Она страдала ровно триста шестьдесят девять дней

Она страдала ровно триста
шестьдесят девять дней,
Считала тени на стене и утро без
людей.
Её глаза не плакали,
Когда внутри метель, не больно, а
пусто давно.
Но дни стекали, как песок,
Она училась жить без слов,
И боль вдруг стала, как наряд.

Она страдала не крича,
Лишь тихо плыла по судьбе,
И если Бог спросил бы: «Зачем?»
Она бы шепнула: «Любя».
Она страдала ровно триста
шестьдесят девять дней.
В последнюю ночь шел дождь,
мягкий, как её голос.
Капли стучали по стеклу,
А она смотрела туда, где небо
сливалось с землёй.

Комната дышала письмами,
книгами,
запахом жасмина и несказанных
слов.
Она улыбнулась впервые без
боли,
и тихо прошептала: «Теперь можно…»

Свет коснулся её лица,
словно утро знало, что пора.
И когда дождь стих,
всё вокруг стало незначительным.

В её груди стучал последний чей-то
смех,
Что стал уже не памятью, лишь
эхом голосов.

Она глядела в потолок, там
плавали годы жизни в ожидании.

А потом — только белый свет,
растворяющий чернила и тень.
И если прислушаться,
можно услышать, как её душа
идёт босиком по небу,
оставляя за собой
след из тишины и нежности.
Она ушла туда,
где больше не считают дни.