Британский палимпсест. Некрополь живых форм

.







БРИТАНСКИЙ ПАЛИМПСЕСТ. НЕКРОПОЛЬ ЖИВЫХ ФОРМ


Михаил КУЗМИН

В романе старом мы с тобой читали
(Зовется он «Озерный Ланселот»),
Что есть страна под ровной гладью вод,
Которой люди даже не видали.
Лишь старики от прадедов слыхали,
Что там живёт особый, свой народ,
Что там есть стены, башни, ряд ворот,
Крутые горы, гаснущие дали...

Печали сердца, тающая сладость
Так крепко скрыты от людских очей.
Что им не видны ни печаль, ни радость,
Ни пламень трепетной души моей –

И кажется спокойной моря гладь
Там, где пучин должно бы избегать.


ДОНКАСТЕР. Озёрный Ланселот

Грааль не ищут –  ждут, как  поезда
На станции Лейксайд, по расписанью
Пернатого, озёрного преданья,
Что выпало из птичьего гнезда
До приговора Страшного суда,
Отложенного будто в оправданье,
Любого, даже скверного деянья
Во имя Слова, Бога и Креста.

Не в блеске лат, а в твидовом костюме,
Слегка потёртом на локтях, грядёт
Фальшивый век, бумажный Ланселот,
Смешав пространство веры с белым шумом
И с криком чаек призрачную даль…

Где «завтра» нет, там прошлого не жаль.


Валерий БРЮСОВ

Скала к скале; безмолвие пустыни;
Тоска ветров, и раскалённый сплин.
Меж надписей и праздничных картин
Хранит утёс два образа святыни.
То – демоны в объятиях. Один
Глядит на мир с надменностью гордыни;
Другой склонён, как падший властелин.
Внизу стихи, не стёртые доныне:

«Добро и зло – два брата и друзья.
Им общий путь, их жребий одинаков».
Неясен смысл клинообразных знаков.
Звенят порой признанья соловья;

Приходит тигр к подножию утёса.
Скала молчит. Ответам нет вопроса.

 
ОКСФОРД. Бычий брод

Всё тот-же мрачный колледж Магдалины,
Горгулий ряд глядит за бычий брод,
Где дым костров цыган из Темзы пьёт
Закатный плач прощаний журавлиных.
Не важен цвет и вязкость местной глины.
Смерть – черепки, а жизнь – теченье вод.
Латинский текст утрачен. Чей черёд
Анархию корней управить в длины?

Смешать в себе добро и зло, ответ
С вопросом, пустоту в душе – с тревогой.
Кто поводырь теперь – тьма или свет?
Что скрыла от ворот Крайст-Чёрч дорога?

Не ангелов, а братьев Райт полёт?
Что в пинтах эля мерят день и год…


Валериан БОРОДОЕВСКИЙ

Полет грачей над жнивьем опустелым
Медлительно спокоен и упрям;
Доверься тот невзгодам и ветрам,
Кто неистомным овладеет делом.
Клик торжества, привет собратьям смелым,
«Аминь, аминь» всклокоченным вождям…
Далекий путь готовится крылам,
Вознесенным к заоблачным пределам.

Так в синий день куда ни кину взгляд –
Везде сплетенья вижу чёрных кружев,
Один неутомимый вахтпарад!
Далёкая, вниманьем удосужив
Сонет грачам – прочтёшь ли между строк
Порыв любви, осиливший свой рок?


ДУВР. Коллекция открыток

Вид Белых скал – открытки редкой стиль,
И надпись на: «Поверь, здесь всё спокойно».
У берега рыбачьих лодок гниль,
Как память лет прошедших – многослойна.
В восточных доках вынужденный штиль.
Вновь где-то за Ла-Маншем зреют войны.
А здесь грачи на сотни мшистых миль,
И призраком становится покойник.

Шопен? Данстейбл? Не месса, а мотет?
Дочь пастора за чёрным фортепьяно.
Судьба слепа, как вечность и рассвет,
Пытающий стен крепостных изъяны.

Иллюзии печалей и штормов
Смывают цвет с кирпичных щёк домов.


Аделаида ГЕРЦЫК
.............................................Посв. Л. Г.

СВЕТИЛЬНИК

Крадусь вдоль стен с лампадою зажжённой,
Таюсь во мгле, безвестность возлюбив,
Страшусь, что ветра позднего порыв
Загасит слабый пламень, мне суждённый.
Как бледен голубой его извив!
Как мир огромен – тайною бездонной,
Над ним взметнувшись и его укрыв,
Чуть тлеет свет, величьем уязвлённый.

