Время войны

Весна 2024 года, Новосибирск.


Так уж случилось, что за раз я потерял и свой пистолет, и приятеля Ваську. Вернувшись с войны,  а именно так я называл специальную военную операцию, мне пришлось по старой памяти пойти работать поваром на производство. Наград и денег  мне особо не перепало, к уже сильно ослабленному здоровью, добавился  посттравматический синдром.
Там, на войне, я не испытывал никаких коллизий. Впервые увидев вдалеке фигурки с желтой изолентой на рукавах, начал стрелять с неожиданной меткостью и ровным сердцем. Мне можно было не заливать про несчастных детей Донбасса, обстрелы  и беженцев. Это всего лишь пешки в жестокой игре под названием геополитика. Игре, в которой нашему государству нельзя было проигрывать. Увы, начало было неудачным. Этакий сорок первый год наоборот, где первыми атакуем мы. Пустота жизни и понимание большой политики бросили меня в бой. Я был там меньше года, но хватило за глаза. Теперь находиться в одиночестве было трудно, как и работать таксистом. Работа среди людей, для людей, съемное жилье вскладчину, при наличии собственного, стало насущной необходимостью.
Каждое утро я торопливо готовил вторые блюда и на этажерке с колесами, почему-то называемой шпилькой, выкатывал их к витрине, передавая продавцам. С другой стороны, уже топтались ленивые бездельники, не умеющие, да и не желающие готовить. Одежда ярких цветов и теплые жилетки, были атрибутом людей вполне успешных, мало знакомых с физическим трудом и общественным транспортом. Им накладывали еду в контейнеры, а кофе им готовил кофейный автомат, но мне хотелось взять совковую лопату, нагребать ею еды и бросать ее в ненасытные рты, как в топку, а кофе наливать из ведра в большую лохань. Бегущие, кричащие, подлетающие куры, свиньи, толкающие пятаками дверь, чуя еду – вот с кем  ассоциировались покупатели готовой еды. Но такова была моя работа и выбирать не приходилось.
Васька был моим коллегой, он работал в холодном цехе, делая салаты и закуски. Толстый, коротко стриженый мужик с маленькими, наблюдательными глазками, разговорчивый и всегда готовый помочь. Прочие мои коллеги были какими-то неискренними, лицемерными, они перемывали мне кости, хотя я ничем их не обидел. Впрочем, для такой работы это было делом обычным.
У Васьки, в отличии от меня, были жена и дети. Семейная жизнь его складывалась неважно, хотя он никогда на этом не заострялся и жену не винил. Как я понял, она его пилила безбожно за любую оплошность, уйти же из семьи, Ваське не позволяла совесть. Может за ним тоже водились грехи, может привили чувство вины, может был слишком ответственным. Как-то неожиданно, к нему прилипла какая-то женщина, с его слов, очень красивая. Чем ее привлек Васька – одному Богу известно. Но как бы там ни было, он заметно приободрился, стал веселее и даже всхуднул.
Впрочем, длилось это недолго. Скоро его настроение испортилось, он стал молчаливым, задумчивым, отвечал неопределенно. И вот в раздевалке прогремел выстрел.
Пистолет я принес с войны, провезя его через всю Россию. Вполне заурядный ПМ, выпуска конца девяностых. Зашкаливающий ПТСР привел к тому, что я таскал его в плечевой кобуре, а на ремне у меня висел в ножнах большой нож, заточенный на две стороны. Его я вполне легально купил здесь и никогда не применял как оружие. А вот пистолету пришлось пострелять.
Несмотря на сильно развинченные нервы, на людей я не кидался. Идя по улице и видя шумящих, дерзко ведущих себя людей, лишь слабо улыбался. Жизнь и смерть – всего лишь два мгновения. Сунутся они ко мне – выстрел или удар – и всё кончено. Что будет со мной потом  - безразлично. Скорее всего отправят обратно на войну. И ко мне никто никогда не лез.
