Монолог старого дома, который скоро снесут

Кирпичный струп, крещеный ветрами,
Стою в кольце таких же серых ран.
Во мне промозглый воздух пополам
С дыханием прокуренных туманов.

Штукатурка — шелуха. Знаю все щели, маршруты сквозняков.
Здесь правда не в сводках. Она — в подъездных шрамах.
Там углем, мелом, шариковой синевой:
«Здесь был Сашка», «Лена шлюха», «Смерть ментам!»
А глубже — выцарапано тоской по дну:
«Правда только здесь». Точка. Приговор тому, что — там.

В подъездах, пахнущих кошачьей мочой и тленью,
Где время капало с потолка желтизной,
Теплилась жизнь, не вписанная в отчеты:
В углу, на третьем, целовались пьяной слизью губ,
Их поспешный стон был искренней молитвы.
На пятом, в нише, где темно, как в утробе,
Игла искала вены, вход в иные своды.
А в клетке лестничной, под лестницей, где ведра,
От жены прятался алкоголик, жег свой паек тишины.
Я впитывал всё: соленый пот, блевотину,
Медовый дым анаши, перегар дешевого вина.

Мне не снились палаццо. Мой удел коробка.
Но в моих бетонных венах соки и крики.
Я карта горя, нарисованная в обшарпанных клетках,
Календарь зим, отсчитывающий циклы.

Скоро придут. Не люди силы. Холодные, ровные.
С металлическим биением сердца в груди.
И будут бить не в стены, а в основы:
В ту правду подъездов, что во мне взрастили.

Они снесут меня. Распылят в пыль и щебень.
И вырастет здесь что-то гладкое, из стекла и стали.
Где не будет прокуренных тайн, где нечем будет дышать,
Где правду на стенах уже никто не напишет.
И только ветер, тот самый, с севера,
Будет выть в пустотах, вспоминая сквозь новые стены
Запах голой юности, страха, гнева
И ту единственную правду в углу, у мусоропровода.