Сгорая в небесах часть 11 Болью залатать раны

Комната была камерой. Небольшой квадрат с приглушённым светом, исходящим от панели в потолке. Всё прикручено к полу: кровать с тонким матрасом, стул, раковина, унитаз без крышки. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы на что-то намекнуть. Воздух пах антисептиком и статической пустотой.

Рия сидела на краю кровати, в той же позе, что и в «аквариуме»: спина прямая, руки на коленях, взгляд прикован к голому полу перед её тапочками. Она не отреагировала на скрип двери, на его шаги. Она была погружена в глухое, беспросветное ничто.

— Рия, — его голос сорвался, прозвучав хриплым шёпотом в гробовой тишине комнаты.

Никакой реакции. Она могла быть восковой фигурой.

Макс сделал шаг внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь. Он сбросил рюкзак, подошёл ближе, опустился на корточки перед ней, стараясь попасть в поле её зрения.
—Рия, это я. Макс.

Её глаза медленно, с задержкой, будто тяжёлые шторы, поднялись на него. Серые, плоские, бездонные. В них не было ни любопытства, ни страха, ни отвращения. Было отсутствие. Он смотрел в них и видел только собственное искажённое отражение.

— Ты меня узнаёшь? — он с трудом выдавил слова. — Крыша. Чёрный змей. Ветер. Я приносил яблоки. Ты говорила, что метеоры красиво сгорают…

Он сыпал обрывками их истории, как заклинание, как молитву. Говорил о том, как она курила, глядя в закат. Как молчала. Как однажды сказала, что ветер чувствует, а мельницы — нет. Он вспоминал каждую мелочь, каждую крошечную деталь, которая делала её ею.

Она слушала. Или её мозг просто регистрировал звуковые колебания. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Когда он замолчал, задыхаясь от нахлынувшей боли и безнадёжности, в комнате повисла тишина, настолько плотная, что её можно было потрогать.

Отчаянье, острое и неистовое, подступило к горлу. Он не думал. Действовал инстинкт. Он протянул руку, чтобы коснуться её руки, лежавшей на колене. Просто коснуться. Чтобы хоть как-то до неё достучаться.

Его пальцы не успели дотронуться.

Её рука рванулась вверх с неестественной, змеиной быстротой. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы схватить.

Её пальцы впились в его запястье. Прикосновение было не человеческим — оно было обжигающим. Как раскалённый прут. Макс вскрикнул от неожиданности и боли. Он попытался вырваться, но её хватка была железной.

И тогда он увидел. От точки соприкосновения их кож по её руке поползла волна красноты. Не просто красноты — это было свечение, тусклое, багровое, как раскалённый металл. Жар исходил от неё физической волной, ударив в лицо. Воздух затрещал, запахло палёной кожей и озоном.

В её глазах, всё таких же пустых, не было злобы. Не было намерения. Была лишь реакция. Автоматическая, оборонительная, как у железы, выпускающей яд. Её система, её «прошивка» идентифицировала контакт как угрозу и отвечала единственным известным ей способом — термическим ожогом.

— Рия, отпусти! Это я! — он закричал, сквозь боль пытаясь поймать её взгляд.

Она смотрела на место, где её пальцы впивались в его кожу, с лёгким, отстранённым любопытством. Как учёный, наблюдающий химическую реакцию в пробирке. Его боль, его паника не были для неё значимыми данными.

С силой, которой он сам от себя не ожидал, Макс дёрнул руку на себя. Её пальцы разжались. Он отпрянул, прижимая обожжённое запястье к груди. На коже уже проступали чёткие красные отпечатки её пальцев, пузырясь волдырями. Боль была адской.

Рия опустила руку обратно на колено. Свечение на её коже угасло, оставив после себя лишь лёгкую розовость, которая тоже быстро сошла. Она снова уставилась в пол, как будто ничего не произошло. Как будто она не обожгла его дотла одним прикосновением.

Макс стоял, согнувшись, сжимая зубы, чтобы не застонать. Слёзы от боли и полного, абсолютного краха всего застилали глаза. Это был не просто провал. Это была демонстрация. Её в нём не было. Они вырезали всё, что связывало её с миром, с чувствами, с ним. Оставили только оболочку и вшитый в неё инстинкт самоуничтожения при близком контакте.

Он посмотрел на её остриженную голову, на бесстрастный профиль, на руки, которые могли за минуту до этого испепелить его. И понял, что борется не с системой. Он борется с призраком. С тенью той девушки, которую любил. А тень нельзя спасти. Её можно только отпустить.

Но сдаться сейчас означало признать, что следователь был прав. Что всё это было ошибкой. А Макс не мог этого признать. Потому что тогда его собственная жизнь, вся его борьба, его сломанные рёбра и этот свежий ожог — всё это становилось бессмысленным.

Он медленно выпрямился, игнорирующую пронзающую боль в руке. Он не уйдёт. Не сейчас. Он попробует в последний раз. Не словами. Слова здесь ничего не значили.