Но когда я выстрелил, ситуация была иной. Кавказские или азиатские мажоры в самом центре города, решили, что я не так посмотрел на них. Будь это обычное хулиганьё, я бы просто ушел или в крайнем случае подрался с ними на кулаках. Но дорого одетые, аккуратно подстриженные нацмены возле дорогущих машин, вызвали во мне ярость. Все эти кланы и диаспоры, покрывающие проделки своих соплеменников, полукриминальными щупальцами, опутавшие город, вся безнаказанность и праздность, в то время как где-то люди гибнут на войне, причем и люди их национальности и веры тоже, у которых духу и совести побольше…
В общем, когда  эти ребята, крепкие и самоуверенные, двинулись  ко мне, я сделал три выстрела.
Убивать я их не хотел, но как потом выяснилось, нанес достаточно тяжелые ранения.
Для себя я решил, что как только меня попробуют схватить, неважно кто, я застрелюсь. Смысла жить у меня не было. Если это будут представители диаспоры – последней пулей, если правоохранители – первой. Но делать это не пришлось. Несмотря на обилие камер и свидетелей, за несколько месяцев, меня так никто и не нашел.
Васька о пистолете знал и осуждал меня за то, что я ношу его при себе, но сам воспользовался им когда я был в туалете. Стоит заметить, он сделал всё так, чтобы никто не догадался кому принадлежало  оружие. Стер все отпечатки, даже с магазина, протер и взял в руки кобуру с ремнями. В общем поступил по-товарищески. Но я не знал об этом и пережил много неприятных часов, ожидая, что меня привлекут за незаконное ношение и хранение оружия.
Дело Васьки неожиданно тщательно расследовалось, меня затаскали в следственный комитет.
Вела дело некая Шалагина, молодая мажорка татарской национальности. Хотя внешне она была очень красивой и подчеркнуто вежливой, у меня она вызывала неприязнь, которую с трудом удавалось сдерживать. Я не оговорился, назвав ее мажоркой, по всему ее образу, одежде, украшениям, было заметно, что все это стоило очень больших денег, к которым она привыкла с самого детства.  Ее подчеркнутые воспитанность и вежливость, в сочетании с дотошностью, раздражали меня. Очередная отличница и активистка, в таких людях неизменно есть гниль. Излишняя правильность настораживает. Быть вблизи такого человека, все равно, что сидеть рядом с ядовитой змеей, спящей на солнце, никогда не знаешь когда она укусит. Наконец последнее, сугубо субъективное мнение: женщина в силовых структурах – это зло. Но как ни парадоксально, только в тылу. Бывшие на войне почти всегда сохраняют всё человеческое, стараясь как можно скорее забыть, то, что пришлось пройти.
А у тех, кто служил в тылу портилась психика: пьянство, распущенность, переходы от затмевающей разум страсти к ледяной жестокости, жадность, заносчивость. В женщинах деформация характера случалась чаще и быстрее чем у мужчин.
Шалагина подводила все к тому, что пистолет принадлежал мне, я в свою очередь говорил, что пистолет Васькин, но я знал о нем и даже держал в руках. Упоминалось и о таинственной любовнице покойного и тут я был озадачен и даже немного напуган, куда больше чем из-за пистолета. Ни вживую, ни на фотографиях я ее не видел, но в телефоне Васьки, нашлась одна фотография, сделанная вероятно без ее ведома. Лицо вполоборота, качество изображения неважное. Но меня охватило тревожное чувство – я ее уже видел. И не просто видел. Возможно, это был просто похожий человек, но я был уверен – ошибки быть не может.
Это произошло в самом начале осени. Блокпост, который я защищал, был захвачен врагом. Мне с несколькими сослуживцами удалось с боем вырваться и удрать. Это не добавляло нам репутации, но иного выхода не было, боеприпасы заканчивались и нас могли взять голыми руками.
Мы добрались до ближайшей деревни, где были наши войска. Начался обстрел, много людей погибло или было ранено, в том числе и мои товарищи. Я остался один и не знал что делать.
