать нельзя.
• Команда — это не строй, а единство. Когда один начинает действовать, другие следуют.
Трагедия не прошла бесследно:
1. Погибшие. Двое бойцов не выжили. Их имена навсегда в памяти части.
2. Расследование. Приехали проверяющие из округа, провели разбор.
3. Наказания. Командира роты охраны перевели на другую должность, водителя караулки отдали под суд.
4. Изменения в части:
o Ввели строгий контроль за допуском к управлению техникой.
o Провели дополнительные инструктажи по действиям в ЧС.
o Усилили надзор за старослужащими, чтобы исключить давление на молодых.
Для Александра эта ночь стала рубежом:
• Он больше не видел службу как череду рутинных задач.
• Понял цену человеческой жизни и ответственность за тех, кто рядом.
• Осознал: лидерство — не звание, а готовность действовать, когда другие колеблются.
В последующие дни его часто спрашивали:
— Как ты решился?
Он отвечал коротко:
— А как иначе, люди умирали?
И в этих словах была вся суть: настоящая служба начинается там, где заканчивается страх.
Но самое тяжкое испытание ждало Александра впереди.
Через несколько дней после трагедии на аэродром приехала мать одного из погибших бойцов. Она искала Омельяненко — оказалось, сержант был последним, с кем разговаривал её сын перед смертью.
Женщина подошла к Александру, в глазах — смесь боли, надежды и отчаяния:
— Сынок, расскажи, о чём он говорил перед… перед тем, как…
Сержант напрягся. В памяти всплывали лишь обрывки: «Мне больно… очень больно…» Но произнести это матери было невозможно. Язык не поворачивался.
Он замолчал на секунду, подбирая слова. Потом тихо, но твёрдо ответил:
— Он сказал: «Вытащите меня». А я ответил: «Да, вытащим».
Женщина всматривалась в его лицо, словно пытаясь увидеть в нём отблеск сына. Потом медленно подошла, обняла Александра и прошептала:
— Спасибо тебе, сынок…
Эти объятия, тёплые и одновременно ледяные от невыплаканного горя, стали для Омельяненко самыми тяжёлыми минутами в жизни. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, но держался — потому что знал: сейчас он не просто сержант, а тот, кто должен выдержать эту боль, чтобы не обрушить её ещё сильнее на истерзанную душу матери.
Постепенно суета вокруг трагедии утихла. Жизнь в части возвращалась в привычное русло. Бойцы снова несли службу, офицеры — проверяли, караулы — менялись. Но в глазах многих теперь читалась новая мудрость: всё может измениться в один миг.
Александр старался не думать о том дне. Он выполнял обязанности, отвечал на вопросы, улыбался в ответ на шутки. Но по ночам, когда казарма засыпала, он снова слышал стоны, видел перевёрнутую машину, чувствовал запах бензина на руках.В день Октябрьской революции, когда часть украсили красными флагами и транспарантами, раздался крик дежурного:
— Омельяненко! В канцелярию!
Александр вошёл. За столом сидел капитан Николайченко. На лице — ухмылка, в глазах — странное выражение, будто он сам не верил в то, что собирается сказать.
— Ну что, герой… Хочешь домой?
Сержант пожал плечами:
— А кто не хочет?
— На, держи. — Капитан протянул бумагу. — Ты едешь на дембель первым эшелоном.
Омельяненко замер. Это было неожиданно. Он ожидал выговора, проверки, может — нового задания. Но не этого.
— Спасибо, товарищ капитан, — только и смог вымолвить он.
На Дальнем Востоке дембель означал не мгновенный отъезд, а долгий путь в эшелоне. Солдаты и сержанты, уже снятые с нарядов, проводили дни в вагонах — ничего не делая, просто ожидая, когда поезд довезёт их до «большой земли».
Александр сидел у окна, смотрел на мелькающие пейзажи и думал. О матери погибшего бойца, о криках в ночи, о руках, закрывающих струю бензина. О том, как один день может изменить всё.
Рядом смеялись сослуживцы:
— Эй, Саня, представляешь, через неделю — дом!
— Ага, — кивал он. — Дом…
Но в душе он знал: тот дом, который был до аварии, уже не вернётся. Он уезжал другим — повзрослевшим, по настоящему узнавшим цену жизни и смерти.
Эшелон медленно набирал ход. За окном остались аэродром, казармы, взлётные полосы — место, где он прошёл через огонь, страх и боль. Впереди — новый этап.
Александр прижался лбом к холодному стеклу. В голове звучало последнее, что он сказал матери погибшего бойца: «Да, вытащим».
И он понимал: теперь он всегда будет стараться «вытащить» — кого то, что то, даже если это будет стоить ему сил, времени, души. Потому что однажды он уже сделал выбор. И этот выбор стал частью его самого.