И вот рука, усталая, застыв,
В траву роняет светоч бесполезный.
И вспыхнет он на миг в ночи беззвездной,
Своим сиянием весь мир облив.

И вновь рука подъемлет и, лелея,
Несёт в тиши дыхание елея.


ЧЕСТЕР. Светильник

Пронизывающий декабрьский холод.
Плащ-сагум не спасёт от злых ветров.
Вощённые дощечки для стихов –
Большая редкость… А письмо – лишь повод
Вписать себя в скрижали городов,
В их вой ночной и в их звериный голод.
Пока фитиль светильника готов,
Быть избранным хранителем престолов.

И сам светильник – бог немых ночей,
Валлийских царств и варварских наречий.
Из римской славы выпав, стал ничей, –
Слезинкой медной в сумерках заречий.

Его поднявший – разве человек?
Хранитель Альф небесных и Омег.

 
Владимир ГИППИУС   

Когда ещё над синими морями
Мы верили в бессмертие своё, –
Какими мы дрожали жемчугами
Там наверху, где стынет бытиё!
Но кто-то в нас направил остриё,
Но кто-то нас пронзил в тоске лукавой, –
И мы теперь на вялом дне живём,
И мы теперь разлучены со славой.

Небесных сил мы ощутили нежность, –
Теперь мы кольца, брошенные вниз,
С тех игл, с тех пальцев. Здесь одна безбрежность
Широких волн, что с волнами слились  –

Такими же, что нас вокруг ласкают, –
Чуть тронут, чуть скользнут – и отбегают.


ПЕНМИНИДД. Сквозь дымку лет

Сквозь дымку лет – паденье Вавилона.
Сквозь память лет – легенд библейских стон.
Неявный след – бессилье Соломона.
Вчерашний след – почти забытый сон.
Прозрачный свет, зачем мне чтить законы?
Слепящий свет, о чём печаль икон?
Рассветов нет. Холодные циклоны
Мне шепчут: «Нет, не избежать полон

Всеядных бед, Стюартов и Тюдоров,
Грядущих бед стотысячной толпы,
Поверив в бред, в небесные столпы,
В опасный бред, оставленных соборов,

Когда волна теряет вздох и цвет,
И отпылал закат любви в ответ».


Максимилиан ВОЛОШИН

Равнина вод колышется широко,
Обведена серебряной каймой.
Мутится мысль, зубчатою стеной
Ступив на зыбь расплавленного тока.
Туманный день раскрыл златое око,
И бледный луч, расплесканный волной,
Скользит, дробясь над мутной глубиной, –
То колос дня от пажитей востока.

В волокнах льна златится бледный круг
Жемчужных туч, и солнце, как паук,
Дрожит в сетях алмазной паутины.

Вверх обрати ладони тонких рук  –
К истоку дня! Стань лилией долины,
Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!
 

СТОК-ОН-ТРЕНТ. Стокские обжиги

Огонь для глины, глина для огня!
Карьеры Хэнли – тяжкий оттиск Пирров.
В инертной массе дремлют формы мира,
Немой восторг и заблужденья дня.
«И создал Бог…», горящего… меня!
Раздул мехами дух во мне и лиру,
Дал в руки прах и Книгу Бытия,
С украшенной гербом мечты порфирой.

Пусть старомодный слог давно не мёд,
Я – тот гончар, что у своей кружалы,
Творя рассвет, ликует и поёт
В начале всех времён и всех печалей!

Грех – не гордыня – скол и пережог.
В том, что не смог, поник, не превозмог.




НЕКРОПОЛЬ ЖИВЫХ ФОРМ
почему прошлое нельзя оставить в покое

Вся история искусства, если отбросить сентиментальные сказки о непрерывном прогрессе и вдохновенном парении духа, есть не что иное, как затяжная, изнурительная и великолепная дуэль настоящего с прошлым за право диктовать условия будущему, поединок, в котором каждое новое поколение творцов, вместо того чтобы смиренно склонить голову перед алтарём предшественников, вынуждено с остервенением вступать с ними в схватку, оспаривая не их величие – оно, как правило, неоспоримо, –  а их монополию на истину, на язык, на сам способ видения мира, поскольку только через это соревнование, через это почти кощунственное «переписывание» канона и рождается подлинная культурная память, вызревает то, что с известной долей риска можно назвать пророческим видением, то есть способностью угадывать в узоре старых форм контуры тех, что только должны прийти им на смену. Именно в этом ключе следует рассматривать вторую часть «Британского палимпсеста», представляющего собой не мирный диалог эпох, а напряжённый, полемический обмен выпадами через столетие, когда современный поэт, подобно самонадеянному претенденту, вызывает на дуэль весь цвет русского Серебряного века, предлагая в секунданты –  и в судьи –  призраков английской истории и топографии, тем самым переводя спор из плоскости чистой эстетики в плоскость культурной онтологии, когда каждый сонет становится попыткой ответить на главный вопрос: кому принадлежит прошлое и, следовательно, кому открыта дорога в будущее?

