Часовщик

Тиканье было звуком его вселенной. Не громким, навязчивым, а фоновым, как биение собственного сердца. Леонтий знал, что каждый механизм — это диалог. Шестерёнка говорит с трибом, анкер виляет хвостом, как пёс, баланс качается в строгом ритме. Чтобы их услышать, нужно было замереть. Но не во сне. В абсолютном, кристальном бодрствовании.

Именно в этом состоянии он и жил десять часов в день, склонившись над столом с лупой в глазу. Мир за стеклом мастерской превращался в размытое пятно. Суета, шум, спешка — всё это было несовершенным, сбившимся с ритма механизмом. Его же микрокосм был идеален.

Дома была Марина. И тишина. Не та, наполненная смыслом тишина мастерской, а густая, тяжёлая, как вата. Они ели ужин, смотрели сериалы, где люди страдали ярко и громко. Говорили о счётчиках, о родителях, о том, что нужно купить новый коврик в прихожую. Леонтий чувствовал, как его бодрствование, острое и ясное днём, к вечеру растворяется в полусне. Он физически присутствовал, но внутренне — отключался. Ленился. Не потому что не любил. Просто любовь казалась ему не деятельностью, а гаванью, где можно наконец остановиться.

— Ты меня не слышишь, — сказала Марина однажды вечером, не отрываясь от экрана.
— Что? — он вздрогнул, возвращаясь из мыслей о сложном механизме турбийона.
— Ничего, — она махнула рукой. Этот жест был страшнее крика. Это был жест капитуляции.

На следующий день в мастерскую принесли старинные карманные часы. Владелец, пожилой мужчина с грустными глазами, сказал: «Они остановились, когда умерла жена. Хотелось бы, чтобы снова шли». Часы были прекрасны и мертвы. Открыв заднюю крышку, Леонтий ахнул. Внутри была катастрофа. Ржавчина, спутанные пружины, застывшее масло. Это был не механизм, а труп часов. Восстановить казалось немыслимым. Но в глазах клиента он увидел то же, что иногда ловил в глазах Марины — тихую надежду, почти угасшую.

Он взялся за работу. Не как обычно, с готовым планом, а с отчаянием алхимика, пытающегося воскресить мертвеца. Каждую деталь нужно было очищать, изучать, почти уговаривать вернуться к жизни. Это требовало не просто бодрствования, а сверх-бодрствования. Он ловил себя на том, что думает об этих часах в метро, за едой, перед сном. Он начал видеть механизмы в самой жизни: ритм шагов прохожих, цикл смены зелени на деревьях за окном, даже паузы в разговорах с Мариной.

Он заметил, что она вздрагивает от звонка посуды. Что любит, когда окно на кухне приоткрыто, даже зимой. Что глубоко вдыхает запах дождя, но молчит об этом. Эти детали были как крошечные шестерёнки её внутреннего мира, которые он годами игнорировал, будучи занят лишь «главным механизмом» их совместного быта.

Однажды, моя чашку, он вдруг осознал парадокс. Он, часовщик, способный вдохнуть жизнь в ржавое железо, в собственной жизни пребывал в полусне. Он плодотворно творил здесь, в мастерской, и совершенно бесплодно — там, в самом главном. И иллюзия «разделения труда» рухнула. Если он не способен быть чутким здесь и сейчас, то его мастерство — всего лишь бегство.

Он не заговорил об этом громко. Он начал действовать. Перестал «отдыхать» у телевизора. Вместо этого он спрашивал. Не «как день?», а «что сегодня тебя удивило?». Слушал, не думая о своём ответе или о недоделанном анкере. Просто слушал, как вслушивается в тиканье нового механизма. Он принёс домой маленький кактус и поставил на её стол — не к празднику, а просто так, потому что вспомнил, что она однажды сказала, что у них нет ничего живого на кухне. Это было крошечное, почти неловкое действие. Но оно требовало внимания.

Марина сначала смотрела на него с настороженностью, как на вышедший из строя прибор. Потом с недоумением. А потом в её тишине появились новые оттенки — не тяжёлые паузы, а задумчивые, живые.

Старинные часы оживали. Очищенная, смазанная пружина напряглась. Шестерёнки встали на свои места. Леонтий установил стрелки и осторожно завёл механизм. Он качнулся, замер на миг… и пошёл. Тихое, уверенное тик-так наполнило мастерскую. Это была не просто работа. Это было чудо.

В тот вечер он пришёл домой раньше. Марина что-то резала на кухне, её спина была напряжена.
— Знаешь, — сказал он, останавливаясь в дверях, — сегодня я оживил часы, которые остановились много лет назад. Клиент сказал, они остановились вместе с любовью.
Она обернулась. В руках у неё был перец, ярко-красный, как рубин.
— И что? Они снова пошли?
— Пошли. Но я понял кое-что. — Он сделал шаг вперёд. — Оживить можно только то, что не уничтожено до конца. Нужно просто… перестать бояться тратить на это время. Перестать быть пассивным.
Он подошёл, взял у неё из рук нож и доску, закончил резать перец. Нежно, точно, соблюдая её, незнакомый ему раньше, ритм.
— Прости, — сказал он тихо, глядя на её пальцы, а не в глаза. — Я так долго спал наяву.

Марина не ответила. Она прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке. Это было не прощение. Это было пробуждение. Общее. В её прикосновении не было былой усталой капитуляции. В нём была энергия, бдительность, интерес. В нём была деятельность.

И Леонтий понял, что искусство любить — это не создание идеального, застеклённого микрокосма для двоих. Это мужество каждый день, без выходных, с бодрствующим сердцем и чуткими руками, заниматься починкой общего, вечно живого, вечно ломающегося времени. Тихо, но неустанно. Шестерёнка к шестерёнке. Слово к слову. Взгляд к взгляду.