Меня окликнули. Капитан, командир роты из нашего полка, приказал мне присоединиться к его подчиненным, собиравшихся перевозить в тыл пленных, кажется это были участники разбитой диверсионной группы, мужчина и женщина. Их закинули связанными в кузов «головастика», двое сели в кабину, я и еще один боец – в кузов, охранять пленных. На ходу я успел познакомиться с парнем, бывшим рядом – его звали Сергей, был он из Донецка,  призван в начале войны. Водителя, уже немолодого мужика, он назвал Миронычем, как звали третьего из нашей группы, я не расслышал.
Нам предстояло ехать в Купянск, до него было недалеко, но повсюду уже шныряли украинские диверсанты и штурмовики на броневиках и внедорожниках. Никакого тяжелого вооружения у нас не было. У Сереги старый АК-47 с деревянным прикладом, у меня карабин Симонова. Бронежилетов у нас не было, только старые каски образца 1968 года. Ощущение, что мы застряли в прошлом. Кроме карабина у меня была чрезвычайно редкая вещь – настоящий пистолет «Маузер» С-96, тот самый с которыми ходили комиссары. За два месяца то того, его где-то раздобыл сослуживец и предложил больше в шутку, купить его. Тут следует отметить, что я не брезговал мародерством, обирал трупы и рылся в брошенных домах, несмотря на огромный риск подрыва. Полуразложившийся труп ВСУшника дал ценный трофей – золотой перстень и серебряный кулон. Все это добро я предложил в качестве платы за культовый пистолет. Сослуживец жадно схватил украшения и посмеявшись над моей глупостью, отдал маузер с парой десятков патронов.
Кобуры не было, но я сшил чехол из брезента с креплением на ремень. Пистолет был тяжел и неудобен, но выглядел крайне внушительно. Надо мной тайком посмеивались, в шутку называя товарищем Маузером, но с древним оружием я не расставался.
Мы ехали по полю когда нас засек беспилотник, вскоре еще один попытался врезаться в нас и взорвать, но неудачно. Путь продолжался, нас сильно болтало в кузове, так что приходилось крепко держаться за борта. Пленные молча, но с нескрываемой злобой смотрели на нас. В сравнении с ними, мы выглядели вооруженными бомжами, в лучшем случае – третьесортными боевиками. Отличные одежда и обувь, остатки качественного снаряжения, о которых нам оставалось только мечтать. А что у них было до поимки… Оснащение врагов просто в разы превосходит наше, сейчас они еще и пошли в наступление. Тяжело нам придется.
До Купянска оставалось совсем немного, когда на нас выскочили два джипа с бандеровцами. Они бы могли превратить нас в решето, но то ли хотели взять живыми ,то ли узнали, что мы везем пленных и пытались их отбить, стреляя мало и в основном по машине. Я и Серега отчаянно отстреливались, хотя каждую секунду рисковали выпасть за борт. Мой карабин был заряжен сплошь бронебойными патронами, против которых даже отличные западные бронежилеты не давали защиты. Очевидно, я подстрелил кого-то в одном из джипов, потому что он вскоре сбавил скорость и отстал. Второй, точнее это был внедорожный пикап, сблизился с нами метров до двадцати, так что я четко  видел лица врагов и похоже, собирался таранить. Два ВСУшника в кузове палили как бешеные. Я попал в одного и он исчез, но тут же левую руку сильно обожгло и карабин вылетел из рук на дорогу. Несколько секунд я сидел на дне кузова, глядя как рукав пропитывается кровью. Ощущение было такое, что к предплечью привязана палка, пальцы почти не шевелились. Серега был мертв, лежал ничком. Погиб и пленный парень. А вот женщина была жива. Она крыла меня матом безо всякого акцента  и пинала связанными ногами, целясь в лицо. В какой-то момент я рассмотрел ее внимательнее. Ей было пожалуй около тридцати, довольно худая и в общем-то небольшого роста. Черные волосы в крови и грязи, большой лоб, тонкий нос, глаза немного навыкат, полные чувственные губы. Такие выигрывают конкурсы  красоты и играют в сериалах главные роли, хотя как кажется, они злые и бездушные, не способные к сопереживанию и благородству. Да и физической красоты в них особо нет – сухие как воблы, взгляд надменный, отталкивающий.
