Бальмонт, как ему помогали только евреи. Огонь

Отрывок из статьи-исследования К. АЗАДОВСКИЙ
«Глаза Юдифи»: Бальмонт и еврейство"
 Полная статья здесь
В конце апреля 1935 года, прилагая к своему письму А.А. Полякову1 заметку, предназначенную для печати в газете «Последние новости» (в связи с предстоящим 13 мая в Париже творческим вечером Бальмонта2), поэт, отмечая основные вехи своего духовного пути, между прочим указывает:

Моя любовь к евреям и Библии (с детства и до 1925-го года). — Разочарование в евреях, ненависть к Библии (несколько лет). — Мой наивно-сентиментальный монархизм (1920—1934). — Резкий перелом в душе: исцеление от чудовищной язвы антисемитизма…3

«…Я полюбил все народы земли в их первотворчестве», — писал он, например, Д.Н. Анучину (известному антропологу и географу) во время своего кругосветного путешествия в 1912 году 26. «Каждый народ должен расцвести своим цветом, — объясняет он Шошане 31 августа, — и расцветает, если соседние народы его не задавят. Каждый народ есть Божий народ и избранный, и вестник своего бога, и вестник единого нашего Бога, которому любо Разнообразие, а нам, разным, Он вселяет в душу убеждение, что только мы — избранники, что только я — любимец». Таким образом, Бальмонт проповедует не избранничество одного, а избранничество каждого. Особой заслугой еврейства является для него не столько индивидуальное, сколько общее, общечеловеческое. «В том и достоинство великое еврея, что он сумел, будучи таким резко очерченным в национальном, стать общечеловеческим. В его обращении к Богу он ближе всех подходит к Богу и всех прямее. И в том — его высокое избранничество» (31 августа).

И снова (в том же письме) — пылкие признания поэта в любви к евреям.

Я знал многих евреев в моей жизни. Мне много сделали вреда и причинили боли — русские и англичане, и французы, но заметьте, никогда ни один еврей не обидел меня за всю мою жизнь, и я видел от евреев только добро, ласку и внимание, и любовь, и страстную любовь. Больше того. В эти проклятые беженские годы я, верно, давно умер бы с голоду или отчаяния, если бы неоднократно именно еврей и еврей не пришли ко мне братски и не помогли. До смерти я буду благословлять такую способность еврейского сердца.

«Высокая радость для меня — отношение евреев ко мне. Наше чувство взаимно. Я всегда любил, что в них столько огня. И они чувствуют, что я — огненный» (письмо от 13 августа).

И еще одно обстоятельство: не имея постоянного источника дохода, вынужденный существовать на свой литературный заработок, Бальмонт, как и Шмелев, с растущим раздражением относился к издателям и редакторам (многие из них были евреями) крупных русских газет и журналов. В его письмах к Шмелеву проскальзывают такие, например, нотки: «Дорогой, Вы знаете, как много мне дала эта Ваша мученическая книга [речь идет о повести “Солнце мертвых”. — К.А.]. Мы еще на досуге, Вы и я, придумаем хороший шахматный ход, чтобы и сокрушить, и одурачить тут скверное жидовье» [имеются в виду магнаты литературно-издательского мира в русском зарубежье, не желавшие издавать Шмелева. — К.А.] (письмо от 4 июля 1929 года) 59.

Тем не менее невозможно видеть в Бальмонте приверженца антисемитских взглядов. В отличие от Шмелева, Бальмонт не был идеологом, убежденным сторонником какой-либо определенной «доктрины». Он всегда оставался поэтом, прихотливо-изменчивым в своих пристрастиях. Суждения, подобные цитированным словам из письма к Шмелеву, носят случайный, неизменно эмоциональный характер. Кроме того, Бальмонт легко поддавался влияниям. Чувство к Шошане Авивит до предела обострило в нем тяготение к еврейству; общение со Шмелевым подталкивало его к антисемитским высказываниям.

Подытоживая, можно сказать, что непостоянство и «переменчивость», свойственные Бальмонту на всех этапах его жизненного пути, отличают и его отношение к еврейству. Поэт тяготел то к юдофильству, то к юдофобству, но его позиция в целом оставалась подвижной, колеблющейся. Можно говорить — и в том, и в другом случае — лишь о мимолетных настроениях Бальмонта, но никоим образом не о его внутренних убеждениях.