Заика

Он говорил, запинаясь, как будто
голос в горле стоял, как солдат на посту.
И в каждом «п-прости» было больше испуга,
чем в чьём-то громком «люблю».

Он был как весна, не сумевшая раскрыться,
как письмо, что сожгли, не прочтя до конца.
И дрожали губы не от злобы, не срыва,
а от страха быть раной
в чужих голосах.

Он смеялся, когда его резали шуткой.
Он молчал, когда рвался на крик.
И никто не заметил,
что в этом нарушенном звуке
жил целый
невыговоренный
мир.

Любил и молчал.
Страдал и молчал.
Стыд обжигал его, как свеча.
Люди смеялись. Бог промолчал.
Он молча участвовал в чьих-то речах,

а ночью шептал, на бумаге, себе.
Без запинок. Без боли. Без взгляда.
Там был он собой. На тишинной мольбе.
И, возможно, там его кто-то ждал.

Он заика.
И каждое слово — как пуля,
что не вылетает,
а давит внутри.
И он молчит чаще, чем говорит.
Он куда-то спешит, будто опоздал.

Он заика.
И ты бы знал,
как это —
сто раз проговорить про себя
и сорваться на первом «п».
Как это не стыдно,
а горько.
Как это — жить на бегу от себя.

Он заика.
И в его паузах больше смысла,
чем в чьих-то речах без души.
Каждая буква говорит голосу: дыши,
дай нам выйти наружу,
пока мы не сожрали его изнутри…