Кое-как я вытащил маузер и начал отстреливаться, правда без особого результата. Тем не менее, пикап вскоре прекратил погоню и мы доехали до Купянска, передав пленную. Из всей группы выжил только я. Парень в кабине погиб, водитель Мироныч умер от ран, буквально через час после приезда. Купянск вскоре сдали, но меня успели вывезти и отправить в госпиталь.
Васькина любовница и пленная хохлушка невероятно похожи. Шалагина лишь пожала плечами в ответ на мое предположение. Даже если она сбежала или ее обменяли, что ей делать в нашем городе и зачем связываться с простым рабочим, не имеющего никаких секретных знаний, связей и доступов.
Но я был практически уверен – ошибки быть не может, бывшая пленная приехала в наш город с какой-то целью, вероятно устроить диверсию. На большее она вряд ли способна, создавать шпионскую сеть не ее профиль. Но и в одиночку она вряд ли действует, должна быть какая-то поддержка.
Минутная взволнованность из-за теней прошлого, сменилась мрачной тоской. Раскапывая историю пистолета, могут выйти на эпизод со стрельбой и тут я получу на всю катушку. Правда сейчас, кажется, пронесло, но кто знает, что будет дальше.
Через несколько дней, меня «попросили» с работы, дескать я и покойный Васька нанесли большой ущерб репутации компании, стало меньше покупателей, упали прибыли. В кабинет набилось все местное начальство, «безопасники», разного рода шестерки и прихвостни. А вина была лишь в том, что я хорошо общался с погибшим. Когда прозвучала фраза «тебе лучше не упорствовать и никуда не обращаться», крыша поехала окончательно и я думал о том, как бы мне не сорваться и не наброситься на них. То, что их много, а я один, совершенно не пугало, максимум что они могли – бить в кладовке воришек. Даже в своем нынешнем состоянии справиться с ними не составило бы труда.
 Циничное унижение со стороны мелочных, подлых людей, было настолько нестерпимым, что отказывал разум. И эти сволочи, выгнав меня пинком под зад, будут жить припеваючи, как ни в чем ни бывало…
Подумалось о том, что была бы граната – не раздумывая подорвал бы весь этот гадюшник. Но гранаты не было. Только дикая ярость в глазах, заметив которую, постарались как можно скорее выпроводить меня за порог, по счастью, не обманув с расчетом.
Состояние было наверное таким, когда напиваются до потери сознания. Я шел как робот, куда глаза глядят. Как жить, что делать… Зачем вообще жить… Хорошо еще, что я один. Была бы семья, дома бы ожидал скандал. Жена бы стала ругаться, что я нигде не могу удержаться из-за своего характера, что от меня нет никакого проку, не могу стабильно содержать семью, дети смотрели бы на меня как на кусок дерьма, родственники и соседи злорадствовали  над несчастьем. Так что еще неплохо, что беда останется только со мной.
Так как я снимал квартиру с компанией студентов, обязательно появились бы свидетели моего состояния, чего совершенно не хотелось. То ли прогнать квартирантов из своей квартиры? С другой стороны, они ни в чем не виноваты. Когда успокоюсь, буду переживать, что испортил людям жизнь. Нет, выселять квартирантов не нужно.
Побродив по городу часа два, устав и замерзнув, я все же поплелся домой.
Итак, работы нет, денег тоже немного, злыдни торжествуют. На войне было как-то проще, по крайней мере двуногие крысы даже если и были, не слишком проявляли свое нутро. Уж очень рискованно, долго такие не жили. Не приходилось марать руки, но слышать о таких случаях доводилось. А здесь иначе, огромное количество обнаглевших от безнаказанности субъектов, ведут себя как хотят и пресечь их почти невозможно. После пребывания на войне, обстановка в тылу удручает. Трудно себя защитить законными способами, при малейшей несправедливости, руки сами тянутся к оружию.
