Теперь его здесь нет

В довольно тихий час начала лета,
При аристократических друзьях,
Он брал за фильтр остаток сигареты
И… ёжился, выкуривая страх.
При нём была потёртая гитарка,
Под ним – несовременный венский стул,
В сторонке на столе бутылка старки
И две по сто, одну уже махнул.
А по углам – шкафы… Там жались книги,
Между собою склеившись давно…
Но не до книг. Ведь славушки на пике
Есть только блюз да крепкое вино.
А за окном, иною верой полнясь,
Гудел обманный мир до хрипоты…

«О чём ты, Майк!.. Одумайся!.. Опомнись!..
Куда ты прёшь?.. В своём уме ли ты?..» –
Ему друзья-соратники шептали
Всё в заурядных ритмах во дворах. –
«Не дотянуться. Поздно. Опоздали.
У них – полёт души, у нас… – размах».

В довольно тихий час начала лета,
Бренча свои прокуренные дни,
По литере, по строчке, по куплету
Вытягивал он очерки свои.
И дураки его свободных песен,
Всё время прячась в злачных закутках,
Творили смысл любви, вина и кресел
И не сводили взора с потолка.
В мечтательных вечерних возлежаньях,
Проваливаясь в кукольные сны,
Он хавал рок до точных подражаний,
До русских слов, что горечью вкусны.
Но как легко сошёл он с этой тверди,
Включив уход затылком о косяк…
А мимо шли, неслись, не видя смерти,
Вцепившись в свой наточенный тесак,
Полки инертных…

В питерской квартирке,
Что где-то с краю, около луны,
Лежит бельё, отложенное к стирке…
А честный бог выдумывает сны.