Возьмём для примера сонет Михаила Кузмина «В романе старом мы с тобой читали…». Это типичный для его ранней поэзии текст, в котором ироничная стилизация под старинный роман («Озерный Ланселот») служит изящным каркасом для грустно-игривой метафизики: описание сказочной подводной страны становится аллегорией скрытой, непроницаемой для чужих взглядов внутренней жизни. Сонет изыскан, музыкален и абсолютно самодостаточен; он существует в своём собственном, условно-эстетизированном времени. Ответ Леонида Фокина «Донкастер. Озерный Ланселот» – это не продолжение, а радикальная деконструкция этой самодостаточности. Он переносит миф о Ланселоте и Граале из пространства литературной игры в пространство британской повседневности –  на станцию «Лейксайд», в «твидовый костюм, слегка потёртый на локтях». Грааль здесь «не ищут –  ждут, как поезда», а сам Ланселот становится «бумажным», порождением «фальшивого века», смешавшего «пространство веры с белым шумом». Фокин оспаривает у Кузмина право на красивую тайну, переводя её в регистр культурной ностальгии и исторической утраты. Это не диалог, а вызов: твоя утончённая мечта, говорит современный поэт, была предвестием нашей постисторической, «бумажной» реальности, где прошлое не героический миф, а предмет безнадёжного и слегка циничного ожидания на захудалой станции.

Ещё более жёсткой полемикой является пара Валерий Брюсов –  Леонид Фокин. Брюсовский сонет «Скала к скале…» –  монументальное, почти скульптурное полотно, на котором «демоны в объятиях» и клинопись провозглашают мистическое тождество добра и зла. Это поэзия манифеста, поэзия воли, пытающаяся ухватить вечные, вневременные законы бытия в суровом, пустынном пейзаже. Фокин в «Оксфорде. Бычий брод» отвечает на этот громогласный пафос скептической, почти бытовой констатацией распада. «Латинский текст утрачен», –  заявляет он, глядя на тех же «горгулий» колледжа Магдалины. Вечный вопрос о добре и зле низводится до дилеммы «Кто поводырь теперь – тьма или свет?», растворённой в конкретике оксфордской жизни: «Что в пинтах эля мерят день и год…». Брюсов верил в силу Знака, в прочность клинописи на скале. Фокин видит «черепки» и «теченье вод». Его ответ – это не опровержение брюсовской идеи, а констатация краха того языка, того дискурса, на котором она могла быть высказана. Прошлое (в лице Брюсова) говорило на языке вечных истин; настоящее (в лице Фокина) вынуждено говорить на языке утрат и культурных обломков.

Цикл демонстрирует, что современность соревнуется с прошлым не силой таланта, а правом на интерпретацию. Она оспаривает у Серебряного века его ключевые символы, его оптику, его интонацию, помещая их в чуждый, «британский» контекст, где они трескаются, тускнеют или приобретают новый, часто горький смысл. Когда Аделаида Герцык пишет о хрупком «Светильнике» души, который «чуть тлеет» в бездонном мире, – это трагически-возвышенный образ духовного стоицизма. Фокин в «Честере. Светильник» превращает этот символ в конкретный артефакт «валлийских царств и варварских наречий», «слезинку медную в сумерках», связывая его не с личным подвигом веры, а с распадом империи («Из римской славы выпав, стал ничей»). Личное усилие героини Герцык у Фокина становится частью общего исторического коллапса.

Таким образом, вторая часть «Британского палимпсеста» предстаёт не ностальгическим путешествием, а полем культурной битвы. Настоящее, вооружённое иронией, исторической конкретикой и чувством экзистенциальной исчерпанности, ведёт тяжбу с прошлым, вооружённым верой в Вечное, в Символ, в мощь эстетического жеста. И в этой тяжбе, как ни парадоксально, и рождается подлинная культурная память – не как поклонение мумиям, а как честный, болезненный, творческий спор. И именно из этого спора, из этой «дуэли с тенью», может прорасти то самое «пророческое видение», потому что будущее всегда принадлежит не тому, кто слепо чтит прошлое, а тому, кто осмеливается с ним спорить, переписывать его заново, находя в его руинах –  как Фокин в «Стокских обжигах» – и новый материал, и новую, обожжённую в огне истории, форму для своего неуёмного и одинокого пения.







.