Надо суметь успокоиться и не пороть горячку. Если посмотреть на все иначе, все не так уж плохо: работать могу, жилье есть, от голода не умираю. Содержать никого не надо, долгов нет. С ПТСРом тоже можно жить, главное не распалять себя.
Уже за полночь завалился спать, мне подумалось, что же хотела та хохлушка от Васьки, ведь явно она хотела его использовать, а он, когда понял  куда влип, застрелился. Не только из-за того. Но оно стало последней каплей.
 Сорвал ли он ее планы? Наверное нет, только несколько осложнил. В жизни мне не раз приходилось сталкиваться с опасными противниками, но тут все слишком серьезно. Помощи ждать не от кого. Чего доброго, меня еще шлепнут чтобы не мешался под ногами. Да и вообще… Коррупция, некомпетентность, самодурство. О них разобьется даже самый благой порыв.
А враг силен. Это не по кремлевскому официозу и не по околовоенным домыслам. И что хуже, он профессионален и невероятно мотивирован.  Сколько взорвано складов, сколько уничтожено людей и техники, мы узнаем еще нескоро. Мне снова хочется поучаствовать, пусть и в другой роли, вот только как это сделать? Найти след человека в огромном городе невероятно сложно, тем более когда ничего о нем не знаешь. А найдешь – что сделаешь? Попытаешься прикончить в темном углу? Этим разве что оборвешь путь к его замыслам, которые реализуют другие, совсем неизвестные люди. Нет, искать глупо. Лучше попытаться понять, чем был полезен Васька.
Спешить было некуда. Работы теперь нет, найду, конечно, но не сегодня. Студенты еще спали, не спеша на занятия, когда я покинул дом. На улице еще сумерки, но улицы полны людей, дороги забиты машинами, общественный транспорт наполнен под завязку. Школьники шумно идут в школу. Много пенсионеров, одни очень бодры, другие едва тащатся. Удивляются куда они спешат в такую рань, забывая о старческой бессоннице.
Как быстро пролетела жизнь! Вроде не так давно я сам спешил в школу, правда на окраине, среди гаражей, кустов, заборов и старых малоэтажных домов. Школа была обшарпанной и думалось в ней не о будущем, а о настоящем – тревога за плохие оценки, конфликты с местной шпаной, желание сбежать с уроков, почитать книгу, поиграть в настольную игру, выбраться в город, посмотреть как «по хорошему» живут люди.  Ведь где-то быть умным и воспитанным – нормально,  где право быть собой не надо отстаивать в драках, где общаться можно с кем хочешь, а не с теми, кого одобряют авторитетные гопники.
Теперь даже в тех краях, это кажется обыденностью, а нынешним школьникам я годен в отцы, но до сих пор думаю, что где-то живут по хорошему, так как писали в книгах: люди воспитанные и разносторонние, у них много интересов и друзей, есть любимая работа за которую хорошо платят, мужчины и женщины хорошо выглядят, дети послушны, жены не пилят мужей, а мужья не злословят о женах. Одним словом, параллельная реальность.
А я видел работу, которую ненавидишь или равнодушен, на нее ходишь только оттого, что за это хоть что-то платят, встречался с девушками с очень заурядной внешностью, скверными характерами и отсутствием всяческих мозгов и увлечений, ухлестывал за ними, потому что нужно было справлять свои половые нужды и преодолевать одиночество, а на лучших я не мог рассчитывать из-за отсутствия свободных денег, интересов и умения непринужденно общаться. Какие уж тут высокие материи. Женат я был очень недолго и не успел ничего понять, зато глядя за жизнью знакомых и родственников, стал шарахаться от брака как черт от ладана. Постоянные бытовые конфликты из-за нестыковок в характерах и воспитании, бытовых привычках и финансовых неурядиц. Семья ассоциировалась с какой-то повинностью, где муж и жена не близкие люди, а неукротимые противники, где дети тяжкая обуза, добивающие остатки душевного здоровья и выжимающие последние деньги.
