В моей комнате сумерки пьют тишину

В моей комнате сумерки пьют тишину,
и жасминовый запах дрожит на ветру.
Он вплетается в память худую, как нить,
что уже не способна ни греть, ни забыть.

Я иду меж теней, где шуршит пустота,
где когда-то смеялась живая мечта.
Но теперь её голос рассеялся в ноль,
словно в старой раме осыпалась пыль.

И тоска опускается рядом со мной,
тенью тех, кто однажды ушёл за чертой.
Я держусь за моменты — они холодны,
как случайно забытые кем-то цветы.

В моей комнате пахнет жасмином и тьмой,
и тоска, как дыхание, стоит над душой.
Я сижу и считаю минуты во мгле,
каждая как признание в давней вине.
Я бы вымыла все мысли до чистой строки,
но в углах оседают чужие шаги.

Их давно уже нет, но я слышу их звук —
эхо тех, кто когда-то был ближе, чем друг,
эхо тех, чей внезапный и хрупкий уход
разделил мою жизнь, как от ночи восход.

Я смотрю в потолок — там дрожит полумрак,
и в нём лица мелькают, как выцветший знак.
Я бы вырвала тени их из своих глаз,
тени как дым,
эти тени как прах.

Запах нежный жасмина так тонко звенит,
словно плачет за мной, словно шепчет: «Прости».
Он тревожит мне сердце, как тысяча слов,
что когда-то сорвались, не дойдя до умов.

И тоска, обнимая, зовёт по имени
тех, кого не вернуть,
тех, кого уже поздно.
Я иду как по льду, по воспоминаниям,
где трещины создали нас неосознанно.

Я пытаюсь собрать своё «счастье» по крупицам,
но оно рассыпается шёпотом птицы,
что ночами сидит на карнизе окна
и поёт глубиной прямо с самого дна.

И жасмин остаётся со мной до утра,
как единственный призрак, которому врать
о бессонных ночах невозможно теперь.
Он всё видит, как я запираюсь за дверью.

И пока утро не наступит, я тону в тишине,
но рассвет не спасает — он бледен и пуст,
он приносит лишь холод невысказанных чувств.
Он касается стен, но меня обойдёт,
словно знает, что свет для меня не живёт.

Я хватаюсь за воздух, как будто за шанс,
но сквозь пальцы уходит последний баланс
между «можно забыть» и «невозможно стереть»,
между тем, что отпустила, и тем, что уже не уберечь.

И жасмин всё лежит на усталой груди,
как напоминание: «Не уходи».
Я привычно сажусь у немого окна,
где от стекол дрожит одинокая мгла,
там, где мир отражается зыбким пятном,
в отражении — зеркало мёртвого дня.