Лимонадный Джо

Он начинался — мальчик под войной,
Десятый год, немецкий сапог.
Село дышало страхом и золой,
И мир входил в него через порог.

Он был не выбран — просто был рождён
В эпохе, где судьбу кроили грубо.
На лбу — пятно, как личный горизонт,
И жизнь с него читалась, как по клубу.

Его потом назвали — Меченый,
Словно ответ, поставленный в вопрос.
Но в детстве — просто сын земли крестьянской,
Где страх и хлеб делили тот же рост.

В той тишине, где не было вины,
Где выжить — значит молча научиться,
Рос человек для будущей страны,
Которой суждено — не сохраниться.

Он шёл наверх — не против и не «за»,
А ровно так, как требовал устав.
Улыбка — мягче, чем у образца,
И голос — тише, чем у старых прав.

Ставрополь видел в нём не вождя —
Удобный профиль, правильный изгиб.
Ему доверили считать стада,
И Брежнев хмыкнул: «Царь овец» — и влип.

Он не ломал — он бережно хранил
Все формы, где давно не было смысла.
И если брал — то «впрок», «по-человечьи»,
За что прозвали: Мишка-пакет — без свиста.

Он брал не власть — он брал одобренье,
Пакет — как знак взаимных тишин.
Система любит не вдохновенье,
А тех, кто встроен и незаметно чин.

Его тянули вверх, как тянут лифт,
Где кнопки жмут давно без пассажиров.
Он был не хищник — он был шрифт
В отчётах, резолюциях и сводках мира.

И если кто-то падал — он молчал,
Считая паузу важнейшим жестом.
Так вырастает тот, кто не мешал,
И стал однажды главным интересом.

Он был своим — без резких слов и поз.
Без культа, без идей, без биографии.
И в этом — главный кадровый курьёз:
Так власть готовит собственную автографию.

Он вышел к микрофону — и пошло:
Потоки фраз, как тёплый майский дождь.
В них было всё — и «надо», и «должно»,
Но между строчек пряталась лишь дрожь.

Он говорил о свободе — долго, вслух,
Как будто слово может стать станком.
Так появился Говорун вокруг,
И Мишка-Говорун — почти икон.

Он обещал ускорить ход времён,
Не трогая ни цен, ни оснований.
И НТП шагал в его район
По спискам, графикам и совещаниям.

Он чистил социализм от ржавых пятен,
От культа, лжи, от старческих обид.
Но строй стоял, как дом без перекладин,
Где каждый шаг — уже гремящий вид.

Гласность пришла — и воздух стал густым,
Заговорили все, но не друг с другом.
Цензура пала — стало слишком слышно
Как треск идёт по скрытым всем подпругам.

Он стал Демократизатором страны,
Где демократия искала пол.
Свобода выросла быстрей весны,
Но хлеб исчез, и опустел прилавок, стол.

Он реформировал — не до конца,
Боясь сорвать привычный механизм.
Цены — табу. Кредиты — без лица.
И половинчат стал сам оптимизм.

Партийный дом он тронул, но слегка,
Считая: «Это временно, потом…»
А дом ответил трещиной у лба
И рухнул не сегодня — но при нём.

Он говорил всё чаще — и длинней,
Как будто речь могла спасти момент.
Но власть — не стенограмма идей,
А точка, где слова кончают свет.

Он вдруг решил: беда — от лишних грамм,
И трезвость станет нравственным щитом.
Так вышел в свет Лимонадный Джо — без драм,
С минеральной правдой и сухим ртом.

Виноград — под нож. Заводы — в пыль.
Стакан — как компромат, бутылка — грех.
Страна ушла в одеколон и быль,
А пили — больше, только без утех.

Его крестили: Минеральный секретарь,
Как будто жажду можно издать указом.
Он путал следствие и календарь,
И лечил эпоху жёстким спазмом.

Пока внутри — дефицит и злой смешок,
Снаружи — вспышки, фраки, рукопожатья.
На глобусе он выглядел свежо,
Так появился просто — Глобус — без проклятий.

На Западе — улыбка до ушей,
Там он был ласковым и внятным — Горби.
Ему вручали мир в виде речей,
А он вручал страну — без упаковки.

Республики считали свой баланс,
Языки — ножи, границы — наспех.
Он всё ещё искал компромиссный шанс,
Когда уже делили дом на части.

Кричали снизу: «Мишка, дай порулить!»
И он отдал — не зная, что навек.
История не любит уступить
Там, где штурвал — последний человек.

И в этот гул, в декабрьский холод,
Когда флаг опускался, как итог,
Он выключил страну — и сразу в глобус,
В эфир, где CNN зажёг итог.

Он говорил спокойно, без надрыва,
Как будто это — просто переход.
Но где-то между «мир» и «перспектива»
Заканчивался целый народ.

Когда страна ушла из-под ног,
Он остался — без трона, без зала.
История выдала долгий срок
Тем, кого она не забрала.

Он сразу говорил — не своим,
А тем, кто смотрел через океан.
Как будто прошлое стало иным,
Лишь стоило сменить экран.

Потом была реклама — легко,
Пицца, чемодан, вокзальный свет.
Он шёл по миру, как по стеклу,
Где родины больше нет.

Награды сыпались, как снег:
Мир, граммофон, аплодисмент.
Он стал персонажем чужих коллег,
И сказкой про прошлый момент.

Он читал про волка и про Петю,
Пел романсы — тихо, всерьёз.
Любовь пережила столетие,
А государство — не перенеслось.

На выборах — цифра, почти тень,
Полпроцента — как приговор.
Между именами, не в первый день,
Он понял масштаб своих слов.

Он жил дольше всех, кто был до него,
Царей, вождей, генеральных лиц.
Как будто смотрел издалёка на то,
Что рушится без границ.

И не было в этом ни кары, ни зла —
Лишь странный исторический жест:
Человек пережил государство,
Но не смог пережить его крест.

Так кончилась эта глава —
Не взрывом, не громом, не криком.
А тихой строкой: «Он хотел как лучше»,
И паузой — между мирами и мигом.




25 декабря 1991 года — отставка М. С. Горбачёва с поста президента СССР.


Михаил Сергеевич Горбачёв — человек, который хотел как лучше, но получилось как всегда!