Мне говорили, что я не прав и все иначе, а в таком восприятии винить следует себя. Может и так, но чем проверять, лучше избегать многих вещей совсем.
Я шел к дому где жил Васька, может это натолкнет на какие-то мысли. По работе он ни к чему доступа не имел. Это только в желтой прессе враги минируют местность кошельками  с тротилом, а посетителей кафе и столовых травят ужасным ядом, вызывающим бесплодие и импотенцию.
В реальности  все куда проще. Легче и эффективней поджечь трансформатор или повредить рельсу, никаких особых навыков или связей не потребуется. Медийный эффект, конечно, не такой большой, но практический результат  выше чем даже стрельба или взрыв в людном месте.
Добираться пришлось очень долго, по пути я изучал карту города. Дом Васьки был около железной дороги, за ней был авиационный завод. Казалось бы, вот они объекты для диверсий. Но это открытая информация, покойный не имел ни к тому, ни к другому отношения. Высматривать что-то из окна? Он бы не стал это делать, а сама хохлушка в квартире не бывала ни разу.
Может Васька имел каких-то знакомых, владеющих важной информацией? Но этого уже не узнать. А если их связь совсем не связана с диверсиями? Ведь могло быть и так, чувства – дело такое, никогда не знаешь кого они свяжут. Опять же не факт,  что были чувства, связь может иметь различную подоплеку.
Дом и дом. Старый, но вполне крепкий, их много таких по городу. Рядом ничего необычного. Несколько разных машин. Мешанина из подтаявшего снега и грязи. Обрюзгший мужик курит из окна. Пустая трата времени, я не сыщик, не замечаю ничего подозрительного или просто любопытного. Просто поболтался по городу безо всякого смысла.
Понемногу, я поплелся к остановке, до нее было минут пятнадцать, а то и больше хода.  Вокруг были старые, облезлые дома трех-четырех этажей, очевидно, довоенные. Мне такие всегда нравились, от их  дворов веяло каким-то спокойствием.  Незаметно для себя, я прошел облезлый угол дома, прочитав вывеску над неприметной дверью – парикмахерская «Елена». Именные названия, помнится, были популярны в пору моей юности, теперь такое не в моде, но периодически все же встречается. Как раз нужно подстричься, сильно оброс, все откладывал, жалко денег. Конечно, тут не сэкономишь, хозяева подобных мест – прожженные барыги, которые ради прибыли и родину врагу и душу дьяволу продадут,  за простую стрижку сдерут три шкуры.
Впрочем, в сетевой цирюльне или тем более барбершопе, попросят еще больше. За улыбку администратора, хороший ремонт, кулер с бесплатной водой, чванливого мастера в татуировках и брендовых шмотках.
Мысленно расставаясь с деньгами, я поднялся по облезлому, выщербленному крыльцу.
Открыл двери и остолбенел. Заломило в зубах, заболела раненая на войне рука. Передо мной стояла давешняя хохлушка со щеткой в руках.
Для нее встреча тоже была неожиданной, она растерялась.
Какое-то время мы внимательно смотрели друг на друга, а затем я обратил внимание на свое отражение в зеркале.  До этого казалось, что все не так плохо. Но теперь из зеркала смотрел мешковатый, довольно худой мужик в неопределенной одежде. На лице резко проступили скулы, в длинных взлохмаченных  волосах струилась седина, щетина не добавляла брутальности, а скорее делала похожим на деревенского алкаша. В глазах застыли усталость и грусть.
- Вот мы и встретились. Не ждала!? – я хотел произнести это с мрачной, пугающей торжественностью, но в горле пересохло, фраза прозвучало сдавленно и  неразборчиво.
Хохлушка сделала шаг назад, страха в ней не было, разве что некоторая растерянность.
- Не ждала. Закрой дверь, если ты мужик. Чтобы никто не помешал.
Настроена она явно решительно. И подготовка у нее наверняка хорошая, не просто же так она была в диверсионной группе. Мне будет трудно с ней справиться, даже нож не поможет.
Но медлит эта дама напрасно, чем больше времени будет болтать тем сильнее ослабнуть бдительность и готовность действовать. Психологически я ее раскачаю так, что все ее боевые навыки не удастся применить.
Дверь закрыта на замок. Отступления уже не будет. Возможно, моя жизнь пошла на минуты, а может и ее. Страха не было, я свое отбоялся. Не было и ненависти. Передо мной враг, но не такой с которым тотчас вступают в схватку. Интересно понять, что ею двигает. Ей, очевидно, тоже, иначе бы сразу кинулась.
- Ну и почему же ты не в доблестной российской армии? – насмешливо спросила хохлушка
- Гоняю таких как ты в тылу. – парировал я
- Тех, кто хочет жить свободно?
- Тех, кто хочет сменить хозяина. Дядю Вову на дядю Джо.
- Хорошо тебе промыли мозги.
Это приходилось слышать много раз, вот только есть одно «но» почему  кремлевский официоз для меня безвреден. Мои социалистические взгляды.   А власть у нас совсем не социалистическая. Я не борюсь с ней, только терплю, не питая даже малейшего уважения. Депутаты, чиновники, провластная пресса – они все, кто больше, кто меньше козлы и сволочи. То, что они говорят, в лучшем случае очевидные банальности, в худшем – ложь и передергивания. Еще хуже те, кто эту власть поддерживает, уверяя, что все просто замечательно.
При всем при этом, моих знаний достаточно для понимания того, что внешний враг, в данный момент грозит не столько власти, сколько физическому существованию даже не государства, а самого народа. На одной перекладине будут болтаться коммунисты и монархисты, либералы и националисты, просто потому что все они русские. Именно это и заставляет меня мириться с ненавистной «медвежьей» партией власти и воевать под командой ее функционеров.
- Я коммунист, промывать бесполезно.
- Потому что вообще нечего промывать. – последовал дерзкий выпад.
- А тебе есть? Ну будет твоя Украина, много ли тебе перепадет? За копейки ты работать не пойдешь, отвыкла. Богатый дядя тебя не подберет – у тебя мозги не на месте от войны. Только в наемники. Сдохнешь где-нибудь в Африке ни за что.
Она не перебила меня, но смотрела с непередаваемым смешением злобы и насмешки. Стояла прямо, не приближаясь, но и не отступая.
- Все сказал? А тебе самому что перепадет? Может хоть медаль дали что меня притащил тогда? Нет? Ты даже в наемники не попадешь, загнешься в нищете на обоссанном матрасе. Зато за Россию.
И рассмеялась в лицо.
- Ну допустим. Что это поменяет? Меня в жизни ничего не держит, смерть это конец страданий.  А ты боишься, ты хочешь жить. Хорошо выглядеть, жить не вприглядку, чтобы тебя любили…
Только этого не будет, ты уже сломалась, ты навсегда останешься на войне. Так кому хуже?
Вот это ее похоже, задело. Она подошла вплотную и будучи на полголовы ниже, уставилась на  меня снизу вверх.
- Ты ведь не выйдешь отсюда живым!
- Да пожалуйста! Когда по Африке или еще где будешь бегать – кричи «слава Украине». На самой Украине тебе только бичевать позволят после войны.
Ответа не было. Только злоба в глазах.
- Придет время – мы сбросим всех единороссов, всех барыг и наведем у себя порядок, а вы только будете по Европе бегать и жаловаться на жизнь.
- Тебя самого сбросят… - выдохнула хохлушка с яростью и бросилась на меня.
Вместо предполагаемой смертельной схватки, получилась мышиная возня. Схватив ее за руки, я вдруг понял, что она не владеет никакими приемами, а сил в ней ничтожно мало. К ненависти и бессильной злобе в глазах, добавились боль и обреченность. До поры она неплохо отыгрывала роли: матерой диверсантки, роковой женщины, просто яркой и независимой бунтарки.
Мне не раз попадались такие в жизни, им нельзя было отказать в харизме, но они не были – они казались. Питаясь чужими слабостями и ошибками, на фоне слабых и неудачливых, просто невезучих,  поднимали свое тщеславие до небес. Не зря я говорю, что стоит поверить в выдуманный мирок и он станет явью. Однако встреча с людьми, превосходящими их или не желавших вступать в негласное состязание, ломала их, возвращая с небес на землю.
Как я мог сразу этого не понять… Впрочем, надо попытаться вытрясти из нее информацию.
Силой посадив хохлушку на стул и крепко сжав ей запястья, я присел перед ней, опершись на колено. Выглядело это комично, будто рыцарь делает предложение руки и сердца прекрасной даме.
- Зачем ты сюда приехала?
Она довольно долго молчала, в глазах по-прежнему светилась злость. Я потерял надежду услышать ответ, но он все же прозвучал.
- Из-за денег. Тут спокойнее.
- Но ведь мы враги! Каждый день видеть врагов и никак не реагировать.
- Это несложно. Можно ненавидеть незаметно.
- Но как ты сбежала из плена?
- Отпустили. Только не спрашивай как, я женщина, угадай с одного раза.
Понятно как, дала какому-нибудь офицеру, ее не только отпустили, но наверное и документы выправили, вряд ли она в России нелегально. Все же как нелепа жизнь -просто за то что раскорячилась, вражескую военнослужащую не только избавили от ответственности, но и пустили на законных основаниях вглубь страны. Что уж говорить о настоящих шпионах и диверсантах.
- А Васька?
Взгляд хохлушки стал задумчивым, она посмотрела на меня с некоторым удивлением.
- А что с ним?
- Ты серьезно? – только и смог выдавить я
- Да, где он?
Ну тут уже пусть не прикидывается.
- Застрелился.
Не прикидывается, аж вздрогнула от неожиданности.
- Если не врешь, это ужасно. Очень зря. Он запутался в жизни, проблемы дома, отношения со мной, что-то со здоровьем. Но оно того не стоило, это не повод умирать.
- Он знал кто ты?
- Нет, ну вернее сказать, не знал, что я служила в ВСУ.
А я развивал целые теории про сети шпионов, диверсии и вражеское подполье. Беспринципная хохлушка, которая хоть и патриотка своей страны, вон даже воевала, но своя хата все равно с краю. Она даже себе в этом не хотела признаваться и когда пришлось это сделать, случился нервный срыв. Все просто, ей действительно, в глубине души хотелось вкусно есть, сладко спать, ощущать любовь, заботу и безопасность. Это оказалось куда важнее патриотизма и готовности идти на лишения. Васька здесь трагическое, но совершенно случайное звено.
Привязанность к семье, невозможность пойти на разрыв, чувство вины за измены и ощущение себя плохим мужем и отцом, на фоне пренебрежительного, возможно и грубого отношения к нему дома и на работе, толкнули Ваську к роковому поступку. Не буду осуждать, он нашел тот выход, который оказался доступен.
Что мне сделать с этой хохлушкой? Прикончить? Но сколько их таких вокруг и что это поменяет…
Сдать в полицию? Почти наверняка ее вскоре отпустят, в крайнем случае посидит в лагере для пленных. Если за ней нет особых преступлений, то судить не будут.
Придется уйти ни с чем. Я отпустил ее запястья и взял за кисти рук, на сей раз не крепко.
- Открой мне дверь.
Хохлушка молча повиновалась. Не прощаясь, я шагнул за порог.
Погода испортилась. Небо заволокло тучами, посыпалась снежная крупка. Холодная пустота проникла внутрь. Я слишком зажился, но в отличии от Васьки, едва ли спущу курок или сделаю нечто подобное. Самое страшное в жизни – пройти ее до конца, испытывая адскую боль от ощущения собственной никчемности. И похоже именно это меня и ждет.